Левиатор

Повторялось три раза. Потом – тишина. Свет не включали.

Первые полчаса был шок. Потом – ропот. Потом – крики. Кто-то попытался выломать дверь в соседний сектор. Дверь была заблокирована.

В 21:00 пришли «водолеевцы». Не толпой. Отрядом в десять человек, в самодельных нашивках с символом круга и капли. С ними – Майя. Они не угрожали. Они просто открыли двери склада с пайками у выхода и начали выдавать двойную норму тем, кто уже стоял у выхода с вещами.

Агитация действием. Предательство вознаграждается. Сопротивление – нет.

Большинство дрогнуло. Но не все.

Группа из пяти человек – два утилизатора, сварщик, две пожилые женщины – забаррикадировались в столовой. Они кричали, что никуда не пойдут, что это беззаконие.

Майя подошла к двери. Не стала ломать. Она поговорила с кем-то по рации. Через пять минут в соседнем отсеке отключили вентиляцию и воду. Не в баррикадированной столовой. В соседнем, где уже собрались те, кто согласился уйти. Где были их семьи.

Давление совершило свою работу. Через двадцать минут из столовой вышли. Молча. С опущенными головами. Их не тронули.

Но один, по имени Денис, на выходе плюнул в ноги ближайшему «водолеевцу». Тот даже не дрогнул. Просто отметил что-то на планшете.

На следующий день, когда в пересыльном секторе G раздавали утреннюю пайку, Дениса и его семью просто пропустили. Они стояли, протягивая руки, как все. Им не дали ничего. Просто перешли к следующему в очереди.

– А мы? – хрипло спросил Денис.

Надзиратель, бывший коллега по «брюху», даже не посмотрел на него.

– Вы в списке не значитесь. Возможно, ошибка. Обратитесь к уполномоченному после раздачи.

Уполномоченный, конечно, был «занят». Денис просидел у его двери весь день. Вечером его нашли мёртвым от сердечного приступа. Его жена и двое детей на следующее утро получили пайки. Полные. Без комментариев.

Уравнение работало. Первая переменная была устранена. Не насилием. Голодом и бюрократией. Весть об этом поползла по Левиатору быстрее любого приказа. Урок был усвоен.

Слух о «списках» и «ненужных» нёсся быстрее официальных объявлений. Он обрастал деталями: говорили, что уже составили чёрные списки, что «водолеевцы» ночью будут выдергивать людей из коек. Страх искажал логику. У некоторых он кристаллизовался не в покорность, а в упреждающую жестокость.

Лин, выполняя поручение Майи (доставить схему вентиляции в Альфу), шёл по малолюдному сервисному коридору, соединявшему «Альфу» с жилыми блоками. Воздух здесь всегда пах озоном и сталью. Но сегодня к привычным запахам примешался другой – сладковатый, тяжёлый. Запах мясного цеха. Запах крови, пролитой в замкнутом пространстве.

Он замер. Коридор впереди был пуст. Но из-за поворота, из арки вентиляционной камеры, доносился тихий, мокрый звук. Как будто кто-то тяжёлый волочит по полу мокрый брезент.

Лин сделал шаг вперёд. Его ботинок хлюпнул во что-то тёплое и липкое.

Он посмотрел вниз. На сером металле пола растекалась тёмная, почти чёрная лужа. Она тянулась из-за угла. А в ней – чёткий отпечаток подошвы. Не стандартного сапога. Самодельного башмака из омеги.

Сердце ёкнуло, предупреждая раньше сознания. Он медленно поднял голову.

Из-за поворота вышли двое. Те самые, с кузницы, которых он видел когда-то в Омеге. Но теперь их не узнать. Чёрная кузнечная копоть на лицах и руках смешалась с другим, свежим и густым налётом, который блестел в свете ламп. Они шли не спеша, почти вразвалку. В их руках – те самые длинные клинки, с которых капало.

Они ещё не видели его. Они смотрели на свою работу. Один что-то бормотал, низко и неразборчиво: «…все равно… всех равно… нет в списке…» Второй просто шёл, его взгляд был остекленевшим и пустым. За ними, в проёме арки, лежала бесформенная груда того, что ещё некоторое время назад было живо.

Лин понял. Это не было нападением в толпе. Это была зачистка. Методичная. Они шли по пустым коридорам и «снимали урожай» с тех, кто, по их логике, уже был помечен системой как мусор. Если ты идёшь здесь один – значит, тебя не охраняют, ты не важен. Значит, ты – переменная, которую можно исключить. Они просто ускорили процесс.

У Лина не было времени думать. Был только животный спазм в мышцах, тот самый, что он ощутил тогда в тёмной магистрали Омеги. Беги.

Он рванулся назад. Звук его шагов гулко разнёсся по металлу.

Пустые глаза двоих мгновенно нашли его. Не было крика, вызова. Был лишь синхронный, тяжёлый вздох – усталое принятие новой задачи. И они побежали. Не с яростью, а с устрашающей, хищной экономичностью. Они бежали молча.

Лин влетел в первый попавшеюся дверь, захлопнул её, зная, что тонкий пластик не задержит их надолго. Он прижался к стене, давя ладонью на рот, чтобы заглушить стук сердца. Снаружи послышались тяжёлые шаги. Остановились.

Послышался тот же хриплый, беззлобный голос:

– В списке нет… никого тут нет… всё равно…

Глухой удар клинка в дверь. Пластик треснул.

Лин вылетел через противоположный выход, снова в коридор. Он видел теперь следы их работы. Через каждые двадцать метров – тёмная лужа, иногда с торчащей из неё рукой или клочьями робы. Симптом. Первый, кровавый симптом болезни, которую запустил Валерий. Логика «списков» на самом примитивном уровне: если ты не в уравнении спасения, ты – помеха. А помеху удаляют.

Он добежал до перекрёстка, где обычно дежурил патруль. Никого. Только на стене, углём, кто-то уже успел нацарапать: «КТО НЕ В СПИСКЕ – МУСОР».

И тогда он понял. Это не два маньяка. Это – первая ласточка. Чума, выпущенная Валерием, уже мутировала. И её самый смертельный штамм – простое, физическое устранение «балласта» – уже вышел на охоту.

Выбравшись к относительно людным переходам, Лин, бледный и дрожащий, наткнулся на толпу у пункта регистрации в секторе G. И среди них – девочку лет девяти и её отца. Контраст был разрывающим: там – кровавая, дикая «мясорубка». Здесь – тихое, организованное, бюрократическое измельчение человечности в цифры. Оба процесса вели к одному. Просто с разной скоростью и разным шумом.

Очередь извивалась чёрной змеёй по залу, вонючему от пота, страха и немытых тел. Лулу, девятилетняя девочка вцепилась в робу отца. Ульф стоял, как скала в бушующем море, но не из уверенности – из полного, абсолютного истощения. Рука на её плече была тяжёлой, как гиря. В его глазах не было страха, там давно уже ничего не было – только выжженная, ясная пустота.

– Пап, – дёрнула она за рукав, и её шёпот тонул в общем гуле. – Нам точно дадут место? Говорят, там… в новых отсеках, есть даже свет по расписанию.

Ульф медленно перевёл на неё взгляд. И в этот миг в памяти Лулу вспыхнуло воспоминание.

Папа смотрел на её восторженные глаза после занятий в «архиве» – им там показывали старые картинки с жёлтым кругом – и понял, что надежда хуже голода. Голод убивает тело. Надежда убивает разум. Он взял её за плечи, обошёл все ласковые слова и сказал с жестокой, единственной возможной правдой:

– Солнца нет, Лулу. Его никогда и не было. Это сказка для слабых.

Он указал пальцем на лампу на потолке.

– Смотри. Вот наше солнце. Оно светит и греет. Если оно погаснет – мы умрём.

Другого не будет. Всё остальное – ложь. Запомни раз и навсегда: выживает тот, кто видит мир таким, какой он есть. А он вот он. И больше ничего не будет.

И сейчас он смотрел на неё теми же глазами. Глазами человека, который давно съел свою надежду, чтобы она не съела его изнутри.

– Место дадут, – сказал он ровно. – Но не комнату. Место, чтобы стоять. Или сидеть на полу. Чтобы не мешать работе. – Он наклонился, и его голос стал тихим, почти ласковым, и от этого ласкового тона по спине Лулу пробежали ледяные мурашки. – Помнишь, что я говорил про Солнце?

Она кивнула, сжав губы. «Солнца нет».

– Так вот. И красивых обещаний – тоже нет. Есть работа. Есть цифры. И тот, кто в эти цифры вписывается, – будет стоять. Кто нет… – он не договорил, резко выпрямился. Их очередь подошла.

Будка. За прозрачным щитом – женщина с лицом, словно вырезанным из серого воска. Планшет, холодный экран. Она не подняла глаз.

– Фамилия, сектор, профессия, – голос монотонный, лишённый всего, кроме усталости.

– Шрот. Сектор Дельта-4. Утилизатор второго разряда. Специализация – разборка электроники, сортировка цветных металлов, – Ульф отчеканил, будто зачитывая молитву.

Пальцы женщины забегали по экрану. Она открыла какую-то таблицу, что-то искала. Замерла. Наконец подняла глаза. Взгляд её был не жестоким. Профессионально-сочувствующим. Это было хуже.

– Утилизаторы второго разряда… – она сделала паузу, перевела взгляд на Асю, потом обратно на Ульфа. – В перечень критических специальностей для подготовки к Великому Переходу не входят. Ваша категория… к перераспределению не подлежит.

Ульф не дрогнул. Только веки чуть опустились, будто он принимал давно ожидаемый удар.

– У меня дочь. На иждивении.

Женщина кивнула, снова посмотрела на экран. Потом на Асю. Её взгляд стал оценивающим, почти что техническим. Она отметила что-то на планшете.

– Девочка… возраст? Здоровье? Имя?

– Девять. Здорова, Лулу, – выдавил Ульф. В его голосе впервые прозвучала трещина – не страх за себя, а ледяная догадка.

– Муму? – нерасслышла женщина.

– я Лулу, – поправила девочка.

Женщина ещё раз кивнула, на этот раз быстрее, как будто поставив в уме галочку.

– Ребёнок. Может быть отнесён к категории «потенциальный ресурс». Обучение, адаптация. – Она посмотрела прямо на Ульфа. В её глазах была страшная, безличная констатация. – Вам следует проследовать в сектор распределения нулевой цикл. Там дадут дальнейшие указания. Девочка остаётся здесь. Её данные внесены в реестр детей для централизованного размещения и подготовки. Ей гарантировано место и паёк.

Она произнесла это так, будто объявляла расписание смен. «Нулевой цикл». Все в зале знали, что это за сектор. Туда отправляли ненужный металл, отходы… и людей, чьи навыки больше не вписывались в смету. Оттуда не возвращались.

Тишина повисла между ними, оглушительная, несмотря на гул зала. Ульф смотрел на женщину, потом на Асю. Он увидел в её глазах не понимание, а уже рождающийся, животный ужас. Она ещё не знала слов, но знала интонацию. Знала, что её отрывают от него.

Он наклонился к Лулу в последний раз. Его губы почти коснулись её уха.

– Помнишь про Солнце? – прошептал он так тихо, что услышала только она.

Она кивнула, по лицу уже текли слёзы.

– Так вот. Оно погасло. Для меня. Но для тебя… должно гореть. Хоть так. Поняла? Гореть.

Он резко выпрямился, отстранил её от себя, почти толкнул к женщине, которая уже махнула рукой дежурному охраннику.

– Забирайте ребёнка на распределение. Взрослого – по списку в нулевой цикл.

Охранник, безликий человек в чёрной форме, взял Лулу за руку. Она не кричала. Она смотрела на отца широкими, сухими от шока глазами. Ульф не оглянулся. Он развернулся и пошёл за другим охранником, в сторону тёмного служебного люка, откуда тянуло сквозняком и запахом окисленного металла.

На её глазах он сделал всего три шага. На третьем шаге он слегка пошатнулся, будто споткнулся о невидимый порог. Но Лулу поняла. Он не споткнулся. Он сломался. И в этот миг она узнала правду, последнюю и самую страшную: мир был не таким, как он говорил. Мир был хуже. В нём было место, чтобы сироте дали паёк и номер. И не было места, чтобы отцу остаться с дочерью.

Лин замер в проходе, в двадцати метрах от будки. Он не должен был здесь быть – его путь лежал в Альфу, – но ему приходилось спасаться, и он свернул сюда, в этот ад. Он видел лицо Ульфа – каменное, пустое, лицо человека, давно простившегося с миром. Видел, как тот наклонился к девочке и что-то прошептал. Видел, как охранник взял её за руку, а отец развернулся и пошёл навстречу тёмному люку, не оглядываясь.

Он не слышал слов. Но видел смысл. Это была не эвакуация. Это была селекция. Та самая, о которой говорил Савелий: «Переменные в уравнении». Но уравнения не плачут. Уравнения не держатся за отцовскую руку так, будто это последний якорь во вселенной.

«Это цена», – прошептал в голове голос, похожий на голос Валерия. «За прыжок. За правду. За тридцать семь мест в Гробу». И тут же другой голос, его собственный, закричал изнутри: «Но ведь он мог её забрать! Он – утилизатор, он работает! Разве нельзя…?»

Но нельзя. Потому что в смете есть строчка «ненужные специальности». И есть другая строчка – «потенциальный ресурс». Девочка – ресурс. Отец – балласт. Всё по плану.

Лин почувствовал, как его начинает тошнить. Он оттолкнулся от стены и побежал прочь, не в техблок, а куда глаза глядят, лишь бы не видеть эту очередь, эти глаза, этот уходящий в темноту силуэт.

Вечером, вернее, в ту смену, что считалась ночью, Лин пришёл в их временное желище – заброшенный отсек связи. Валерий был там один. Он сидел на ящике из-под оборудования, разбирал и чистил старый газоанализатор. Его движения были медленными, точными, медитативными. Он не поднял головы.

– Я видел, – хрипло начал Лин, останавливаясь у входа. Его голос дрожал от усталости и невыплаканной ярости. – В секторе G. У будки.

– Видел много чего, – ровно ответил Валерий, выдувая пыль из чувствительного элемента. – Конкретизируй.

– Мужчину. Утилизатора. У него была дочь. Её взяли на распределение. Его отправили в нулевой цикл. Ты знаешь, что это значит.

Валерий наконец поднял глаза. В тусклом свете аварийной лампы его лицо казалось высеченным из базальта.

– Я знаю, что значит нулевой цикл. Это значит, его профессиональный профиль не входит в список приоритетных для подготовки к переходу. Его биомасса и навыки будут перераспределены с максимальной эффективностью.

– Его убьют! – голос Лина сорвался на крик, эхом отозвавшись в пустом отсеке. – Разберут на органы, на удобрения, на чёрт знает что! А его дочь… что с ней будет?

– С ней будут обращаться в соответствии с её классификацией – потенциальный ресурс, – ответил Валерий, возвращаясь к разборке прибора. – Её разместят, накормят, будут обучать. Возможно, она станет полезным членом экипажа Гроба. Вероятность этого выше, чем если бы она осталась с отцом, у которого нет критически важных навыков.

Лин подошёл ближе. Его тень упала на Валерия.

– Ты… ты говорил о выборе. О героях, которые добровольно отступают. Это была ложь. Ты просто сортировал людей, как мусор. Как Савелий сортирует архивы.

Валерий положил отвёртку. Он посмотрел на Лина долгим, не моргая, взглядом.

– Лин. Сядь.

– Я не хочу…

– Сядь. – Голос Валерия не повысился, но в нём появилась стальная пластина, против которой не попрёшь.

Лин, скрепя сердце, опустился на ящик напротив.

– Ты прав, – тихо сказал Валерий. – Это не выбор. Это – сортировка. Потому что выбора у нас нет. Его съели семьдесят лет назад те, кто запустил Каменный Цветок. У нас осталось только одно – математика. А в математике есть жёсткие правила. Нам нужно X тонн топлива, чтобы достичь Y скорости. Значит, мы должны сбросить Z тонн массы. Люди – часть массы. Их навыки – часть уравнения полезной нагрузки. Ребёнок, которого можно обучить – потенциальный актив. Взрослый утилизатор с узкой специализацией, которая больше не нужна, – пассив. Либо мы принимаем эти правила и действуем в их рамках, либо мы все – включая ту девочку, её отца, тебя и меня – становимся одной большой, красивой, морально чистой пометкой в отчёте Ковчега: Эксперимент завершён. Все образцы утилизированы.

Он помолчал, давая словам осесть.

– Моя речь… да, была инструментом. Я дал им не правду, а наркотик. Веру в Великий Переход. Чтобы они согласились на сортировку, думая, что это битва. Чтобы их ярость была направлена на Ковчег, а не на нас, пока мы их сортируем. И это работает. Они воюют друг с другом за место в несуществующем раю, а не с нами. Это грязно? Бесчеловечно? Да. Но это – единственный способ провести хоть кого-то через игольное ушко Гроба. И даже этот способ – самообман. Потому что в Гроб влезет тридцать семь. А остальные…

– Остальные – амортизация, – прошептал Лин, вспоминая страшное слово Савелия.

– Амортизация, – подтвердил Валерий. – Их смерть – физический буфер, который поглотит энергию удара и даст нам шанс зацепиться за Ковчег. Ты спрашиваешь про отца той девочки? Он уже мёртв. Он мёртв с того момента, как мы нашли Архимед. Просто его тело ещё не знает об этом. Моя задача – сделать так, чтобы его смерть, смерть тысяч других, не была бессмысленной. Чтобы она стала одним из коэффициентов в уравнении нашего прыжка. Не более. Но и не менее.

Лин сидел, опустив голову. Всё внутри него протестовало. Всё кричало, что это неправильно, что нельзя, что есть что-то важнее выживания горстки избранных. Но он смотрел на Валерия – на этого человека без иллюзий, который взял на себя право быть палачом и бухгалтером в одном лице, – и не находил слов. Какие слова могли опровергнуть холодную, чудовищную логику математики апокалипсиса?

– А если… – начал он, и голос его был тихим, как у того ребёнка у будки, – если мы найдём другой способ? Если мы всех…

– Не найдём, – отрезал Валерий. Он снова взял в руки анализатор, но не продолжил разборку. Просто держал его, как талисман. – Время на поиск другого способа было у Стражей, у их предшественников. Они потратили его на создание Каменного Цветка. У нас его нет. У нас есть только то, что есть: дырявый корабль, горстка фанатиков, куча отчаявшихся людей и одна безумная идея… Твоя идея. И я буду тащить эту идею к финишу, даже если для этого придётся превратиться в монстра. Потому что альтернатива – стать трупом. Или, что хуже, стать данными в чужом отчёте.

Он посмотрел на Лина. В его глазах не было вызова. Была страшная, одинокая усталость.

– Тебе необязательно быть монстром, Лин. Тебе достаточно просто не мешать. Идти в Гроб. Занимать своё место. И молча нести этот груз. Это тоже выбор. Самый лёгкий из всех, что у тебя остались.

Лин поднялся. Его ноги были ватными. Он посмотрел на Валерия, на этого человека, который добровольно взвалил на себя грех целого мира, и не знал, ненавидеть его или завидовать ему. Завидовать той чёткости, с которой он видел ад и шёл в него, не колеблясь.

Он ничего не сказал. Развернулся и вышел в коридор, оставив Валерия наедине с его приборами, его расчётами и его титаническим, бесчеловечным долгом.

А в глубине души Лина уже зрело семя. Не протеста. Понимания. Он тоже стал переменной. Переменной «совесть» в уравнении «выживание». И ему предстояло решить, будет ли эта переменная положительной, отрицательной… или её просто исключат, как исключили того утилизатора из сектора Дельта-4.

Глава 15. Звон

Лин шёл по цистерне №5. Той самой, где родился и вырос. Но это был уже не дом. Это была оболочка.

С пола содрали даже линолеум, обнажив ребристый, покрытый вековой ржавчиной и пятнами металл. Стены, когда-то завешанные тряпьём и обоями, теперь были голы. От них остались только крючки да следы от когда-то приваренных перегородок, как шрамы. Потолок, с которого всегда капал конденсат, теперь был сухим – системы терморегуляции переключили на криогенный контур. Воздух был холодным и выстывшим, пахнущим только пылью и озоном от недавней сварки.

Посреди этого гигантского, пустого бочонка один старик, отец его старого соседа, молотком долбил последнюю приваренную к полу скамью. Его внук, паренёк лет четырнадцати, с мёртвым, отрешённым лицом тащил эту скамью к открытому техническому люку, чтобы сбросить в шахту утилизации – в «брюхо», которое теперь стало братской могилой для вещей целой эпохи.

Звон. Удар молота по металлу. Звон. Ещё удар. Звук отдавался в пустоте, усиливался ею, превращаясь в погребальный перезвон.

Старик заметил Лина, остановился, вытер пот со лба грязной рукой.

– Забирай, если надо, – хрипло сказал он, кивая на скамью.

– Не надо, – тихо ответил Лин.

– Ну и зря. Сегодня ещё со скидкой.

Старик не ждёэал реакции. Он уже заносил молот. Звон.

Лин смотрел, как скамья исчезает в чёрном прямоугольнике люка. Уходила память. Каждая исчезнувшая скамья, каждый сорванный со стены коврик был стиранием чьей-то жизни. Дом разбирали на запчасти для великой цели. И самый страшный звук был не звон металла, а эта тишина после, в которой уже ничего не оставалось.

Если внутри царили холод и звон, то снаружи был ад.

Майя стояла в шлюзовой камере, глядя через бронестекло. За ним, в кромешной, бушующей тьме Сатурна, метались три крошечных огонька – автогенные горелки. Её люди. Задача – отрезать массивные кронштейны рельсотрона. Гигантское орудие, десятилетиями выстреливавшее их труд к Ковчегу, теперь было балластом.

Радиошум шипел в наушниках, прорываясь обрывочными докладами:

«…правый захват, держит… режу…»

«…ветер сносит, дайте компенсацию…»

Потом – резкий, искажённый крик:

«Сорвало! Я… не удерживаю! Трос…»

Один из огоньков дёрнулся, стремительно понёсся в сторону, растворился в оранжевой мгле. Сигнал пропал. Молчание в эфире было громче любого крика.

В камере все замерли. Майя не двигалась. Её лицо в отблесках сварки было каменным. Она видела на мониторе биение ещё двух жизненных сигналов. Видела график отставания от графика. Минус сорок минут.

Она наклонилась к микрофону. Голос был ровным, без тени дрожи, будто она отдавала приказ о замене сломанной детали.

– Смена Б, к шлюзу. Занять позиции. Продолжить резку по секции четыре. Отставание ликвидировать в течение часа. – Она сделала микро-паузу. – Потери учтены. Работа продолжается.

Никакой минуты молчания. Никаких поисков. Жизнь стала расходным материалом для выполнения плана. Самый страшный вид жестокости – не та, что срывается на крик, а та, что звучит как спокойная констатация факта в отчёте.

К ночи (если это слово ещё имело смысл) Левиатор изменил свой голос. Привычный, глубокий гул систем жизнеобеспечения сменился на новый, пронизывающий звук. Это был не гул. Это был непрерывный, металлический звон.

Он шёл отовсюду: сверху, снизу, из стен. Это звенели десятки отбойных молотков, сотни сварок, тысячи ударов кувалд по металлу. Весь корабль превратился в гигантский колокол, в котором били, не переставая. Этот звон проникал в кости, в зубы, в мозг. Нельзя было думать. Можно было только реагировать.

Лин сидел в их забаррикадированном модуле, зажав уши ладонями. Бесполезно. Звон был внутри. Он был звуком трансформации. Звуком того, как жилой комплекс, город, дом – методично, кирпичик за кирпичиком, превращается в заготовку для снаряда.

Вошёл Савелий, неся планшет. Он казался единственным, кого звон не беспокоил.

– Уровень фонового шума вырос на сорок семь децибел, – констатировал он, как будто говорил о повышении давления. – Это негативно скажется на когнитивных функциях неадаптированных особей. Ускорит процессы принятия решений на примитивном, инстинктивном уровне. Полезно для мобилизации, вредно для точных работ. Нужно будет выдавать беруши расчётным группам.

Лин смотрел на него, не в силах выдавить слово. Беруши. Против звона, в котором тонула история их жизни.

– Что… что они там делают? – наконец прошептал он.

– То, что должно быть сделано, – ответил Савелий. – Удаляют всё, что не является необходимым для прыжка. Мягкое, тёплое, живое. Оставляют жёсткое, холодное, функциональное. – Он посмотрел на Лина своим ясным, невинным взглядом учёного. – Это и есть Великий Переход, Лин. Не метафора. Физический процесс. Мы становимся другим объектом. Меняем агрегатное состояние. Общество – тоже.

Лин вышел в коридор, уже почти пустой. Звон здесь был оглушительным. Он подошёл к иллюминатору – старому, с толстым, мутным стеклом. Снаружи ничего не было видно, только привычная, вечная оранжевая мгла Сатурна.

Он прислонился лбом к холодному стеклу. Звон пронизывал его насквозь, становясь внутренним звуком его собственного распада. Корабль умирал. И его смерть была не тихой. Она была громкой, яркой, методичной и совершенно бесчеловечной.

И самое страшное было понимать, что это – только начало. Что этот звон – всего лишь первая нота в симфонии их самоуничтожения.

– Тоже не спится?

Лин обернулся. В полумраке коридора стоял Игорь. Не в форме администратора – в простой рабочей робе, с тёмными кругами под глазами.