Левиатор

– А ты чего здесь? – спросил Лин.

– Иллюминатор искал. Говорят, в этой части коридора что-то видно. – Игорь подошёл ближе, встал рядом. Посмотрел в мутное стекло. – Ничего не видно. Как всегда.

Они помолчали. Звон заполнял паузы.

– Вот видишь, во что превратилась твоя идея насильственной стыковки? – тихо сказал Игорь.

Лин вздрогнул. Он ждал этого разговора – и боялся его.

– Она оказалась насильственной для нас, а не для Ковчега.

– Зато я был прав в своих подозрениях, – глухо ответил Лин.

– Был, – кивнул Игорь. – Поздравляю. Ты оказался прав. И что? Мы сидим в этом железе, считаем, кому жить, и готовимся врезаться в тех, кто нас обманул. Твоя правда стоит двадцати тысяч жизней. И это ещё не финал.

– А что ты предлагаешь? – голос Лина дрогнул. – Молчать? Не знать?

– Не знаю, – устало ответил Игорь. – Я только знаю одно: если придётся смотреть в глаза тем, кого не взяли в капсулу… я не знаю, что им ответить.

Он помолчал, потом добавил тише:

– Ты прав, Лин. Ты был прав с самого начала. Но цена… цена оказалась выше, чем мы думали.

Лин не нашёлся, что ответить.

Игорь развернулся и пошёл прочь.

Глава 16. Превращение

Отсек, пахнущий свежей сваркой и гарью, раньше был складом для отработанных фильтров. Сейчас в нём стояли четыре маневровых двигателя, собранные с нуля: кустарные камеры сгорания и сопла из тугоплавких сплавов.

Инженер Сурен щёлкнул тумблером на пульте.

– Холодный прогон.

Сервоприводы дёрнулись с сухими щелчками. Один из двигателей замер, не сдвинувшись.

– Четвёртый – отказ. Контакт.

Майя, наблюдая с каменным лицом, лишь кивнула. «Чините».

– Горячая проба, – сказала она. – Три процента, две секунды.

Сурен переключил режим. Включился насос, подавая в камеру густую, чёрную топливную пасту – отработку химического синтеза. Он нажал кнопку.

Раздался не рёв, а глухой удар, будто по корпусу ударили гигантским молотом. Из сопла второго плавника вырвался не факел, а короткая, плотная струя жёлтого пламени с чёрными хлопьями сажи. Она ударила в тестовый щит, оставив оплавленную вмятину. Воздух пропах горелой органикой и озоном.

Датчик на пульте дёрнулся, показав ничтожное смещение.

– Импульс есть, – констатировал Сурен. – Тяги – на метр в час. Но есть.

Майя посмотрела на копоть на щите, на дёргающуюся стрелку.

– Коэффициент 0.03. Принимается.

Она развернулась к выходу.

– Через шесть часов – прогон на десяти процентах. Если выдержат – система готова.

Эти самодельные двигатели должны были дать хоть какую-то манёвренность, чтобы столкновение было хоть чуть управляемым.

Внизу, в дрожащем от лязга и шипения экзо-шлюзе, сегодня звучал прощальный аккорд.

Лин стоял за смотровым окном, глядя не на ската – его уже не было, – а на то, что от него осталось. Остов. Чёрный, приплюснутый скелет, лишённый крыльев-фильтров, пилотской капсалы, всей своей хищной грации. Теперь это был просто объект неправильной формы. Его уже погрузили на массивную салазку-платформу.

К платформе цепляли тросами другие салазки. На них громоздилось то, что ещё вчера было миром: спрессованные кубы мебели, спутанные клубки коммуникаций, демонтированные переборки с ошмётками обоев, даже разобранные гидропонные стойки с мёртвыми корнями. Груда битого прошлого, подготовленного к выносу.

Команду отдавал Коля, бывший командир Ската. Его лицо было пустым. Он махнул рукой. Магнитные захваты отпустили. Салазки, скреплённые в единый поезд, со скрипом и лязгом тронулись по рельсам в шлюзовую камеру.

Тяжёлая створка с грохотом задвинулась.

– Контроль давления, – монотонно произнёс Коля в комлог. – Выравнивание с внешней средой.

Послышался нарастающий, тоскливый свист. Воздух, тот самый, которым ещё дышали тысячи людей наверху, уходил в никуда, смешиваясь с ядовитыми парами Сатурна. На глазах у Лина по стёклам смотровых иллюминаторов камеры поползли маслянистые разводы – конденсировались фосфины и аммиак.

– Внешние створки – на открытие, – сказал Коля, не меняя тона.

Створки внешнего шлюза начали расходиться. Оранжевая, кипящая мгла Сатурна медленно заполнила проём, будто жидкий огонь. Коля не стал ждать полного открытия – по старой привычке, экономя секунды. Створки разъехались лишь на три четверти, образовав уродливую, асимметричную пасть.

Между бушующей атмосферой планеты и внутренним объёмом камеры теперь не было никакого барьера. В проёме клубились и рвались внутрь ядовитые вихри, подхватывая лёгкие обломки с салазок.

– Последняя команда, – голос Вити был хриплым, но твёрдым. Это был его последний приказ для шлюза. – Отправка груза. Полный импульс. На сброс.

Салазки, подтолкнутые толкателями, рванулись вперёд и выскользнули в зияющую оранжевую пасть. На секунду Лин увидел, как чёрный остов ската, кувыркаясь, растворяется в кипящей мгле, за ним – бесформенная глыба спрессованной мебели. Потом – ничего. Ни всплеска, ни гула. Только ядовитые облака, жадно сомкнувшиеся над добычей. Унесённые гравитацией и бешеными потоками, они стали частью атмосферы чудовища, которое так долго пытались покорить.

Это был не просто сброс мусор. Левиатор выплеснул из себя частицу собственной плоти, истории, идентичности. Он стал легче на несколько сотен тонн. Он стал ближе к тому, чтобы быть голым снарядом. Но в этой новой лёгкости было что-то невыносимо тяжёлое – тяжесть тишины после свершившегося акта, тяжесть понимания, что назад ничего не вернуть.

Створки с грохотом и скрежетом, будто нехотя, начали сходиться, выдавливая обратно ворвавшуюся мглу.

Коля выключил комлог. Он ещё секунду смотрел в теперь уже чистый, но затянутый ядовитым инеем иллюминатор шлюзовой камеры. Потом повернулся и, не глядя ни на кого, направился к выходу. Его работа здесь была закончена. Работа всей его жизни была выброшена в наружную тьму.

Но сам он – нет. Его имя, его опыт выживания в самых экстремальных условиях, его холодная решимость – всё это давно было внесено в список экипажа. В тот самый, что насчитывал тридцать семь строк.

Он шёл по коридору, и звон разрушения сверху уже не был для него просто шумом. Это был звук подготовки его нового корабля.

Подпиливание лонжеронов.

Во внутренней полости крыльев, куда допускали только по списку Валерия, работали две команды. Одна – подпиливала. Специальными пилами они делали аккуратные пропилы в титановых лонжеронах. Каждый пропил ослаблял конструкцию ровно настолько, чтобы при контролируемом взрыве крыло отломилось по линии, а не где попало.

Вторая команда, под руководством Савелия, закладывала взрывчатку. Специальные линейно-кумулятивные заряды, похожие на длинные, плоские макаронины. Их приматывали к лонжеронам точно по расчётным траекториям. Провода сводили в единый бронированный шкаф – «Кнопку», ключ от которого был у Валерия.

Лин, допущенный как «носитель информации», наблюдал. Он видел, как Савелий, с микроскопом перед глазом, ювелирно соединяет контакты. Ни капли волнения. Чистая работа.

– Ошибка в позиционировании заряда на два миллиметра, – монотонно комментировал Савелий, – и крыло оторвётся с вращением. Нас разорвёт на центробежной силе до того, как заработает СВП.

– А если не оторвётся? – спросил Лин.

– Тогда мы рухнем в бездну. – Савелий посмотрел на него. – Это бинарный выбор, Лин. Всё или ничего. Как и весь наш «Переход».

Переделка систем завершилась. Отопление, гнавшее тёплую воду по магистралям шестьдесят четыре года, теперь гнало хладагенты. Тепло атомных реакторов не исчезло. Оно было перенаправлено.

Центральные секторы «Альфы» и единственная оставшаяся жилая цистерна превратились в сауну. Воздух был влажным, тяжёлым, температура ползла за сорок градусов. Конденсат стекал по стенам, на которых местами ещё держалась голубая эмблема «ВОДОЛЕЙ» – стилизованная волна и чаша. Знак Новой Эры. Теперь он расплывался под подтёками, как пророчество, утопающее в собственном поту.

Люди спали на мокрых матрасах, задыхались. Дети плакали от жары, их майки с тем же знаком у горла промокли насквозь, прилипая к коже. Это была плата за то, чтобы в одиннадцати других цистернах царил космический холод.

Лин, пробираясь по такому коридору, чувствовал, как его собственная роба с вышитой на груди эмблемой прилипает к телу. Он видел, как старик в таком же поношенном халате с «Водолеем» пытается вдохнуть у вентрешётки, из которой дул обжигающий поток. Старика уносили санитары, на их униформе эмблема блестела особенно ярко, словно насмехаясь. Климат стал оружием мягкого геноцида. Слабые умирали первыми, не от голода или пули, а от банального перегрева, освобождая кислород и место для тех, кто доживёт до Перехода.

Они страдали во имя символа, который обещал спасение. Символа, который теперь выжигал их изнутри, превращая веру в физиологическую пытку. Водолей пришёл. Он принёс не воду жизни, а пот и кипящий конденсат.

Процесс добычи топлива занял три месяца. Три месяца гудели электролизёры, разлагая воду на водород и кислород. Компрессоры сжимали газы до невероятного давления, охлаждали их до температур, при которых газ становится жидкостью, тяжёлой и опасной.

Одна за другой, одиннадцать цистерн заполнялись. Сперва – цистерна №12, самая дальняя. Датчики Валерия следили за температурой, давлением, балансом. Одна утечка, один микроскопический дефект в изоляции – и тысячи тонн криогена мгновенно испарятся, разорвав цистерну как консервную банку и выморозив полкорабля.

Лин как-то раз сопровождал проверку. Они шли по наружному техкоридору, идущему вдоль цистерны №7. С внутренней стороны толстой брони гудела тишина абсолютного холода. Снаружи, через перчатку, Лин чувствовал, как металл стены высасывает тепло из его руки. Это был не холод среды. Это был активный, агрессивный холод пустоты, ждущей своего часа, чтобы превратиться в пламя СВП.

Савелий, шедший впереди, постучал костяшками пальцев по обшивке. Звук был глухим, мёртвым.

– Слышишь? Это наше будущее, Лин. Одиннадцать сердец, выстуженных до абсолютного нуля. Чтобы однажды вспыхнуть на несколько минут яростнее, чем всё Солнце в небе Сатурна. Красиво, да?

В его голосе не было поэзии. Была гордость инженера, завершившего самую сложную сборку в истории.

– Красиво. Если не знать, что за этим стоит, – ответил Лин.

Савелий молчал.

– Савелий, – сказал Лин, не оборачиваясь. – Что Арнт тебе тогда прошептал? В Сигме. Когда хлопнул по плечу и сказал «твой черёд».

– Неважно, – тихо сказал он. – Когда окажемся на Ковчеге – тогда расскажу.

– Почему не сейчас?

– Потому что сейчас нам нужно думать о другом. О том, как не развалиться на части раньше, чем мы врежемся в их радиаторы.

После тяжёлого рабочего дня Лину не хотелось возвращаться в свою каморку. Там было слишком пусто. Слишком тихо. Слишком много мыслей.

Ноги сами принесли его в маленькую кают-компанию, которую кто-то оборудовал в бывшем техническом отсеке. Стол, пара стульев, старая плитка для разогрева пайков. На стене висела карта Левиатора, исчерченная пометками.

Он сел за стол и закрыл глаза. Всего на минуту.

Дверь открылась. Вошла Майя. Увидела его, замерла на секунду, потом подошла и села напротив.

– Тоже не спится? – спросила она.

– Сплю, когда могу, – ответил Лин. – Сейчас не могу.

Она достала из кармана два сухих пайка, разломила один, половину протянула Лину. Он взял.

– Чай есть? – спросил Лин.

– Будет.

Майя подошла к плитке, поставила жестяную кружку с водой, бросила туда щепотку чего-то, отдалённо напоминающего чай. Через минуту запахло травами – слабо, но узнаваемо.

Дверь снова открылась. Вошёл Коля.

Лин не видел его с того дня, как они прощались в шлюзовом отсеке. Волков выглядел уставшим, но спокойным – как человек, который уже всё для себя решил.

– Не помешаю?

Лин покачал головой. Коля сел на свободный стул, тяжело, как человек, который давно забыл, что такое отдых.

Майя разлила чай по трём кружкам. Поставила одну перед Волковым.

– Держи, командир.

Коля взял кружку, подержал в ладонях, греясь.

– Спасибо, – сказал он тихо. – Давно не пил ничего горячего.

Они сидели молча. Пили чай. Где-то далеко гудели системы, лязгал металл, но здесь было тихо.

– Ты был с Савелием? – спросила Майя.

– Был, – ответил Лин. – Говорил про Ковчег. Про то, что расскажет правду, когда долетим.

– Поверил?

– Не знаю. Он странный. Но он всегда странный.

Коля усмехнулся.

– Мы все теперь странные, – сказал он. – Нормальные тут не выживают.

Они помолчали.

– Странно, – сказал Лин. – Столько лет жили на одном корабле, а вместе никогда не сидели.

– Не до того было, – ответил Коля. – Ты внизу, я на скатах. Как в разных мирах.

– А теперь мы в одном, – сказала Майя. – Летим в никуда.

Они снова замолчали. Чай заканчивался.

– Майя, – тихо спросил Лин. – А твой отец… он правда строил шлюз, чтобы попасть в Архимед?

Майя долго молчала. Потом ответила:

– Не знаю. Думаю, он просто хотел, чтобы мы могли выйти наружу. Чтобы не зависеть от них. А для чего это потом использовали… он уже не увидел.

– Ты злишься на него?

– Нет. Он дал нам шанс. А как мы им распорядились – наша вина.

– Но Савелий говорил…

– Савелий много чего говорит, – перебила Майя. Голос её был ровным, без злости – скорее усталым. – Может, это правда. А может, просто его версия.

Лин помолчал.

– Ты думаешь, он выдумал?

– Я думаю, что это уже неважно, – ответила Майя. – Важно то, что мы сделали. А почему – теперь всё равно.

Коля поднял кружку.

– За то, чтобы было.

Они чокнулись – жестяными кружками.

Допили.

– Пора, – сказала Майя, вставая. – Валерий убьёт, если опоздаем.

– Убьёт, – согласился Коля. – Хотя какая теперь разница.

Он тоже встал. Посмотрел на Лина.

– Лин, – сказал он. – Ты держись. Мы ещё увидим эти звёзды.

– Какие?

– Настоящие. Те, что за иллюминатором. Не на картинке.

Лин кивнул.

Волков вышел.

Майя задержалась у двери. Посмотрела на Лина.

– Идёшь?

– Иду, – ответил Лин.

Он встал, взял свою кружку, поставил в раковину. Посмотрел на пустой стол, на три кружки, на остатки чая.

– Майя, – сказал он.

– Что?

– Я бы хотел, чтобы это длилось дольше.

– Что именно?

– Вот это. Чай. Тишина. Вы рядом.

Майя подошла ближе.

– Будет ещё, – сказала она тихо. – Когда всё закончится.

– А если не закончится?

– Тогда тем более будет.

Она взяла его за руку. На секунду – просто так.

Потом отпустила и вышла.

Лин постоял ещё минуту, глядя на пустые кружки. Потом вышел следом.

Впереди была работа. Потом – прыжок. Потом – неизвестность.

Но этот час остался с ним. Чай, тишина и двое, которые просто были рядом.

Ещё через несколько дней работы были завершены. Последний заряд заложен. Последняя цистерна заполнена. Датчики Ковчега, должно быть, зафиксировали аномалию в тепловом излучении и странные вибрации, но им уже не посылали внятных объяснений. Совет Левиатора молчал, потому что Совет как единый орган перестал существовать. Остались только Валерий, его протоколы и обратный отсчёт.

Левиатор замер. Не в привычном гуле, а в новой, звенящей тишине готовности. Звон демонтажа сменился на глухое напряжение заряженного ружья. Корабль был облегчён, распилен, наполнен взрывчаткой и горючим. Он больше не был средой обитания. Он был одноразовым устройством, целиком и полностью.

В своей каюте-каземате Лин смотрел на сводный график, который ему скопировал Савелий. Гигантская диаграмма Ганта: «Демонтаж», «Перестройка систем», «Производство топлива», «Закладка зарядов». Все линии сошлись в одной точке. 72 часа до запуска СВП.

Осталось только загнать людей в «Гроб» и нажать кнопку.

Глава 17. Гроб

К шлюзу «Гроба», в последние часы погрузки, пришла группа. Человек пятнадцать – обречённые, должны были сидеть в своей цистерне, но из-за невыносимой духоты решили прогуляться. Среди них, цепляясь за руки взрослых, были дети. Они остановились в паре метров от входа, глядя на герметичную дверь, на людей, которые с нейтральными лицами заносили внутрь последнее оборудование.

Игорь стоял у самого порога, в проходе между мирами. Он был одним из тех, кто должен был войти. Его имя значилось в списке под номером тринадцать. Он видел, как на лицах пришедших медленно проступает понимание. Они видят разницу. Видят укреплённый каркас, чистые лица тех, кто проходит внутрь, сам этот отдельный, герметичный шлюз. Это не их цистерна. Это – нечто иное.

– Что это у вас такое? – спросил седой старик, и в его голосе была не злоба, а ледяная, окончательная догадка.

Молчание было ответом. Но выражения лиц у входа – эта сосредоточенная отрешённость – говорили больше слов.

Толпа замерла. Дети притихли, ловя напряжение.

Игорь сделал шаг вперёд, к толпе.

– Вычеркните моё имя из списка, – ровно сказал он человеку с планшетом у входа. – Отдайте моё место кому-нибудь. Из них. – Он кивнул на детей.

В толпе пронёсся сдавленный вздох. Человек с планшетом замер, не зная, как реагировать на сбой в протоколе.

Игорь обернулся к пришедшим, и на его лице появилась, что-то вроде усталого просветления.

– Не смотрите на них, – сказал он тихо, но так, что слышали все. – Они считают себя избранными. Думают, что в этой капсуле – больше шансов. – Он покачал головой. – Шанс один – стать цифрой в их отчёте о спасении. Я не хочу быть цифрой.

Он сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил уже громче, с какой-то новой, странной энергией.

– У меня есть идея. Не пойдём ни в цистерну, ни в эту капсулу.

– Куда же? – хрипло спросил кто-то из толпы.

Игорь улыбнулся. По-настоящему. Впервые, кажется, за многие годы.

– На капитанский мостик. – Всё управление перенесли. Там теперь только пульты и кнопки, которые ни за что не отвечают. Можно жать любые. – Его усмешка становится шире, почти мальчишеской. – Но зато там есть огромный, панорамный иллюминатор. Там будет… самый лучший вид. – Он делает паузу, и в его голосе впервые за многие годы звучит не администратор, а мечтатель, тот, кем он мог бы стать в другом мире. – Вы представляете? Мы вырвемся из этой жёлтой мути. Увидим звёзды. Не на картинке. Настоящие. И Сатурн – целиком. Ничего красивее вы в жизни не увидите. Я в этом уверен.

Валерий стоявший у внутреннего пульта почти невидимо усмехнулся в уголке губ. Романтик. Идиот. Но полезный идиот. Он уводил прочь потенциальных смутьянов, предлагая им красивую сказку вместо бунта. Это было даже лучше, чем тихий уход в нулевой цикл. Это был эстетический клапан для пара отчаяния. Пусть идут смотреть на звёзды. Это не нарушит график.

Игорь смотрит на замершую толпу.

– Кто со мной? Не для того, чтобы умирать. Чтобы смотреть. Чтобы в последний раз увидеть то, ради чего, может быть, всё это и затевалось когда-то. Красоту.

Наступает тишина. Потом из толпы выходит тот самый старик. Он молча кивает Игорю и становится рядом. За ним – ещё двое, трое. Не герои. Не фанатики. Просто те, кто устал бояться и хочет, чтобы в конце был смысл, который можно увидеть своими глазами.

Игорь смотрит на эту маленькую группу и кивает.

– Идёмте. Заберём по дороге чаю с печеньями из заброшенной столовой. Устроим… прощальную экскурсию.

Он разворачивается и идёт прочь от «Гроба», не оглядываясь. Все остальные пришедшие следуют за ним, кроме одной девочки. Они уходят не на смерть, а на последнюю, красивую точку в своей биографии, которую они пишут сами, наперекор всем спискам и коэффициентам.

А у двери «Гроба» воцаряется иная, странная тишина. Ярость и страх куда-то ушли. Осталось лишь ошеломлённое уважение к тому, кто нашёл способ украсть у системы не жизнь, а самый главный момент – момент истинного взгляда на мир.

И в этой тишине Лулу, та самая девочка, сделала шаг вперёд – не к уходящим, а к человеку с планшетом у двери капсулы.

– Можно мне к вам? – спросила она тихо.

Человек с планшетом – техник из команды Савелия – растерялся и оглянулся внутрь капсулы. Оттуда, из прохладной, освещённой голубыми огоньками глубины, вышел Савелий. Он остановился в проёме и посмотрел на девочку своим ясным, безразличным взглядом учёного, рассматривающего новый, неописанный образец.

– Что ты знаешь о Солнце? – спросил он ровно, без предисловий.

Лулу не моргнула. Урок был выжжен в памяти навсегда.

– Мой папа говорил, что его нет.

Савелий кивнул, получив ожидаемые данные. Он повернул голову и произнёс вглубь капсулы:

– Коэффициент.

Из тени за ним вышел Валерий. Его появление было не резким, а плавным, как появление хищника из засады. Его взгляд, холодный и расчётливый, скользнул по Лулу, будто считывая параметры.

– Она сама подтвердила диагноз, – сказал он без интонации. – Верит в ложь, переданную по наследству. Коэффициент правды на килограмм биомассы – критически низок. Не соответствует порогу для архивации живых носителей. Место – не резервируется.

– Подождите! – хриплый голос прозвучал из глубины капсулы.

Все обернулись. Это был Лин. Он встал со своего кресла, его лицо было бледным, но в глазах горел последний огонь сопротивления.

– Она же ребёнок! Её отец… он отдал за неё всё! Вы же сами создали эту систему, где люди жертвуют собой! Разве её вера в отца – это преступление?

Валерий медленно перевёл на него взгляд. В нём не было гнева. Было лёгкое раздражение учёного, которого отвлекают от важного эксперимента.

– Это не преступление, Лин. Это – данные. Её вера – ложная. Её картина мира – нерелевантна. Она не несёт в себе правды, необходимой для выживания вида после Перехода. Она – тупиковая ветвь, носитель мифа. Её ценность как образца стремится к нулю.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул за спину Лина, будто оценивая невидимые цифры на стене.

– И у нас в Гробу и так есть несколько детей, которые в отличие от неё, отказались от старой веры в отсутствие Солнца. Да и на Ковчеге их, знаешь, сколько? Предостаточно.

– Но мы же не… мы же не боги, чтобы решать! – выкрикнул Лин, чувствуя, как слова путаются. Он смотрел на Лулу, которая стояла, не двигаясь, слушая этот страшный, взрослый разговор о себе, как об испорченном механизме.

В этот момент из-за спины Валерия вышла Майя. Она не смотрела на Лина. Она смотрела на Лулу. В её взгляде не было ни жалости, ни ненависти. Была констатация. Та самая, что была у неё, когда она выталкивала людей из цистерн или отдавала приказ продолжать работу после гибели наружника.

– Её отец был прав, – тихо, но отчётливо сказала Майя. Её голос был похож на голос Савелия – лишённый эмоций, констатирующий факт. – Солнца нет. Нашего мира – нет. Выживают те, кто это понимает и действует по правилам нового мира. – Она перевела взгляд на Лина, и в её глазах мелькнула тень того, что когда-то могло быть сочувствием, но теперь было лишь усталостью. – Она не понимает. Значит, не выживет. Ни здесь, ни там.

Майя повернулась к шлюзу и нажала кнопку на внутреннем пульте. Массивная дверь с низким гулом начала сходиться.

Лин застыл, не в силах пошевелиться. Он видел, как Лулу, наконец поняв окончательность приговора, отступила на шаг. Она не заплакала. Она просто смотрела на сходящиеся створки, за которыми оставались люди, решившие её судьбу. В её глазах не было обиды. Было то же самое пустое принятие, которое Лин видел у её отца в день разлуки. Мир таков.

Щелчок. Дверь закрылась. Последнее, что видел Лин через сужающуюся щель, – это Лулу, она постояла секунду , две и пошла куда-то вглубь умирающего корабля.

В капсуле воцарилась гробовая тишина.

Глава 18. НЛО

КОВЧЕГ. КОМАНДНЫЙ ЦЕНТР «ВОДОЛЕЙ»

Тишина здесь была звёздной. Не абсолютной, конечно – мерный гул систем жизнеобеспечения, тихое потрескивание связи, сдержанные голоса офицеров. Но после столетий полёта в ней поселилась предрассветная усталость. Всё важное, казалось, уже произошло.