Клятвенник Империи: Присяга из Пепла

— Ну что,Сиверов? Прошляпил вечерний сбор? — Каспар без разрешения переступил порог,грубо отпихнув Илью плечом. Оглядел убогую каморку с видом патологоанатома,впервые увидевшего проказу. — Лежишь здесь, воздух коптишь. Непорядок.Нарушение устава для новичков. Пункт... э-э-э... — он сделал вид, чтовспоминает, щёлкая пальцами. — Да любой пункт! Все они требуют блюсти чистоту ипосещать обязательные мероприятия.

Илья упрямомолчал. Он просто стоял, сжав кулаки и чувствуя, как по спине бегут мурашкибессильной ярости.

— Ой,смотрите-ка, он и правда нем, — фальшиво удивился один из приспешников,толстогубый детина с крошечными глазками-щёлочками. — Думал, что слухи.

— Не нем, —поправил Каспар товарища, медленно прохаживаясь по комнате и тыча сапогом впожитки Ильи, сложенные в углу. — Он голос сорвал. На колдовстве. Грязныйсамоучка. Таких, как он, обычно клеймят и отправляют на рудники. А он тут, вКоллегии, отдыхает.

Аристократостановился перед Ильёй. Так близко, что тот почувствовал запах дорогогопарфюма и лёгких душистых масел, которыми был умащен задира.

— Мы,представители высоких Домов, народ милосердный, — Каспар приторно улыбнулся. —Всегда даём шанс исправиться. Искупить, так сказать… вину. Потому мы и здесь,Сиверов. Пришли облачить на тебя «шутовской устав». Старая добрая традиция,помогающая влиться в коллектив. Осознать свою... так сказать, новую роль.

Один изгромил достал из-за пояса небольшой, но плотный свиток, перевязанный пёстрой,кричаще-яркой лентой. Тот испускал неприятное, едва уловимое вибрационное поле— ощущение лёгкого, тошнотворного зуда в самой глубине черепа.

Ильяотшатнулся. Инстинктивно. Он не знал, что такое «шутовской устав», однако нутрокричало об опасности. Эта вещь точно была неправильной. Она искривила воздухвокруг себя. На Пепельном рынке Илья повидал немало мерзости. Кабальные договорына «радостную службу», брачные хартии, по сути, продававшие людей оптом. Нодаже они пытались изображать добровольность. Здесь добровольности не было. Это дажене договор, а ярлык. Если подобная гадость прилипнет, Сиверов станет посмешищемвсей Коллегии, а Реестр — посчитает процедуру законной. Любая попытка пожаловатьсяобратится в «нарушение собственной клятвы».

— Придержитеего, — кивнул Каспар.

Громилысхватили Илью за руки, легко и профессионально прижав к стене. Хват стальной,тренированный. От обоих несло потом и дешёвым вином. Каспар развернул свиток.Текст на бумаге был написан мерцающим, переливающимся всеми цветами радуги,веществом и пульсировал. Буквы складывались в унизительные, похабные фразы.

— Дающий сиюклятву, — начал читать нараспев Каспар, — обязуется именоваться не иначе как«Князь-Вонючка». Целовать сапоги каждому встречному из Дома Клинка и по первомутребованию исполнять танец шута...

Илья неслушал слова. Он видел магию. Видел, как мерзкий, ядовитый текст словно начинаетоживать. От пергамента в его сторону потянулись багровые щупальца, чтобывъесться, вплестись в его сущность. Это было насилие. Грязное, похабное,ломающее волю. Хуже, чем удар ножом в подворотне.

Ледяная,острая паника взорвала виски. Вместе с ней проснулась знакомая, ненавистнаяярость. Чувство загнанного в угол зверя, у которого отнимают последнее. Он недумал. Не мог думать. Начал действовать.

Дар, этадикая, неконтролируемая сила, рванулась изнутри, отвечая на угрозу. Мир сузилсядо тонких, сияющих нитей. Илья смотрел на структуру и видел, как уродливые,пёстрые нити «шутовского устава» готовятся опутать его. И снова первымимпульсом было — рвануть. Разорвать. Сжечь дотла. Но он хорошо помнил пепел наколенях ростовщика. Помнил цену. Помнил испуганное лицо сестры.

Тогда Ильясделал иное.

Вместо тогочтобы рвать... оттолкнул. Всей мощью своего отчаяния. Собрав клокочущую ярость,он создал вокруг себя тонкий, крошечный барьер. Абсолютное, тотальноеОТРИЦАНИЕ.

Мысленно науровне инстинктов, проскрипев всего одно слово. Приказ, обращённый креальности:

«НЕТ»!

Мир намиг моргнул и, к ужасу присутствующих, послушался. Это было не красиво и ужточно не по учебнику. Крик души, облечённый в магию. Но, эффект оказалсявпечатляющим

В комнатерезко и абсолютно стихли все звуки. Погас даже свет. Самый обычный, идущий от светящихсяшаров под потолком коридора. Воцарилась тьма. Свиток в руках Каспара вспыхнулослепительно-белым светом, и буквы с тихим шелестом рассыпались в мелкий,цветной пепел, щедро украсив камзол обидчика.

Громилы,державшие Илью, с глухим стоном отпустили пленника. Оба схватились за головы,словно от внезапного приступа головной боли. Каспар отпрянул не менее резко,смачно ударившись спиной о дверной косяк. Ухмылка сползла с лица аристократа,сменившись шоком, перетёкшим в чистейшую, неподдельную ярость.

— Ты... тычёртов... — он не находил слов.

Илья едвастоял на ногах, крепко прислонившись к стене, и тяжело дышал. Мир перед глазамипоплыл. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Горло не просто болело — оноонемело. Парень в данный момент не мог издать звука. Ни единого. Сиверов сужасом осознал, что не может вспомнить... цвета глаз младшей сестры. Онибыли... они были... а какие? Безликий вакуум на месте воспоминания.

Расплата!

Каспарвыпрямился. Ярость на лице сменилась ледяным, убийственным холодом. Ондемонстративно стряхнул с рукавов пепел от свитка.

— Ты дорогозаплатишь за это, грязнокровка, — тихо произнёс он, и в окружающей тишине этислова прозвучали громче любого крика. — Ты не понимаешь, с кем связался. Ты непросто псина на приёме у императора. Ты псина, которая вдобавок гадит на ковёр.За такое не бьют по морде. За это режут горло.

Онразвернулся и вышел. Громилы, всё ещё бледные и неуверенные, последовали заним, захлопнув дверь.

Илья сноваостался один. Он медленно сполз по стене, обхватив голову руками. Тело трясломелкой, неконтролируемой дрожью. Он проиграл. Снова позволил ярости взять верх.Илья показал свою силу и сделал себя мишенью.

Сиверовдолго сидел на полу, не зная, сколько времени прошло — минуты или часы. Дверь,скрипнув, снова открылась. На пороге стоял тот самый костлявый преподаватель слицом хронического недовольства. Магистр Кузьма, что принимал первый экзамен.Мужчина держал в руке светящийся шар, который отбрасывал жёсткие тени наизмождённое лицо.

— Ну что, сорокседьмой, — произнёс он без всякого предисловия. — Развлекаешься? Надо же…«Нулевая Клятва». На примитивнейшем, дикарском уровне, но всё же. Какинтересно! И чертовски глупо с твоей стороны.

Илья, непонимающий, что имеет в виду магистр, хотел оправдаться. Но из горла вырвалсялишь беззвучный, хриплый выдох.

— Молчи уж,— отрезал магистр. — Твои связки сейчас словно дырявое решето. Ты выплеснулвсё, что было в тебе, единым махом. Поступок клинического идиота. Ради чего?Чтобы не целовать сапоги какому-то выскочке из Клинков?

Магистрвошёл в комнату и грузно опустился на табурет.

— Они, вобщем-то, правы, — продолжил он, бесстрастно глядя на Илью. — Твоя магия —ересь чистой воды. Грубая, неотёсанная и опасная. Как кухонный нож в руках уребёнка. Сегодня ты обнулил шутовской устав, а завтра, глядишь, случайноснимешь печать с демона, потому что его клятва тебе не понравилась.

Кузьманенадолго замолк, изучая дрожащего юношу.

— Однако, —магистр тяжело вздохнул. — Ты смог это сделать. Без обучения. Без подготовки.На одних лишь инстинктах. Это... как минимум интересно. Коллегия всегда жаждетновых инструментов. Даже таких... топорных.

Магистрпошарил в складках мантии и вытащил маленький, тёмный флакон, заткнутыйвосковой пробкой.

— Держи, —он бросил флакон Илье. — Настой Дома Певчих. Три капли под язык. Не больше.Голос быстрей восстановится, да и снимет острую боль. Будешь хоть как-токрякать завтра на лекциях.

Илья поймалфлакон дрожащими пальцами. Он недоумённо пялился на магистра. С чего подобнаяблагосклонность?

— Это недоброта. — буркнул Кузьма, словно читая мысли. — Инвестиция. Мне поручили веститвою группу по основам логомантии. Не хотелось бы слушать твоё хриплое блеяние.Так что лечись. А потом... — он пристально посмотрел на Илью. В глазах мага мелькнултот самый хищнический интерес, что был на экзамене. — Потом я покажу тебе, чтотакое магия слова на самом деле. И посмотрю, сломаешься ты на первом жезанятии... или нет.

Магистрподнялся и вышел, оставив Илью наедине с темнотой, тишиной и маленьким флакончикомнадежды в руке.

Три капли.Горькие, обжигающие, словно растопленный металл. Илья сглотнул судорожно ипочувствовал, как по горлу разливается ледяная волна, смывая острую боль.Онемение отступило, сменившись странным, щекочущим холодком. Он попробовал издатьзвук.

— А-а-а...

Это был неего голос. Больше похоже на лязг заржавевших механизмов. Но, это уже были небеззвучные муки. Это был инструмент. Убогий, изувеченный, но инструмент.

***

Утроначалось с того, что Илью разбудили оригинальным способом. Сбросили на пол,словно мешок картошки. Магистр Кузьма, не дав опомниться, грубо взял его заплечо, поднял и вытолкнул из комнаты, даже не дав умыться.

— Дрыхнутьон, видите ли, изволит! Шагай быстрее, сорок седьмой. Твоё первоеиндивидуальное занятие начинается. Пока остальные слушают скучную лекцию оклассификации печатей, ты получишь... персональный вводный урок.

Он повёлИлью не вверх, по парадным лестницам, а вниз, в подвалы Коллегии. Воздух вокругбыстро менялся. Исчез запах воска, древесины и ладана. Их сменила тяжёлая, влажнаяпрохлада, пахнущая старым камнем, пылью и чем-то едва уловимым, горьковатым,словно окислённая медь.

Лестницабыла крутой и узкой, а ступени стёрты до вогнутости. Редкие светильники настенах едва освещали путь. Кузьма шёл быстро не оглядываясь. Серая мантиямагистра мелькала в полумраке как призрак.

— Запомни,сорок седьмой, — голос преподавателя гулко отдавался от сырых стен, — то, чемты владеешь, не совсем магия. Больше порча. Ты не создаёшь, не укрепляешь, неизменяешь. Ты рвёшь. Как дикарь, который видит тугую, сложную петлю и решает неразвязывать, а разрубить топором. Последствия в нашем деле могут быть...непредсказуемыми.

Ониспустились ещё глубже. Илья начал чувствовать знакомое давление на подсознание.Но, в этот раз это не был гул работающего механизма, что-то иное. Глухое инастойчивое. Словно огромное и древнее существо скребётся под полом, пытаясьвыбраться. В нос проник запах тысячи старых книг или свитков.

— Мы идём вархивы? — проскрипел Илья, с трудом выговаривая слова. Холодный настой позволялговорить, но звуки давались с усилием.

— Верно, —подтвердил Кузьма не оборачиваясь. — Но не в те, что показывают любопытнымаристократишкам. Мы идём в подвалы архива. Туда, где хранятся... отбракованныеклятвы. Несостоявшиеся договоры. Ошибочные редакции. И кое-что ещё.

Магистростановился перед массивной, окованной чёрным металлом дверью. На полотне небыло ни замка, ни ручки. Только гладкая, отполированная до зеркального блескапластина из тёмного камня.

Кузьма приложилк пластине ладонь и произнёс что-то. Очень тихо, почти шёпотом. Камень подрукой на мгновение вспыхнул тусклым, зелёным светом, и дверь бесшумно отъехалав сторону, открывая проход.

За дверьюрасполагалось помещение, больше похожее на логово алхимика или лазарет, нотолько для книг. Полки от пола до потолка были заставлены не аккуратнымисвитками, а грудой смятых, обугленных, разорванных пергаментов. Некоторые былизалиты странным, застывшим веществом, другие стянуты железными обручами, словнобуйные звери. В густом, тяжёлом воздухе висела пыль, кружащаяся в лучахединственного светильника. Масляной лампы с зелёным стеклом, стоявшей назаваленном бумагами, массивном столе.

За этимстолом, склонившись над древним, рассыпающимся фолиантом, сидел человек.Костлявый старикан, которого Илья заметил в день экзаменов.

— Привёлсвоего дикаря, Кузьма? — произнёс старик, не поднимая головы. Голос звучалсухо, похрустывающее. — Надеюсь, он у тебя хоть помылся? Больно уж воняетстрахом и потом. Мешает концентрации.

— Помылся бысам, старый крот, — огрызнулся Кузьма, протискиваясь между стеллажами. — Оттебя несёт вековой пылью и забвением. Знакомься. Илья Сиверов. Сорок седьмой.Тот, кто умеет рвать. А это магистр Хрисанф, наш архивариус.

Хрисанф,наконец, поднял голову. Лицо старика было испещрено морщинами, но глаза,маленькие и невероятно живые, блестели из-под густых седых бровей с явнойхитринкой. Старик снял очки в толстой оправе и протёр их краем мантии.

— Рва-а-ать?— повторил он, растягивая слово. — Примитивно, грубо и неэффективно. Какдолбить скалу головой вместо того, чтобы найти в пласте трещину. Покажи-ка своируки, мальчик.

Илья,опасаясь, протянул руки. Хрисанф схватил его запястья цепкими, костлявымипальцами. Прикосновение было холодным и сухим.

— Вижу, —пробормотал он, всматриваясь в ладони, словно гадалка. — Вижу следы. Да ты непросто рвёшь, а... чувствуешь разрыв. Видишь его. Для такого, как ты клятвы —не священный текст. Ткань. И ты в этой ткани видишь дыры. Любопытно. Оченьлюбопытно.

Магистротпустил руки Сиверова и откинулся на спинку стула.

— Кузьмаговорит, ты воспользовался «Нулевой Клятвой»? На примитивнейшем уровне, новоспользовался. Знаешь, что она означает?

Илья молчапокачал головой.

— Крик, —сказал Хрисанф. — Детский, истеричный, но очень громкий крик в самое уховселенной. Ты завопил: «НЕТ». И на миг, на крошечную долю секунды, реальностьвокруг согласилась, отменяя правила. Однако подобная грубость... имеетпоследствия. Она будит спящих и привлекает голодных.

Старикподнял лампу и поднёс к стене. На камне отчётливо виднелись глубокие, словно откогтей, царапины.

— Коллегиябудет учить тебя, что магия слова — инструмент для порядка. Сила, что скрепляетмир, предотвращая хаос. Это ложь! — Хрисанф сплюнул в угол. — Магия слова — этосамый мощный инструмент хаоса из всех существующих. Любое слово — это искажениетишины. Любая клятва — насилие над свободой воли. А любое насилие... рождаетотпор.

Он вернуллампу на стол и пристально посмотрел на Илью.

— Ты,мальчик, по сути, не маг. Ты симптом. Следствие болезни всей нашей Империи. Тыпоявился на свет, потому что вся ткань реальности в дырах. А ты эти дырыспособен увидеть. Ты словно щуп для болевых точек. А если не научишься лечитьбольные места, а будешь в них тыкать... тебя сожрут. И быстро.

— Кто? —хрипло выдохнул Илья. — Кто сожрёт?

Тень отлампы на стене вдруг дрогнула. Она выглядела нечёткой, размытой, но намгновение очертания стали неестественно резкими, сложившись во что-то отдалённонапоминающее многоножку или паучью лапку. И тут же расплылись обратно.

Хрисанф неответил. Он смотрел на тень с максимально серьёзным лицом.

— Всему своёвремя. Для начала тебе нужно познать азы. Не те дурацкие догмы, что изучаютсверху. А настоящие. Первоосновы. То, что было до всех этих Домов, Хартий иУставов. То, что Архиграммат Варфоломей попытался забыть, когда создавал нашуИмперию.

Старикпотянулся к полке и снял небольшой, потрёпанный свиток, покрытый странными,угловатыми письменами. Илья таких никогда прежде не видел.

— Слушай,мальчик, и запоминай. Забудь всё, что ты думал о магии слова. Есть только ТриСтолпа. Три закона, на которых всё держится. И если хоть один даёт трещину —мир разрушится.

Хрисанфразвернул свиток. Древние буквы на бумаге засветились тусклым, пепельнымсветом.

— Первый:Добровольность. Клятва, данная под принуждением, не клятва — узда. Она несвязывает, а уродует. Она слаба и ненадёжна, ибо в её основе лежит страх, а неволя. Страх же всегда ищет лазейку.

— Второй:Ясность. Слово должно быть точным, как лезвие. Двусмысленность — раковаяопухоль в теле клятвы. Она плодит толкования, а толкования плодят споры. А изспоров рождается...

Старикзапнулся и снова демонстративно посмотрел на стену.

— Третий:Эквивалентность. Всякая клятва есть обмен. Ты что-то получаешь и что-тоотдаёшь. Долг должен быть оплачен. Нарушение баланса... привлекает вниманиятех, кто долгами питается. Ты уже работал по первым двум, сам того не понимая. НаПепельном нутром чуял, где нет настоящего «да», а есть только страх. Видел, гдеслова расползаются, словно слизь, скрывая второе дно. То, что для других«сложная формулировка», для тебя — вонь тухлого мяса.

Илья, затаивдыхание, слушал. Эти слова... они были простыми, и в то же время — глубинными.Они попадали прямо в душу, резонируя с тем, что он всегда чувствовал, но не могвыразить. Это было не в правилах Коллегии. Это было... правдой.

— А эта…«Нулевая Клятва»... — проскрипел он. — Всё разрушает?

— Не так всёпримитивно, мальчик. Она, можно сказать, молоток, — покачал головой Хрисанф. —Который бьёт по всем трём столпам сразу. Вот почему у Клинков головы загудели исвет вырубило. Местная реальность на секунду осталась без привычного каркаса. Ты,например, заплатил голосом и частью памяти. Кто-то другой может заплатитьразумом или жизнью. А может... призвать того, кто сам соберёт долг сокружающих.

Внезапнодверь в подвал приоткрылась. В проёме возник знакомый облик в серо-голубом платье.Строгая, идеально прямая осанка, светлые волосы, убранные в тугой узел. Сновата самая девушка. Холодный, ясный взгляд скользнул по Хрисанфу, Кузьме иостановился на Сиверове. В глазах гостьи не было ни удивления, ни презрения.Лишь холодная, аналитическая оценка.

— МагистрКузьма, — голос прозвучал ровно, без единой эмоции. — Вас разыскивают. Деканжелает видеть вас по поводу инцидента с повреждением имущества... и нарушениятишины.

Кузьмаскривился, словно съел что-то кислое.

— Инцидент,— буркнул он. — Ладно. Сорок седьмой, останешься с архивариусом. Старик,проследи, чтобы он не сжёг здесь всё дотла.

Магистрвышел, не глядя на девушку, кторая уходить не спешила. Она замерла напороге, а взгляд по-прежнему был прикован к Илье.

— «НулеваяКлятва», — произнесла она тихо. — Примитивная, но эффективная. Хотя иварварская. Вы понимаете, что ваши действия привлекли внимание не толькомагистров?

Илья молчал,чувствуя, как под взглядом становится не по себе. Она смотрела на него не какна человека, а как на интересный, но опасный предмет.

— Дом Клинкауже подал прошение о вашем отчислении, — продолжила она. — Они называют ваш дар«неконтролируемой ересью». Дом Тени, напротив, проявил... интерес. Дом Щитапока воздерживается от официальной позиции. Я советую быть осторожнее итщательно выбрать, чью сторону примите. До того, как эта сторона сама не выберетвас.

С этимисловами девушка развернулась и исчезла так же бесшумно, как появилась.

Илья осталсянаедине с Хрисанфом. Старик натянуто ухмыльнулся.

— М-да…Госпожа Щитогорская в своём классическом репертуаре. Ну что, мальчик?Понравилось первое занятие? Добро пожаловать в реальную Коллегию. Место, где закаждым углом не враги или друзья, а игроки. А ты — лишь пешка на их шахматнойдоске. Пока что.

Он сунулИлье в руки тот самый древний свиток.

— Держи.Поучи эти три правила наизусть. Только учи не слова́, а смысл. Когда поймёшь —возвращайся. А теперь проваливай. У меня работа.

Илья вышелиз подвала, держа в руках свиток. Его голос ещё хрипел, а в голове зиялапустота на месте воспоминаний. Но, теперь там было и что-то ещё. Понимание. Да,он оказался не магом. Он был лишь симптомом. Щупом, способным вскрыватьюридические гнойники всей Империи. Эта мысль обожгла самолюбие. Симптомы нелечат — их подавляют или игнорируют, пока болезнь не убьёт носителя. Он зажалсвиток так, что хрустнула оболочка.

«Ладно, — подумал Илья. — Пусть покасчитают меня симптомом. Я выучу правила. Их Столпы. Их любимые формулы. А потомпосмотрим, кто кого будет вскрывать — я гнойники на теле Империи или Империяменя».

Глава 4. Первый суд слова

Первые недели в Коллегии ассоциировались для Ильи с непрерывной,изматывающей пыткой. Как физической, так и ментальной. Неизменная коморка,пропитанная дыханием общежития. Сырой камень, узкая койка, кувшин с водой иполка, заставленная «Клятвенными таблицами». По утрам Сиверов умывался изледяной лохани в конце коридора. Стирал ворот рубахи хозяйственным мылом, сушаеё на тёплой трубе, пока дежурный не прогонял прочь. На стены Илья старалсялишний раз не смотреть. Там постоянно шевелились тени чужих формул. Внизу втрапезной для «приглашённых», Илью ждала миска каши, кружка чая и чёрный хлеб.В журнале у казначея напротив фамилии СИверов неожиданно обнаружиласьотметка «оплачено». Лишь на третий день он заметил там подпись из двух букв.«Хр.». Хрисанф оплатил? Без объяснений, словно снимая проценты с судьбыподопечного.

Илья попытался промямлить казначею что-то вроде «ошибка вышла». Тот лишь скользнулпо юноше пустыми глазами человека, для которого любая запись в журналесвященнее живого тела.

— Если стоит «оплачено», значит оплачено, — отрезал бородатый мужчина. —Кто, зачем и какой ценой — не в моей компетенции. Следующий.

Пришлось смириться. Есть чужой хлеб, не понимая, чем расплатишься, — привычноеощущение для Пепельного рынка. Однако, сейчас это был не ростовщик, а Хрисанф. Отчего становилось только тревожнее.

Каждый день учёбы был расписан по клепсидре [1]. Утренние занятия по«Основам форматирования клятв» проходили в огромном, продуваемом ветрами зале.Два десятка учеников под диктовку магистра выводили перьями сложные,витиеватые формулы на особой, чувствительной к магии бумаге, стремительнореагирующей на ошибки. Один неверный завиток и лист воспламенялся синимпламенем, опаляя пальцы. Неточная формулировка и чернила начинали сочиться,словно кровь из раны, оставляя на столе и пальцах грязные пятна. А уж еслидопустить смысловую ошибку...

Илья на собственной шкуре узнал, что значит, когда «санкция» изсоставленного тобой договора внезапно применяется к автору. Его на три часапарализовало фразой о «ненадлежащем исполнении», он после этого старался бытьпредельно внимательным.

Не то что дружбы, но даже приятельских отношений Илья ни с кем не завёл.Хриплый, срывающийся голос новенького служил постоянным источником насмешек.Преподаватели заставляли Илью читать вслух, и каждый раз это воспринималось имунижением. Буквы цеплялись за голосовые связки, рвались и искажались. Буква «л»давался с таким заиканием, что казалось, вот-вот харкнешь кровью. Сокурсники изблагородных Домов язвительно перешёптывались, пока он отвечал, а Каспар сосвитой открыто хохотали.

Хуже всего было на уроках по практической магии — «Насыщение смыслом». Отстудентов требовалось не просто составить клятву, но и вдохнуть в неё жизньсилой голоса, воли и личной харизмы. Илья пытался заставить сиять простейшую«фразему»: «Свеча да будет гореть ровно».

Он хрипел, надсаживался, чувствуя, как рот наполняется привкусом крови.Свеча на его пульте лишь коптила, испуская чадящий, чёрный дым. А рядом,какой-нибудь потомок из Дома Певчих лёгким, бархатным шёпотом заставлял своюсвечку полыхать ровным, ярким пламенем.

— Не сила, Сиверов, — шипел на ухо магистр Кузьма, с каменным лицомнаблюдавший за стараниями подопечного. — Точность! Чистота намерений! Ты не вбыка из арбалета стреляешь, ты в иголку нитку вдеваешь! Твой голос, как грязныйобломок стекла! Им можно только порезаться, но не вышить узор!

Илья молча сжимал кулаки, чувствуя, как ярость гудит в ушах и рвётся наружу.Он хотел крикнуть, что его «грязное стекло» смогло порвать долговую хартию,которую все местные ученики со своими «иголочками» и за год не распутали бы. НоСиверов молчал. Потому что подсознательно понимал — это правда. Он был грубыминструментом в мире тончайших механизмов. Тесак мясника в руках опытногохирурга.

Единственной отдушиной были визиты в подвал к Хрисанфу. Старый архивариус неучил его «вышивать». Зато учил «видеть нити и ткань». Погрузившись в мирвзломанных и опасных клятв, Илья постигал азы настоящей, не приглаженной магии.

— Смотри, — тыкал костлявым пальцем Хрисанф в очередной, про́клятый свиток.— Видишь этот завиток? «Безусловно». Самое гнилое слово в логомантии. Еговставляют, когда хотят протащить какую-то западню. Оно как ржавый гвоздь вдоске. Кажется, держит, но однажды всё непременно развалится. Запомни: любое«безусловно», «естественно» и «навечно» для тебя — красный флаг. Под ним всегдаобнаружится гниль.