Левиатор

Алексей Сормачев

Левиатор

ГЛАВА 1. ЯЩИК

Всё началось с пыли.

Особенной пыли. Не пепел, не прах – металлическая пыль. Тонкая, серая, невыводимая взвесь стальной усталости. Она въедалась в лёгкие иголками и оставляла на языке привкус старой батарейки. Лин ненавидел её больше всего на свете.

Над всем этим, сквозь рёбра шпангоутов и гул вентиляции, прорывался другой звук – неровный, скрежещущий. Как будто где-то в гигантских винтах, удерживающих Левиатор в вечном падении, месили гравий. Это шумели новые подшипники. Ещё год назад тишину нарушал лишь ровный гул магнитной подвески, но неодим закончился, а Ковчег перестал его поставлять. В три винта из двенадцати поставили шариковые. Временная мера, – объявили в сводке. Временная мера, скрежещущая уже полгода.

Он сидел на корточках в Брюхе – нижнем отсеке Левиатора, куда десятилетиями свозили всё, что отслужило или сломалось. Его работа – Каталогизатор утиля 3-го разряда – сводилась к перебиранию старого хлама и тыканью стилуса в планшете, выбирая: Переплавка, Утилизация, Архив. Архив выбирали раз в год. Для галочки.

Лин чихнул, и облачко пыли поплыло в луче налобного фонаря. Третий час он разбирал ящик с полустёртой маркировкой. Читалось только: «6 л.п.к.» – шестой год после Катастрофы. Внутри – обычный для таких ящиков хлам: пучки оплавленных жил, треснувшие микросхемы.

Пальцы наткнулись на что-то тяжёлое на дне.

Он откинул последний слой перегоревших плат. Под ним лежала коробка из тусклого, потемневшего металла. На крышке – выцветшая, но узнаваемая эмблема: стилизованная стрела, устремлённая вверх, и аббревиатура СВП. Система Вертикального Подъёма. Лин видел этот знак только на пыльных схемах в учебниках по истории корабля. На реактивных двигателях, объявленных фатально неисправными.

Сердце ёкнуло глухим, тревожным толчком. Он оглянулся. В отсеке, кроме него, никого не было. Он сглотнул комок пыли и открыл заржавевшую защёлку.

Внутри, в прогнившем поролоне, лежали незнакомые ему специнструменты – не для грубого утиля, а для ювелирной настройки. И под ними – пачка плотной, почти не тронутой временем бумаги. Технические схемы. Графики нагрузок. Журналы в синих тканевых переплётах.

Лин стал листать, не веря глазам. Чернила не выцвели. Всё датировано периодом за неделю до Катастрофы. Последняя запись была сделана ровным, уверенным почерком:

«СВП. Цикл 988. Испытание на полную тягу. Все параметры в норме. Готовность к сервисному подъёму – 100%.»

Все параметры в норме.

Он лихорадочно перебирал бумаги, и между отчётами выскользнул пожелтевший листок. Упал на бетонный пол с сухим шелестом.

Лин поднял его. И перестал дышать.

На листке был не туман. Не вечная, удушающая мгла Сатурна, которую в простонародье называли Прорвой. На нём был Космос. Усыпанный точками. И среди них – силуэт Сатурна без колец. И большое, жёлтое Солнце. Солнце, у которого когда-то были каменистые планеты. Настоящее. С волнистыми лучами, которые, казалось, жгли бумагу.

Он никогда не видел Солнца. Его видел только старик Алексей с 12-го уровня «Сигмы». Говорили, он бормотал про «золотой диск в чёрноте» и плакал мутными слезами.

Внизу, корявым детским почерком, было выведено:

«Мама, когда ты вернёшься с вахты? Я нарисовал тебе наше Солнце. Скучаю.»

Вахта.

Готовность к сервисному подъёму.

Адреналин ударил в виски, резкий и горький. Лин судорожно сгрёб бумаги обратно в коробку, захватил рисунок и, прижав находку к груди, пошёл прямиком в кабинет Игоря. Человека, который хоронил историю по графику.

В кабинете Игоря пахло машинным маслом, озоном и пылью чуть лучшего сорта. Сам Игорь сидел за столом, заваленным папками с грифом «УТВЕРЖДЕНО К УТИЛИЗАЦИИ». Он поднял голову, увидев Лина, стоящего на пороге с диким взглядом и прижатой к груди коробкой. Его лицо, обычно бесстрастное, стало настороженным.

– Что там у тебя? – отрывисто спросил он.

– Я нашёл кое-что. В ящике. Из года шестого.

– И?

– Там были… бумаги СВП. Испытания. И… детский рисунок.

Игорь медленно отложил стилус. Положил ладони на стол. Его глаза, похожие на два потухших уголька, изучали Лина.

– Покажи.

Лин положил перед ним на чистую папку хрупкий листок. Игорь наклонился. Он смотрел на жёлтое солнце, на звёзды, на детскую подпись. Его лицо не дрогнуло. В нём не было ни удивления, ни гнева. Только тяжесть.

– И что? – голос его был плоским, как стук отвёртки по металлу.

– Судя по этому… – Лин сделал шаг вперёд, его прорвало. – Они прилетали сюда вахтой! У них были дома! На Ковчеге! Почему сейчас не так? Почему мы здесь родились и умрём, даже не увидев этого? – Он ткнул пальцем в нарисованное солнце.

И случилось неожиданное.

Бумага под пальцем, сухая от семидесяти лет ожидания, хрустнула, как тонкий лёд, и рассыпалась. Жёлтый круг с лучами превратился в чёрную, неровную дыру, окаймлённую белым зубчатым краем. На месте солнца теперь зияла пустота.

Лин застыл, глядя на испорченный рисунок. Это был не просто листок. Он только что сломался у него на глазах.

Он медленно поднял глаза на Игоря.

Тот наблюдал за ним, не шелохнувшись. В его потухших глазах было холодное подтверждение. Вот видишь, – казалось, говорил его взгляд. – Вот что происходит с хрупкими иллюзиями.

– Ты, – медленно начал Игорь, – каждый день ходишь в свою каморку на 5-м уровне в секторе Дельта. Твои соседи там спят. Твои родители там жили, твой дед, вроде бы.

Лин кивнул, не понимая, к чему это.

– Твоя комната – это сорок кубометров пространства между балками восьмой цистерны криогенного хранения. – Он сделал паузу. – Цистерны. Для топлива СВП.

Он встал, подошёл к схеме корабля. Ткнул пальцем в среднюю часть.

– Здесь. Топливо. Его хватало, чтобы поднять этот утюг в стратосферу за полчаса. Для смены экипажа, ремонта в условиях невесомости. – Его палец постучал по остеклённой схеме. – Шестьдесят пять лет назад последняя попытка починить систему привела к разгерметизации трёх отсеков. Сорок семь человек… Двигатели признали условно-бессрочно опасными. А топливо – слили. Остались пустые цистерны. Сотни тысяч кубометров пустоты.

Игорь повернулся. Его лицо было картой трещин, прошитых усталостью.

В этот момент сквозь толщу переборок особенно ясно прорвался тот самый скрежет – протяжный, металлический вздох, будто корабль скрипел зубами во сне. Игорь вздернул подбородок, прислушиваясь к звуку, ставшему частью их новой реальности.

– Корабль не был рассчитан на постоянное проживание. Но люди уже были тут. Что делать? Поселили в цистерны – временная мера. В твоей, Лин. В Дельта. Мы провели свет, наладили вентиляцию, распределили задания. Из вас выросли крыловики, атомщики, утилизаторы и прочие специалисты.

Он горько усмехнулся.

Скрежет повторился, теперь с визгливой нотой. Игорь невольно сморщился.

– Временная мера – самое постоянное состояние во Вселенной. А население росло, как раковая опухоль. Цистерн, ты знаешь, – двенадцать штук. В Дельта – ещё как-то держались. А в Омега, занимающей целых шесть цистерн… – Он махнул рукой. – Сначала не хватило ресурсов на свет. Потом – на вентиляцию. Потом туда перестали ходить учителя. Там рождались дети, которые знали только свой полумрак, которые никогда не видели схемы корабля. Омега – это уже не люди. Это – другая форма жизни. Аборигены.

Лин слушал и вспомнил про последнего живого вахтовика – Алексея.

– Алексей с двенадцатого уровня. Ему девяносто два. Он вахтовик. Он… в Сигме. Он же как-то там выживает.

Игорь замолчал. На мгновение, на долю секунды, в его глазах мелькнуло что-то вроде раздражённого замешательства. Как будто Лин назвал имя призрака, о котором не положено знать.

– Сигма… – Игорь произнёс слово с лёгким презрением. – Горстка отщепенцев, забившихся в дальнюю цистерну. Они сами отгородились. Живут своими сказками. Алексей среди них – музейный экспонат. Исключение, которое лишь подтверждает правило. В Омеге – пара десятков тысяч. И с ними не договориться. Мы породили не пассажиров, Лин. Мы породили проблему. И лучшая услуга, которую ты можешь оказать кораблю – это забыть. Каталогизировать, утилизировать и забыть.

Он взглянул на листок с дырой на месте солнца. На его лице мелькнуло что-то вроде боли. Потом он отодвинул его от себя.

– Отнеси в Архив. Или сожги. Но решай быстро. Если Совет узнает, что ты копался в этом и задавал такие вопросы… тебя самого отправят на утилизацию. Без разговоров. Я тебя не прикрою. Понял?

Лин взял листок с чёрной дырой посередине. Кивнул. Не в силах вымолвить ни слова, он развернулся и вышел.

Дверь закрылась с окончательным щелчком.

Он стоял, прислонившись к холодной, дрожащей стене. За спиной осталась стена. Стена из безупречной логики и цинизма.

Он жил в баке от двигателя. Его мир был пустотой, которую когда-то заполняло топливо для побега. Даже тепло, скудное тепло его конуры, шло по трубам, которые должны были охлаждать это топливо. Всё было перевёрнуто с ног на голову. Отопление было системой сброса тепла от АЭС. Жизнь – побочным продуктом поломки. Игорь говорил об опухоли, о числах… но глаза его дрогнули на слове «Алексей». Дрогнули.

В руке он сжимал не доказательство другого мира. Он сжимал след его уничтожения. Дыру. Где было солнце – теперь пустота.

Медленно Лин сунул листок внутрь куртки. Спрятал коробку под мышкой. Он не пошёл в Архив. Не пошёл к печам.

Он шагнул в глубокую тень между кабельными трапами, где его не видели камеры, и пошёл прочь.

Скрежет шарикоподшипников в этот момент стих, сменившись на несколько секунд почти невыносимой тишиной – той самой, что была раньше, когда магнитная подвеска работала бесшумно. А потом начался снова. С натугой, с надрывом. Лин замер, слушая этот звук. Он был похож на правду Игоря: грубый, неуклюжий, но работающий. И такой же ненадёжный. Любой инженер знал – шарикоподшипники в такой нагрузке долго не живут. Они истираются. И когда они рассыплются…

Он нёс с собой, как заражённый, семя вопроса, который теперь разъедал его изнутри: если Игорь, охраняя порядок, был готов уничтожить даже память о солнце… то какую правду хранят в своей изоляции те, кого он с такой лёгкостью назвал «отщепенцами»? Те, кто живёт в Сигме?

Ответа не было. Но смутное чутьё шептало: путь лежал не вперёд, к свету. Он лежал вниз. В ту самую тьму за гермодверями. Туда, где кончалась Дельта и начиналось всё остальное.