Рассвет на Волге. Книга 2: Огонь над Биляром

В душе старика стояла черная смута. Вчера днем шальной хазарский камень разнес в щепки крышу соседнего двора, едва не убив двух его маленьких внуков. Пуран ненавидел пришедших с юга степных волков Завулона. Но не меньше их он ненавидел эмира Алмуша, который своей гордыней и чужой арабской верой накликал на их головы эту огненную беду и разгневал древних богов.

В низкую дверь со двора тихо, но настойчиво поскреблись: два коротких удара и один долгий. Так стучали не подмастерья.

Спрятав липового божка под рогожу, Пуран отодвинул деревянный засов. На пороге под мелким осенним дождем стоял невысокий, узкоплечий человек в сером армяке мелкого торговца травами, которого старик уже дважды замечал на посадском ряду. Однако стоило пришельцу шагнуть к свече и поднять голову, как Пуран невольно попятился: с плоского, безбрового лица незнакомца смотрели совершенно неподвижные, желтоватые глаза степной гадюки.

То был сам Гюрза, главный ловчий каган-бека Завулона, проскользнувший в город еще до смыкания осадного кольца.

— Мир твоему порогу, старейшина Пуран, — тихо, с легким шипением произнес гость, бесшумно притворяя за собой дверь.

— Какой уж тут мир, когда над крышей камни воют, а детям дают по пол-лепешки с мякиной, — угрюмо буркнул резчик, не предлагая гостю сесть.

Гюрза не обиделся. Присев на край верстака и скользнув понимающим взглядом по торчащему из-под рогожи краю резного идола, лазутчик заговорил негромко и доверительно. Он не начинал с подкупа: он бил прямо в старую, воспаленную рану суварского старика.

Он говорил о том, что правитель Итиля каган-бек Завулон привел свои тумены вовсе не против славного племени сувар, а лишь против одного клятвопреступника Алмуша, который продал заветы предков багдадским книжникам. Говорил, что в южных лесах благородный суварский князь Выраг уже ждет часа, чтобы вернуть своему народу былую волю и старые святилища.

— Каган-бек глубоко чтит обычаи древних родов, почтенный мастер, — вкрадчиво шептал Гюрза, наклоняясь к самому уху старика. — Завулону не нужна ваша кровь. Ему нужны верные друзья внутри этих стен, мужи чести, которые помогут сбросить ярмо отступника Алмуша. Как только эмир падет, войско уйдет обратно на Дон, а власть над Биляром и Суваром перейдет в руки князя Вырага и совета ваших старейшин. Твои внуки снова будут досыта есть белый хлеб и свободно молиться богам своих дедов.

Пуран слушал этот сладкий, ядовитый шепот, и сердце его сжималось от соблазна. Он думал о своих голодных внуках в сыром погребе, о поруганных дубравах, о том, что город все равно обречен и не выстоит против десятитысячной рати.

— Чего же твой государь ждет от нас, простых ремесленников? — глухо спросил старик, опустив глаза в стружку.

— Через три дня к вашей стене подойдет великий таран «Голова Вепря», — голос Гюрзы сразу стал сухим и деловым. — Стена против Суварской слободы старая, сгнившая у земли, она рухнет с третьего удара. Но перед ней вырыт глубокий ров и в три ряда вкопаны заостренные дубовые рогатки, которые не дадут подкатить колеса вплотную. В ночь перед приступом ты выведешь своих плотников за калитку и к рассвету разберешь рогатки, а ров в узком месте закидаешь бревнами и землей.

— Да как же мы сделаем такое на глазах у сотенной стражи?! — испугался Пуран.

— А ты завтра же утром сам пойдешь к начальнику участка и объявишь, что суварские мастера хотят разобрать внешние рогатки, чтобы сложить из этого дуба вторую, внутреннюю стену поперек нашей главной улицы на случай прорыва, — холодно усмехнулся Гюрза. — Алмуш боится ссориться с суварами во время осады: страже прикажут не мешать твоим людям. А когда путь будет чист, поставишь на своем верхнем окне три зажженные свечи в ряд. Ни один волос не упадет тогда с головы жителя Суварской слободы, наши воины не тронут ни одного вашего двора!

С этими словами гость положил на верстак рядом с резцом тугой кожаный мешочек, глухо звякнувший тяжелым золотом:

— Великий каган-бек щедро платит за дружбу, старейшина. И никогда не прощает тех, кто отверг его протянутую руку: если мы возьмем стену без твоей помощи, Суварский квартал выжгут первым. Думай до завтрашней ночи.

Тень скользнула за дверь и растворилась в шуме дождя. А старый Пуран еще долго стоял посреди мастерской, переводя невидящий взгляд с кожаного мешочка на деревянный лик бога Куара. На одной чаше его весов лежала присяга общему городу, на другой жизнь его собственных детей и призрачная свобода его племени. И ослепленный страхом старик шагнул в пропасть.

***

В тот же день посланник Юсуф и багдадский мастер Джабир неслись на свежих трофейных конях на север, оставив позади дымный Кинельский городок. Каждый удар копыт по схваченной утренним морозцем земле приближал их к цели, но в груди обоих росла глухая тревога: в воздухе уже пахло близкой зимой и большой гарью.

За недели этого бешеного пути оба изменились до неузнаваемости. От прежнего холеного купца Юсуфа в чистой чалме не осталось и следа: скулы его обветрились до черноты, ладони задубели от поводьев и сабли, а взгляд стал быстрым и жестким, как у пограничного сотника.

Переменился и язвительный багдадский ученый. Джабир всё еще кряхтел на ухабах и ругал на чем свет стоит северные ветры, однако Юсуф не раз замечал, с каким жадным вниманием старый градоделец разглядывает в пути срубленные из вековых бревен булгарские сторожевые башни, как на коротких привалах у костра торопливо чертит углем в своей кожаной тетради схемы земляных валов и считает углы наклона деревянных стен. Опасная поездка на край земли разбудила в старом мастере неукротимую гордость творца.

— Должен признать, посол, вы, северные медведи, рубите дерево не хуже, чем наши каменщики тешут известняк в Мосуле, — проворчал Джабир на закате, кутаясь в баранью шубу у крохотного огонька в овраге. — Но из всех твоих соплеменников ты, Юсуф, без сомнения, самый упрямый.

— Упрямство держит стены крепче известкового раствора, почтенный Джабир, — слабо улыбнулся потрескавшимися губами булгарин. — Дай срок, завтра к вечеру сам увидишь валы нашего Биляра и поможешь сделать их такими, чтобы о них обломал клыки сам Итиль.

Но когда наутро они переправились вброд через студеный Черемшан и вступили в родные пределы Булгарии, слова замерли у обоих на языке.

Вокруг лежала выжженная, мертвая пустыня. Там, где месяц назад вдоль тракта стояли богатые хлебные аулы и дымили кузни, чернели лишь остовы печей да растоптанные конскими копытами полосы сжатой ржи. Конные разъезды Завулона прошлись здесь огненным катком.

Поднявшись в полдень на макушку высокого сторожевого кургана, всадники разом натянули поводья. Далеко на севере, подпирая низкое свинцовое небо, поднимался над лесами исполинский черный столб густого дыма. Великий Биляр горел, но все еще бился.

Не сговариваясь, Юсуф и Джабир ударили коней плетьми и пустили их полным наметом навстречу этому дыму.

***

А в каменном подземелье под арсеналом Биляра в этот вечер стояла духота, как в преисподней. Сотник Айдар и трое его ночных соратников готовились ко второй, еще более отчаянной вылазке.

Донесения дозорных с башен не оставляли времени на раздумья: хазары закончили сборку деревянного корпуса «Головы Вепря», и через два дня чудовищный таран должен был двинуться на приступ.

— Ждать, пока они подкатят эту махину ко рву, верная погибель, — глухо говорил Айдар, стоя над картой вражеского стана. — На открытом поле вокруг самого тарана стоят в три кольца пять сотен копейщиков с факелами, туда и мышь не проскочит.

— Как же тогда ломать его, юзбаши? — нахмурился охотник Кевер, пробуя пальцем острие стрелы.

— Сам деревянный шатер без железного наконечника просто слепое бревно, которое расколется о стену с первого удара, — ответил Айдар и ткнул ножом в излучину реки за полверсты от главного вала. — Люди Асфана засекли по густому угольному дыму место, где куют главный железный «клык» для тарана. Большая полевая кузня поставлена отдельно, на крутом глинистом берегу у самой воды, чтобы мехам хватало тяги и кузнецам была под рукой речная вода для закалки. Охрана там вся стоит снаружи, лицом к городу.

— Хочешь спалить кузню, сотник? — прищурился вор Шнырь.

— Угли в горне не сожжешь, Ураз. Нам нужно погубить сам железный «клык», на ковку которого у их мастеров ушла целая седмица, — жестко сказал Айдар. — Мой дед держал кузню за Черемшаном, и я знаю закон большого железа: такой стопудовый наконечник не льют целиком, его сваривают молотами в белом жару из десятков железных полос и твердого чугунного уклада, а потом дают медленно остыть в сухом песке. Если в тот миг, когда раскаленный добела «клык» снимут с огня на наковальню, обрушить на него целый чан ледяной речной воды и ударить кувалдой по шву, металл от стужи лопнет изнутри, как глиняный горшок!

Четверо переглянулись в полумраке. Замысел был дерзким до безумия: ворваться в самую гущу вражеской кузни и уйти живыми казалось немыслимым, но только так можно было выиграть для города еще несколько спасительных дней.

В глухую полночь они снова выскользнули из города через подземный ручей и, ведомые безошибочным звериным чутьем Кевера, проползли по прибрежным камышам к излучине Черемшана.

Кузню было слышно за полверсты: над водой стоял тяжелый, мерный грохот пудовых кувалд, шипение кожаных мехов и гул четырех огромных сыродутных горнов. Подобравшись по мокрой глине к самому краю обрыва, четверка заглянула под широкий, крытый тесом и воловьими шкурами навес, стоявший у самой кромки крутого берегового яра.

В багровом, слепящем свете горнов три десятка полуголых, черных от копоти кузнецов и молотобойцев клещами и цепями поворачивали на исполинской наковальне раскаленную до ослепительно-белого свечения железную глыбу величиной с тушу кабана, вытянутую на конце в граненое острие. Вокруг навеса, опершись на копья, стояли два десятка сонных стражников, а на деревянной каланче у входа дежурили двое лучников.

Айдар замер в камышах, не сводя глаз с раскаленного металла. И вот старший мастер-согдиец звонко ударил молотком о железный лист, подавая знак окончания ковки. Рабочие оттащили меха; белую, дышащую нестерпимым жаром глыбу приподняли на цепях над наковальней, готовясь опустить в яму с горячим песком для медленного остывания. Рядом с горном в трех шагах возвышался огромный, в рост человека дубовый чан, до краев залитый студеной октябрьской водой из реки.

— С Богом! — шепнул Айдар.

Всё дальнейшее слилось в один стремительный, огненный вихрь.

В первой же секунде дважды подряд сухо щелкнула в темноте тетива Кевера: оба часовых на каланче без единого вскрика кулями свалились вниз прямо на головы караульных у входа. В тот же миг гибкий Шнырь, подскочивший с теневой стороны, четырьмя взмахами острого ножа перехватил натяжные веревки главного кожаного шатра-навеса. Тяжелая промасленная крыша с грохотом рухнула набок, накрыв собой половину охраны и опрокинув жаровни с углями!

А из клубов взметнувшейся искристой пыли прямо к центральной наковальне двумя разъяренными барсами вылетели Айдар и Ташбулат.

Сбивая с ног щитами ошеломленных молотобойцев и не тратя ни секунды на сабельный бой, они с двух сторон подскочили к двухсотведерному дубовому чану с закалочной водой, поддели железными ломами нижние клинья подставки и, вздув жилы на шеях от нечеловеческой натуги, всем весом своих тел опрокинули громадину прямо на висящий над наковальней раскаленный добела «клык»!

Целый водопад ледяной речной воды с ревом обрушился на ослепительно-белое железо.

То, что произошло следом, походило на удар небесной молнии посреди ночи. От столкновения ледяной стужи с белым калением кузню разорвал такой оглушительный, шипящий взрыв раскаленного пара, что с соседних шатров сорвало войлочные пологи, а людей отбросило к стенам!

Густое белое облако кипящего пара заволокло весь берег, обжигая лица и слепя глаза. А сквозь этот адский туман Айдар, нащупав вслепую рукоять пудового кузнечного молота, со всего размаха обрушил его на остывающий шов железной глыбы!

Раздался сухой, пронзительный металлический треск, похожий на грохот лопнувшего на морозе камня. Когда ветер слегка разогнал клубы пара, онемевшие кузнецы увидели страшную картину: бесценный, выкованный за неделю каторжного труда стальной «клык» великого тарана пошел от острия до пятки глубокими черными трещинами и с глухим звоном развалился на наковальне на три бесформенных куска!

Но торжествовать было некогда: со всех концов разбуженного лагеря к пылающей кузне с ревом и топотом уже бежали сотни хазарских панцирников, наглухо отрезая четверке путь обратно в камыши.

Глава 8. Прыжок в ледяную реку

Развороченная паром и огнем береговая кузня в одно мгновение превратилась для четверых смельчаков в пылающий каменный мешок. С трех сторон сквозь рухнувшие балки навеса уже лезли с копьями наперевес десятки разъяренных хазар, а их вороненая чешуя багрово отсвечивала в пламени рассыпанных горнов. Путь к прибрежному оврагу был намертво перекрыт стеной стали.

— К задней стене, в реку! — перекрывая треск горящего теса и вопли обожженных кузнецов, гаркнул Айдар. — Другой дороги нет!

Прыгать с высокого обрыва в черную октябрьскую стремнину под стрелами врага было чистым безумием, но оставаться на берегу значило лечь под топоры через десять вздохов.

Схватив с пола тяжелые, набрякшие водой сырые бычьи шкуры, заготовленные кузнецами от искр, Айдар и Ташбулат накинули их себе и товарищам на головы и плечи и напролом, сквозь стену бушующего пламени, рванулись к задней дощатой переборке мастерской, стоявшей над самым яром. Жар от разлитого горнового шлака бил в лицо так, что трещали брови и закипал пот под рубахой.

Разбежавшись в три шага, могучий Ташбулат вместе с Кевером со всего маха ударили ногами и плечами в подгнившие сосновые доски задней стены. Переборка с треском вылетела наружу, открывая за собой зияющую черную пропасть глинистого обрыва и глухо шумящую внизу ледяную воду Черемшана.

— Прыгай по одному! Живо! — крикнул Айдар, разворачиваясь на пороге и сдерживая саблей троих насевших из дыма стражников.

Первым в темноту ласточкой метнулся Кевер. За ним сиганул Шнырь, но в самый миг отрыва выскочивший сбоку хазарский десятник успел достать бывшего вора кончиком кривой сабли, распоров ему кожаную куртку и мякоть под левым ребром. Ташбулат ударом щита сбил десятника в горящие угли и прыгнул третьим, а следом за ним, оттолкнувшись от края осыпающегося яра, в пустоту бросился сам Айдар, как раз в ту секунду, когда над кузней с громовым грохотом рухнула внутрь объятая пламенем главная опорная балка крыши, погребая под собой преследователей!

Свободное падение длилось два удара сердца, а затем черная ледяная вода сомкнулась над головой сотника, выбив из груди весь воздух и обжигая тело тысячей острых игл.

От ледяного удара у Айдара едва не остановилось сердце, но стужа тут же прогнала дымный угар. Сбросив под водой тяжелую шкуру, он сильным рывком вынырнул на поверхность у самого подмытого корнями берега.

В трех саженях рядом в черной воде глухо отфыркивались Ташбулат и Кевер, подхватившие под руки захлебывающегося Шныря, который судорожно зажимал ладонью кровоточащий бок.

— Не плескать! Держитесь за плавучую корягу и уходите по течению под самым яром! — беззвучно, одними губами скомандовал Айдар, подставляя свое плечо под руку раненого вора.

Наверху, на крутом обрыве у догорающей кузни, уже метались десятки хазарских лучников с зажженными смоляными факелами. Багровые пятна света заплясали по темной речной ряби, выискивая головы пловцов, и сверху в воду с тупым чмоканьем посыпались стрелы.

Началась долгая, леденящая душу игра со смертью. Всякий раз, когда конный разъезд с факелами спускался к самой кромке воды на отмелях, четверым воинам приходилось набирать полную грудь воздуха и с головой уходить на дно под нависшие корневища старых ветел, держась пальцами за скользкие коряги, пока легкие не начинало рвать на части от нехватки дыхания.