Никому о нас не говори

Как и этой Ане. Такие испуганные глаза у нее. Смотрит на меня с таким выражением, словно видит перед собой дьявола. И выглядит она каждый раз так, будто бы сейчас в обморок упадет. Мышь перепуганная. А может, просто хорошая актриса. Но ведь ее же кто-то запихнул тогда в нашу раздевалку голой? Или она сама все подстроила? Я параноик? Знал бы, ни за что не подошел бы к этой Ане. Я думал, что эта симпатичная блондинка просто на меня запала.

Я сижу в машине, стучу пальцами по рулю и смотрю перед собой на темнеющее от наползающих туч небо над развалинами складов. Да, я параноик. Засуетился, зассал, задергался. Мне нужно успокоиться. Похоже, эта девица действительно по глупой случайности оказалась у нас в клубе. Тогда ей просто повезло. Судя по рассказу, тогда она попала на дежурство нашего Пахома, сердобольного уголовника с тремя отсидками. Он то котят притащит, то щенков подкармливает. Лучше бы он на этом и остановился. А он притащил эту…

Теперь у меня могут быть проблемы. Если Аня хоть где-то откроет свой рот, то слухи разлетятся со скоростью света. Мне это ни к чему. Осталось всего несколько боев. И я буду свободен. От всех и всего. От своей семейки и, главное, от своего конченого отца.

Злость тут же расползается в груди, а пальцы сжимают руль до боли в костяшках. Из-за этой приставучей девки все может пойти не по плану. И именно она вырастает как из-под земли перед капотом моей тачки. Усмехаюсь. Все-таки пришла. Не решилась идти с доносом к декану. А я думал, что после нашего общения в коридоре цокольного этажа ее путь лежит прямо в отделение кардиологии. Там, в углу, у нее так стучало сердце, что я бы не удивился, если бы эта Аня брякнулась мне в ноги без сознания. Сейчас, прижав к груди свой рюкзак, она смотрит на меня огромными, широко расставленными глазами через лобовое стекло и, кажется, стала еще бледнее.

Я указываю подбородком на пассажирское сиденье рядом. Аня послушно семенит к двери машины.

– На! – Едва она садится рядом, я почти швыряю ей на колени телефон.

Вцепившись одной рукой в несчастный рюкзак, второй подхватывает свой мобильный, чуть не проскользнувший между коленями. Потом осторожно переводит на меня взгляд.

– Убедился, что я не вру? – спрашивает тихо.

– В то, что ты мне рассказывала, без доказательств мог поверить только тупой идиот, – хмыкаю я.

– Плеоназм, – вдруг еще тише проговаривает она.

– Чего? – переспрашиваю удивленно.

Аня молчит. Отводит взгляд на лобовое и поджимает бледные-пребледные губы. Теперь я смотрю на ее безмолвный профиль. Это молчание действует на нервы.

– Что ты сказала? Хватит мямлить.

Аня сразу же поворачивается ко мне лицом.

– Тупой идиот – это плеоназм, – вполголоса заявляет она и смотрит. Выжидательно моргает белесыми ресницами, а я свожу к переносице брови. И к чему это сейчас?

– Ну… – Аня сдавленно прокашливается, – избыточное уточнение, как масло масляное.

Я ошеломленно таращусь на нее. И не потому, что только что узнал о значении нового для себя слова. Что-то такое я все же припоминаю из школьной программы.

– Ты сейчас серьезно? Это что, твоя защитная реакция такая – умничать?

– Что? – Аня вжимается в сиденье.

– Рассказываешь о плеоназмах, сидя в тачке возле заброшенных складов, где в основном бомжи тусуются.

– Здесь центр города. Ты ведь не убьешь меня… – не то утверждая, не то спрашивая, произносит она.

Разглядываю Аню – кажется, Просветову, – сжавшуюся в комок, и хочется спросить, с какой вообще планеты она свалилась.

– Ты же видел все, что есть в моем телефоне. – Аня решает продолжить, пока я молчу. – Теперь ты знаешь, что я не вру. Я правда оказалась там случайно. Меня никто туда не присылал. А потом Петрова… и та раздевалка. Но я никому и ничего не говорила! – На последней фразе она очень активно, чуть ли не с отчаянием мотает головой из стороны в сторону, раскидывая свои белобрысые волосы по плечам.

– И не скажешь, – холодно чеканю я.

– Не скажу. Честно. Можешь не бояться.

От ее «можешь не бояться» сводит челюсть. Да что бы она понимала в этом! Сама создала мне проблемы, а теперь втирает про «не бояться». Хочется треснуть с размаха ладонью по рулю так, чтоб вокруг все задрожало. Но гашу в себе этот порыв. Боюсь, девчонка вообще может здесь с испуга откинуться от остановки сердца.

Я глубоко вдыхаю и чуть склоняюсь над Аней, которая в ту же секунду съеживается. Прижимает руки к груди: в одной – телефон, во второй – многострадальный рюкзак. Почему-то ловлю себя на мысли, что от девчонки ничем не пахнет. Не чувствую запаха какого-либо парфюма.

– Я не боюсь. Просто имей в виду, – не свожу глаз с застывшей Ани, – что любопытной Варваре кое-что оторвали. – Перевожу взгляд на ее нос, усыпанный четкими веснушками. – Если кому-нибудь вякнешь, если решишь и дальше следить за мной…

– Но я не… – чуть ли не пищит Аня.

– Я превращу твою жизнь в ад, – перебиваю ее. – Забудь все, что ты тогда видела. И не вздумай еще раз туда, – выделяю интонацией это слово, надеюсь, эта любопытная догадается, куда «туда», – сунуться.

Вижу, боится, но вот на меня все равно смотрит. Беспомощно так. Испуганно. Но смотрит. Не отводит взгляда в сторону. Карие глаза даже не моргают. Слышу, как Аня судорожно сглатывает:

– Я и не планировала.

– Ну и отлично. Ты хорошая, правильная девочка, – с фальшивой улыбкой говорю я. – Сиди за учебниками дальше. Целее будешь, если продолжишь делать селфи с котиками. Поняла?

И – аллилуйя! – упоминание котиков возвращает Аниному лицу более-менее нормальный цвет. Она кивает, а я зачем-то еще раз вдыхаю возле нее воздух – ничего, никаких ароматов – и снова откидываюсь на свое сиденье. Разваливаюсь в нем, подпирая затылком подголовник, а о лобовое стекло уже разбиваются капли дождя.

Пора завязывать с этим балаганом. Девка здесь явно ни при чем. Если не на сто процентов, то на девяносто девять точно. Еще один процент оставлю на чертову теорию вероятности. Полностью со счетов Аню спишу, когда больше не увижу странных совпадений.

Мне нужно быть осторожнее. Никаких лишних контактов. На всякий случай лучше сейчас потусоваться с пацанами почаще, чтобы ни у кого не возникало вопросов, где я. Выждать время. Три-четыре боя, и все закончится. А потом… Мои мысли прерывает тихая возня рядом. Поворачиваю голову. Аня все еще сидит на пассажирском месте. Обнимает рюкзак, сжимает свой телефон.

– Чего сидишь? Свободна, – хмыкаю я.

Несколько взмахов ресницами, и Аня отмирает. Бросает взгляд за окно, по которому вовсю хлещет дождь, и поджимает губы. И только еще через несколько секунд раздумий тянет ладонь к ручке, щелкает ею и выскакивает из машины прямо под озверевший ливень. Громко хлопает дверь, и я остаюсь один.

Резко выдыхаю. Черт-те что! Нажав до упора педаль тормоза, рывком переключаю передачу с паркинга на драйв и, вывернув руль, жму на газ. Пробуксовав, машина с мерзким звуком отшлифовывает колесами по гравию и срывается вперед.

Нельзя все испортить. Хоть эта Аня и оказалась невиннее овечки, буду и дальше держать ее на прицеле. Пусть только попробует что-то рассказать! Если я узнаю, что она открыла рот… От этой мысли холод стекает в желудок. Я все потеряю.

Выехав за пределы складов, сразу же встаю в пробку. Приходится волочиться в горку и наблюдать за дорогой через взбесившиеся на лобовом дворники. В очередной взмах они на мгновение очищают стекло, и я замечаю знакомый силуэт. Этот же переулок переходит и Аня. Она без зонтика. Скукожившись, ныряет кроссовками в потоки воды на асфальте. Ее рюкзак перекинут через одно плечо, а светлые волосы насквозь мокрые и прилипли к лицу. Судя по виду, одежда такая же мокрая.

Аня перебегает дорогу на мигающий зеленый и останавливается у перехода, где уже горит красный. Она замирает под проливным дождем, обхватив себя руками. Мокрая. Взъерошенная. От ее вида я морщусь. В этот момент она жутко жалкая! Не удивлюсь, если Аня еще и подвывает дождю прямо на этом пешеходном переходе.

Нетерпеливые сигналы недовольных водителей, что выстроились за моей машиной, возвращают в реальность. Уже давно горит зеленый, и дорога успела опустеть. Я жму на газ, проскальзываю через перекресток, но все равно машинально бросаю взгляд в зеркало заднего вида на Аню.

Она все еще стоит, ладонью проводит по лицу, убирая мокрые волосы, а проезжающий рядом автобус окатывает ее водой из лужи.

Почему-то у меня саднит в груди. Это полный аут. Тормоз в пол. Включаю заднюю передачу прямо посреди перекрестка под шквал недовольных гудков машин.

Останавливаюсь напротив мокрой и грязной Ани. Я сейчас жутко злюсь на нее, но мне всегда было жалко тех самых облезлых котят на улице. Опустив стекло, сквозь зубы цежу:

– Садись.

Глава 17

Как ощутить себя невероятно беспомощной и жалкой?

Для начала тебя должны запугать, потом нужно пройтись под проливным дождем. Ну и вишенка на торте – фонтан грязных брызг от проезжающего мимо автобуса. Хочется ли мне зарыдать от бессилия прямо на перекрестке? О! Еще как…

Но сделать это не дает оглушающий визг тормозов и сигналы машин, наперебой разлетающиеся по улице. Передо мной, перегородив пешеходный переход, появляется уже знакомая черная иномарка. Стекло пассажирской двери быстро ползет вниз, и в проеме появляется бритая голова.

– Садись, – грубо бросает Тимур.

Я ошеломленно моргаю, но так и стою на месте, пока по мне чуть ли не ручьями стекает вода. Горин сейчас предлагает вернуться в его машину? Мне мерещится?

– Ну? – Глаза Тимура уже буквально искры мечут от раздражения. – Я уговаривать должен?

Растерянно сглатываю и оглядываюсь. По улице несутся машины, по тротуару спешат единичные прохожие с зонтами. Я стою под дождем, и зуб на зуб не попадает. И самое странное, а может быть, и страшное, что единственное место, где я могу сейчас от него укрыться, – это машина Горина, который пять минут назад грозился расправиться со мной.

– Короче, – недовольный бас летит из окна, и тонированное стекло поднимается.

Я не знаю, что заставляет меня все же дернуть ручку пассажирской двери.

Снова сажусь в машину Тимура. Даже дышать забываю на мгновение. Здесь тепло, сухо и уже вовсю шумит печка, обдувая горячим воздухом. Опять тону в запахе пряного парфюма.

Я насквозь мокрая. С меня течет вода. Опустив взгляд, замечаю грязные следы от кроссовок на коврике и разводы на кожаном сиденье.

– Извини. – бросаюсь вытирать продрогшими ладонями мокрые следы. – Я сейчас…

– Это натуральная кожа. Ничего с ней не будет, – обрывает меня Тимур. – Куда ехать?

Назвать свой точный адрес я не решаюсь, озвучиваю только район.

Одним движением Тимур переключает передачу, и в последний миг машина проскальзывает на зеленый, вливаясь в плотный поток на дороге.

Мы едем молча. Я сижу, вцепившись в свой рюкзак, и даже не смотрю в сторону водителя. Единственное, что помогает немного расслабиться, – это теплые потоки воздуха, окутывающие меня со всех сторон. Но мне все равно некомфортно. Опустив взгляд, замечаю, что носок моего насквозь промокшего кроссовка нервно постукивает по полу. Вместе с ним мелко подрагивает и колено.

– Зачем села, если трясешься от страха? – вдруг усмехается Тимур. Моя нога тут же прекращает дергаться.

– Не трясусь. Просто замерзла, – съеживаюсь и шепчу себе куда-то в ворот рубашки.

– Я сделаю теплее. – Тимур тянется к кнопкам на панели.

– Не надо! – резко останавливаю его, дернувшись к этим же кнопкам.

В этой машине мы так близко, что с размаху бьемся друг о друга локтями. От удара простреливает нервные окончания. Видимо, не только у меня. Мы одновременно шипим от боли. Решаюсь искоса взглянуть на Тимура. Он морщится, стиснув челюсть, и доносится его недовольный вздох. Да и сам Тимур не излучает ничего, кроме враждебности. Я дышу в этой машине не только парфюмом Горина, но и его раздражением.

– Извини, – обхватив себя за локоть, смущенно шепчу я.

Тимур лишь немногословно мычит:

– Угу.

Опять в салоне тишина. Едкая и колючая настолько, что у меня по коже пробегают волнами мурашки. Особенно когда Тимур прибавляет скорость. Он будто бы в шашки играет на дороге, перестраиваясь из одной полосы в другую. Нам уже пугающе часто сигналят водители других машин. При очередном таком резком маневре и внезапном торможении я не выдерживаю. Замечание само срывается с моих губ:

– Можно же осторожнее.

– Мне есть куда спешить, – надменно отвечает Тимур.

Так хочется съязвить, задать вопрос: «Спешишь людям морды бить?» Я даже рот открываю и набираю воздуха в легкие, чтобы спросить, но вовремя останавливаюсь и отворачиваюсь к окну. И так уже наговорилась.

– Давай. Спрашивай, – вздыхает Тимур. – Я же вижу, у тебя зудит на языке.

Я решаю притвориться, что растекающаяся вода по окну – это очень увлекательная картинка. Отмалчиваюсь в ответ на слова Горина.

– Хочешь узнать, спешу ли я в то самое место? – Он вдруг сам озвучивает этот вопрос. – А если да? Будешь читать мне мораль?

– Не собираюсь, – говорю холодно.

– А может, я сейчас спешу в лесок тебя отвезти, как свидетеля, и придушить, – понижает голос Горин.

Я слышу в его интонации все ту же злобу, и мне не удается сохранять спокойствие. Понимаю: все это специально. Он хочет задеть. Вывести из равновесия. Придавить морально. Но ничего поделать не могу. Но именно моя беззащитность заставляет собрать остатки смелости и произнести:

– Если бы не верил, то уже точно вез бы меня в лес.

– А кто сказал… что мы едем… не туда? – Тимур плавно растягивает ответ и так же плавно вдруг уводит машину с широкого и знакомого мне проспекта в незнакомый прилегающий переулок.

Я подрываюсь на сиденье. Верчу головой в разные стороны, пытаясь всмотреться в пелену дождя, а внутри все мгновенно холодеет. Испуганно рассматриваю его расслабленную позу. Он вальяжно развалился в водительском кресле: ноги широко расставлены, одной рукой держит руль, а в уголках губ играет едва заметная ухмылка. Горин знает, что я растеряна. И явно наслаждается этим.

– Выдохни. Я через этот проулок пробку объезжаю. А то сейчас весь воздух в салоне в себя от страха всосешь, – ерничает он.

Мы пересекаемся взглядами. Глаза Тимура полны холода. Кажется, он не просто смотрит, а прокалывает взглядом. От этого внутри лишь сильнее вскипают злость и чувство собственной беззащитности. Сердце начинает колотиться чаще, дыхание сбивается. Тимур и правда просто издевается.

– Слушай. Давай просто договоримся. – он отворачивается и неожиданно садится прямо. Ухмылка пропадает, а голос слегка хрипит. – Один раз и навсегда. Я отвожу сейчас тебя домой, и мы больше никак не соприкасаемся. Я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Если кто будет спрашивать, что видел нас на той вечеринке, ссылайся на то, что я приставал, а ты меня послала. Но ни слова, что ты интересовалась мной из-за татуировки и прочее. Просто забудь все, что видела. Это всего лишь подпольные бои. Некоторые просто выпускают там пар. А я там потому, что так нужно. – Замечаю, что костяшки пальцев Тимура белеют. – Будешь держать рот на замке – у тебя все будет хорошо. Усекла?

Я, не задумываясь, киваю. Тимур еще раз окидывает меня взглядом. Я сижу, сжавшись на пассажирском сиденье, крепко прижимая к себе рюкзак. Лишь после этого он отворачивается к дороге и спокойно спрашивает:

– На какой улице ты живешь?

Я отворачиваюсь тоже:

– По пути будет торговый центр. Останови там. Я дальше сама дойду. – Сообщать Тимуру свой точный адрес даже под дулом пистолета не стану.

– Я высажу тебя в ближайшем к нему дворе.

После этих слов машина действительно сворачивает в еще один проулок, не доезжая до пункта назначения. Тимур еще несколько минут лавирует на поворотах, светофорах и останавливается во дворе обычной хрущевки, прямо за торговым центром.

Отсюда до моего дома минут пять-семь неторопливой ходьбы. Но я-то надеялась, что меня высадят прямо у дверей ТЦ и я пережду непогоду там, в кафешке. Только кое-кто решил по-своему.

Моя рука тянется к дверной ручке, а взгляд – к Тимуру. Снова развалившись на своем сиденье, он смотрит в одну точку на лобовом стекле. Его напряжение выдают пальцы: они стискивают руль так, что выступающие жилы на тыльной стороне ладоней лишь сильнее подчеркивают черные линии татуировок. Горин не поворачивается ко мне, даже когда я щелкаю замком на двери. Он равнодушно демонстрирует свой профиль.

В салоне машины застывает густая тишина, разбиваемая только ударами капель дождя по стеклу и крыше. Меня на какие-то доли секунды окутывают сомнения: выйти из машины гордо и молча или бросить ему сухое «спасибо»? Все же довез. Обрываю свое дурное намерение. Никакой благодарности Горин не заслуживает. Он просто псих, занимающийся черт знает чем по подвалам старых заброшек. От него нужно бежать и не оглядываться.

Но я смотрю на Тимура, не двигаюсь, не бегу, а в груди ощущаю тяжелые удары сердца. Скольжу взглядом по каменному профилю, зачем-то надеюсь, что он обернется и хоть что-то скажет мне. Произнесет «извини» за то, что уже несколько раз вел себя со мной по-хамски. Только Тимур будто бы отключился и где-то не здесь.

Понимаю: никаких извинений не будет. Прижав рюкзак к себе, я рывком выскакиваю из машины и с размаха хлопаю дверью. За несколько секунд приходится вздрогнуть дважды. От вновь обрушившегося на меня потока холодной воды. И от пронзительного визга шин по асфальту у себя за спиной: машина Горина исчезает из вида.

Я остаюсь одна под проливным дождем посреди облезлых хрущевок.

* * *

Домой я возвращаюсь мокрая до нитки. Отоспавшаяся после вчерашнего дежурства мама встречает меня бесконечными охами и причитанием. Из моих кроссовок хоть половником воду черпай, с одежды и волос течет.

Приходится врать. Снова. Я сочиняю историю, что поехала на физкультуру, меня застал дождь, пришлось срочно возвращаться домой. Мои порозовевшие от очередного вранья щеки мама принимает за уже начавшуюся простуду и бескомпромиссно отправляет греться в ванную. Я и не думаю сопротивляться. Сейчас мне действительно очень нужно уединение – даже больше, чем горячая вода.

Закинув всю мокрую одежду в стиральную машину, я залезаю в ванну, которая с каждой секундой наполняется водой. Погружаюсь чуть ли не в кипяток, но меня все равно бьет дрожь. Подтянув колени к подбородку, я замираю, отрешенно уставившись в затертый узор старой плитки. Перебираю каждый момент сегодняшнего дня, начиная с того, как мой рюкзак по просьбе Горина стащил какой-то придурок. Под монотонный шум воды из крана пытаюсь собрать прыгающие мысли в голове.

Во-первых, у Горина не все дома. Он то принимает меня за чокнутую фанатку, то преследует меня сам, угрожая и запугивая. Во-вторых, Горин хочет, чтобы я заткнулась и боялась его, но, похоже, боится чего-то сам. Его выдавали побелевшие костяшки пальцев, которые впились в руль, и напряженные скулы. Боится Тимур явно не осуждения, если вдруг кто-то узнает, что он бьет морды под аплодисменты какого-то быдла. В-третьих, как бы там ни было, я решаю, что буду хранить молчание. Я перестану думать о Тимуре, о том, что видела тогда на ринге. Постараюсь забыть тот вечер. Начну уговаривать саму себя больше не задавать самой же себе никаких вопросов. Это все меня не касается и никогда не касалось.

Я больше не хочу вздрагивать при появлении Горина. Больше не хочу ни от кого шарахаться. Не хочу врать маме и Соне. Я не смогу вечно следить за тем, чтобы не ляпнуть лишнего, и придумывать оправдания, почему пришла домой раньше или почему не отвечаю на звонки и сообщения.

Ну и в-четвертых, я больше никогда и ни за что не поддамся на уговоры Сони пойти с ней куда-либо. Все наши встречи только у нее или у меня дома. Все. Нужные выводы я для себя сделала.

А в-пятых… Стоит мне только зажмуриться, как в моей голове вспыхивают татуированные руки, бритый затылок, черная кожаная куртка, блеск крошечной серьги в виде креста, взгляд зелено-карих глаз, пронизывающий едва ли не насквозь, крепкая шея с набитой на ней надписью.

Poison. Что вообще это означает? Тянусь за телефоном, который, как обычно, кладу на полочку у раковины, и вбиваю в поиск poison.

Интернет выдает ответ: «отрава, яд».

Я хмыкаю. Несомненно, это определение подходит Горину. Стоит ему только появиться рядом, все становится плохо. Его присутствие буквально отравляет мне жизнь.

Из моей груди вырывается тяжелый стон и теряется в клубах горячего пара. Кажется, я просто задолбалась.

Полина, Тимур, Соня… Я выпрямляю ноги и съезжаю на дно ванны. Задерживаю дыхание, погружаясь всем телом в обжигающую воду. В груди будто тяжелеет, придавливая к шершавому дну ванны. Глухое бульканье воды в моих ушах глушит громкое биение сердца.

Глава 18

Утро. Пары. Я и Соня преспокойно сидим на подоконнике в коридоре, ожидая преподавателя. Соня уткнулась носом в телефон, а я – в лекции по философии. Но, если честно, просто делаю вид, что меня интересуют исписанные листы.

Который день я так или иначе высматриваю в проходящих мимо студентах Тимура. И третий день никого. Это радует и пугает одновременно. Уже хочется убедиться, что при встрече с ним меня действительно больше не ждут сюрпризы. Никто не будет мне угрожать или пытаться заманить в темный угол. Я правда очень хочу спокойствия. Тем более что у меня закончилась фантазия придумывать что-то правдоподобное про то, куда я исчезаю.

В тот раз, после воровства моего рюкзака и разговора с Тимуром в машине, пришлось опять врать Соне, почему я так и не вернулась на пару.

«Вор выбежал на улицу через пожарный выход, бросил рюкзак в клумбе и сбежал. Пока я собирала свои вещи, хлынул дождь. Я промокла и пришлось вернуться домой» – так я объяснила все Соне. Не знаю почему, но она поверила. А я поклялась больше не врать. Меня все еще не покидает это дурацкое намерение. Хотя дать себе обещание и выполнить его – две большие разницы.

Неосознанно слежу взглядом за теми, кто идет мимо. Я реагирую почти на каждого проходящего, пока передо мной не всплывает Петрова собственной персоной. На ней кислотно-розовая блузка, обтягивающие джинсы, длинные волосы теперь вообще почти всех цветов радуги, а в руках небольшая коробка. Полина протягивает ее мне. Я ошалело смотрю то на нее, то на Петрову. Которой, кстати, тоже не было на парах несколько дней.

– Это что?

– Тебе, – спокойно заявляет Полина. На ее оштукатуренном лице, кажется, вся серьезность мира. – Бери. Это действительно тебе нужно.

Я сама не понимаю, как эта коробка оказывается у меня в руках. Полина в прямом смысле всовывает ее мне и гордо удаляется к соседнему окну. Даже слова вставить не получается.

– Что это? – тут же подает голос Соня, отложив телефон. – Она башкой поехала?

– Не знаю, – бормочу я, ставя коробку на подоконник.

Что это за явление в лице Петровой? Как баран на новые ворота я и Сонька глазеем на коробку. Не проходит и секунды, как рука подруги уже тянется к ее крышке.

– Не думаю, что это хорошая идея, – тут же торможу Трофимову с опаской.

– Ну не бомба же там, – задумчиво фыркает она.

– Но и не торт…

Я нутром чую, что открывать это не стоит. Только Соня – такая Соня! Даже не советуется со мной. Ничего не происходит – ни взрыва, ни побега тараканов. Через мгновение мы обе смотрим на дно коробки, и у меня до боли сжимаются кулаки, до скрипа стискиваются зубы, а под рубашку заползает мерзкий холод. На дне коробки уложены шампуни и аэрозоли от блох, ржавые садовые ножницы и использованные одноразовые бритвы. Я прекрасно осознаю, что все это значит, что это за коробка и зачем Петрова подсунула ее мне.

– Вот дуры, – слышу шипение Соньки как издалека.

Злость приливает к щекам, а перед глазами скачут мушки. На одном дыхании и порыве я хватаю коробку и подлетаю к Полине и Жене, что устроились на соседнем подоконнике.

– Петрова, – цежу я, глядя в ее нахальные глаза, – отвали от меня! – Кидаю ее «подарок» на подоконник, а его содержимое звенит внутри. – Что за идиотизм? Зачем ты это делаешь?

Женя давится смешком, а Полина, изображая невинность, хлопает ресницами:

– Дорогая Анечка, может, я просто помочь тебе хочу. Ну как-то нехорошо девочке ходить такой неухоженной.

У меня горит в груди. Боже, как же хочется повыдергивать ей космы! Но проглатываю свою злость и жгу эту стерву глазами.

– Петрова, заткнись, а? – Ко мне подоспела и Соня.

– О, подружка прискакала. Ты-то хоть бреешься? – Полина говорит последнюю фразу достаточно громко, чтобы любопытные носы обратили на нас внимание.

– Не твое собачье дело, – огрызается Соня.

– Тяв-тяв, – театрально усмехается Полина. – Слушай, Трофимова, ты же нормальная, чего тогда вот с этой тусуешься? Давай к нам.

– Да пошла ты!

– Ну смотри, второй раз предлагать не буду. Но подружку свою побрей. – Полина тычет в меня пальцем, а я отмахиваюсь.