Рассвет на Волге. Книга 2: Огонь над Биляром

— Я ждала тебя, Айдар-ага, — совсем тихо, но чисто проговорила девочка по-булгарски. — Птичка принесла тебя домой.

У сурового пограничного сотника, не дрогнувшего под ножами Тазрака, вдруг защипало в горле. Осторожно, чтобы не испачкать ребенка запекшейся кровью, он погладил ее кончиками пальцев по темной косичке:

— Я же дал тебе слово воина, птаха. А булгары своего слова не ломают.

— Она каждый вечер ставила твою деревянную птичку на окно в сторону юга, сотник, — мягко сказала Айбике, подходя ближе. — Но Зейнаб сохранила для нас не только веру в твое возвращение. Пока ты был в степи, она вспомнила о том, что унесла с берега Волчьего ручья.

Царица разжала узкую ладонь, и в багровом отсвете факела тускло блеснул тяжелый черный кругляш с вырезанными вокруг пустого гнезда змеистыми рунами древних каганов.

Айдар невольно подался вперед, узнавая по описанию ту самую вещь, за которой через всю степь гнались «Змеи»:

— Камень Белого Волка... Значит, он впрямь был у нее в шейном мешочке.

— Теперь обе половины наследия Арслан-бека сошлись в одних руках, — кивнула Айбике. — Опирайся на плечо Ташбулата и идем во внутреннюю башню, сотник. Государь и хранитель Асфан уже ждут нас.

***

Угловая каменная клеть под кровлей детинца казалась единственным тихим островком посреди гудящего, израненного города. Толстые стены глушили далекие удары камнеметов и стоны из перевязочных изб, оставляя лишь ровное потрескивание десятка восковых свечей на широком дубовом столе.

Здесь не было ни одного лишнего человека, ни одного лукавого царедворца из прежнего совета: вокруг стола собрались лишь те пятеро, кому эмир Алмуш после вчерашней ночи длинных сабель доверял как самому себе. Сам правитель в расстегнутом после боя куяке, его мудрая супруга Айбике, сухой и сосредоточенный глава тайной стражи Асфан, бледный от потери крови Айдар на дубовой скамье и застывший за его плечом Ташбулат.

На середине стола рядом с картой Поволжья лежали две вещи: черный метеоритный камень Зейнаб и принесенный Айдаром со дна речного сундука черный кожаный тумар, опечатанный массивной восковой печатью с головой оскаленного Волка.

Асфан бережно взял черный камень и приложил его обратной стороной к восковому слепку на шнурах тумара. Выпуклые древние руны на камне вошли в углубления печати с такой безупречной точностью, словно были отлиты в единой форме.

— Подлинная печать дома Ашина, — вполголоса произнес хранитель книг, осторожно разрезая нагретым ножом просмоленные шнуры и снимая серебряную крышку футляра. — Хорезмийский воск и гусиный жир сберегли нутро от речной воды.

Сухие пальцы книжника бережно извлекли из кожаной трубки туго свернутый свиток тончайшего, окрашенного в темный пурпур пергамента, пересыпанный сухими листочками южной полыни, и расправили его на дубовой столешнице, придавив края бронзовыми подсвечниками.

В горнице стало так тихо, что было слышно, как бьется о слюду окна ночной ветер. Верхнюю половину пергамента покрывали четкие столбцы древнетюркских рун, выведенных растворенным золотом, под которыми темнели два бурых, въевшихся в кожу века назад пятна и две массивные родовые тамги.

Асфан низко склонился над строками, водя кончиком сухого пальца вдоль угловатых знаков, и его ровный голос негромко зазвучал в полумраке:

— «Во имя Вечного Синего Неба вверху и бурой Земли внизу... Сие есть нерушимая клятва на живой крови, заключенная у берегов Азовского моря и Дона между великим государем Великой Булгарии ханом Кубратом из царского рода Дуло и священным каганом Запада из небесного рода Ашина, дома Белого Волка...»

Даже видавший виды Алмуш невольно подался вперед, опершись ладонями о край стола, а Асфан продолжал читать древние слова:

— «Отныне и вовеки род Дуло и род Белого Волка суть равные братья от единого корня, и ни один из двух народов не смеет брать с другого рабской дани. А если чужая рука или лукавый слуга в доме кагана посягнет на кровь Ашина и отнимет престол у законного семени Волка, сыны Кубрата обязаны поднять все свои тысячи и рубить клятвопреступника до седьмого колена...»

Хранитель книг поднял на эмира блестящие от волнения глаза:

— Ты понимаешь, что принес нам из камышей сотник, государь? По этому священному уложению, скрепленному печатью самих основателей Каганата, Волжская Булгария никогда не была данницей Итиля! Мы их законные соправители и братья по оружию! А нынешний каган-бек Завулон, чьи предки полтора века назад заперли законных каганов Ашина во дворце и захватили власть, объявлен здесь мятежным рабом и узурпатором!

Однако самое главное открытие ждало их ниже. Под золотыми строками древней клятвы на нижней половине пергамента тонким камышовым пером и черными чернилами была вычерчена подробная схема какого-то огромного двойного города на берегах широкой реки, разделенной островом.

— А это уже рука самого погибшего Арслан-бека, — прошептал Асфан, склоняясь со свечой к самому чертежу. — Глядите сюда... Это же план столицы Каганата, великого города Итиля! Восточный купеческий берег Хазаран, наплавной мост из лодок, а на западном берегу и острове кирпичная цитадель самого Завулона. Но Арслан-бек нанес сюда то, чего не знает ни один купец в мире!

Палец книжника прочертил тонкую киноварную линию, змеящуюся от старой камышовой протоки под фундаментами кирпичной крепости:

— Тайная сеть древних каменных водостоков и подземных переходов, заложенных еще персидскими мастерами при первых каганах! Один из этих подземных рукавов ведет со стороны реки прямо под внутреннюю башню Белого дворца, в те самые закрытые покои, где Завулон держит под замком безвластного священного Кагана... и где в соседнем крыле томится под стражей твой сын Микаил, повелитель!

Царица Айбике судорожно прижала ладонь к губам, чтобы сдержать рвущийся из груди вскрик, а лицо эмира Алмуша побелело так, что резче выступили старые боевые шрамы. На поле пергамента сбоку мелкой согдийской скорописью рукой Арслан-бека были приписаны еще несколько строк: имена старейшин исконных тюркских родов Хазарии, которые тайно ненавидят иго Завулона и ждут лишь возвращения печати Белого Волка. Первыми в списке стояли вождь могущественного степного рода Бурчевичей старый Арслан-ага и предводитель воинственных племен кабаров Казан-бек!

Долгую минуту никто в башне не смел проронить ни слова.

— Выходит, меч сам лег нам в ладонь, повелитель! — первым нарушил тишину Айдар, и его хриплый голос зазвенел от сдерживаемой страсти. Забыв про рану, сотник подался вперед на скамье: — Вся главная рать Завулона стоит сейчас здесь, у наших валов, а в самом Итиле осталась лишь малая дворцовая стража! Дай мне два десятка лучших всадников, государь! Мы пройдем тайными тропами к роду Бурчевичей, поднимем их этим свитком, по подземному ходу Арслан-бека ворвемся в Белый дворец Итиля, вызволим твоего сына Микаила и ударим Завулону в самое сердце!

— И сложите головы у первой же запертой решетки, — холодно остудил его пыл Асфан, поднимая ладонь. — Посмотри на чертеж, сотник: на подземном ходе перед дворцом стоит особый знак запора, ключ от которого нам неведом. Да и кто поверит в степи горстке лазутчиков из осажденного города, пока непобедимая армия Завулона стоит под стенами Биляра? Кочевники уважают лишь силу: пока мы не сломаем хребет Завулону здесь, у наших ворот, ни один хазарский род не обнажит сабли против него!

— Но и сидеть за частоколом, дожидаясь, пока их камнеметы сравняют посад с землей, мы не можем! — горячо вступил Ташбулат.

— Свиток этот силен не только тайным лазом, мой государь, — тихо и веско заговорила Айбике, кладя руку на плечо мужа. — Клятва хана Кубрата и печать Белого Волка это живой огонь для умов всей степи. Даже в том войске, что стоит сейчас за нашими рвами, половина тысячников во главе со старым воеводой Буланом чтит древние законы крови. Когда придет час, одно это слово расколет стан Завулона пополам без единого удара сабли.

Алмуш молча слушал своих соратников, глядя на развернутый пергамент, за который отдали жизни царевич Арслан-бек и трое лучших воинов Айдара. В груди правителя билась отцовская жажда хоть завтра бросить конницу на юг ради спасения маленького Микаила, но холодный разум вождя державы взял верх над сердцем.

— Вы все трое глядите верно, — медленно произнес эмир, выпрямляясь во весь рост, и споры мгновенно стихли. — Айдар прав: мы обязаны перенести войну на их землю и вырвать моего сына из когтей Завулона. Асфан прав: идти к степным родам Хазарии можно лишь тогда, когда они увидят, что зубы Завулона обломались о стены Биляра. И ты права, Айбике: этот договор станет нашим главным клинком, когда враг дрогнет.

Правитель повернулся к Айдару и Ташбулату, и взгляд его стал твердым, как булат:

— Поэтому наш первый долг, сотник, выстоять здесь, на Черемшане, пока через топи не прорвется посол Юсуф. На стенах в общей свалке я тобой рисковать больше не стану. С завтрашней ночи ты, Айдар, становишься моей ночной тенью. Отберешь себе двоих самых бесшумных лазутчиков, каких даст Асфан, и вместе с Ташбулатом каждую ночь будешь выходить подземным ручьем в тыл хазарского стана. Ваша добыча: их кузни, их осадные мастерские, их нефтяные и смоляные склады, их обозы с водой. Сделайте так, чтобы Завулон и его сотни захлебнулись собственным страхом у наших стен!

Затем Алмуш перевел тяжелый взгляд на Ташбулата:

— От пастуха Темира из южной степи вестей нет: одному Богу ведомо, дошел ли он живым до кочевий печенегов. Поэтому ты, Ташбулат, поможешь сотнику в первых ночных ударах у стен, а как только мы нащупаем слабину в их кольце, сам прорвешься на юг к хану Куре с моим словом, чтобы он ударил по тыловым обозам Завулона! А когда мы переломим им хребет здесь, я отправлю Айдара с этим свитком и печатью Волка на юг, за Волчьим троном Итиля и за моим сыном!

Эмир бережно свернул древний пергамент и убрал его обратно в черный тумар. Первая кровь у стен Биляра была пролита, но настоящая, безжалостная война в ночи только начиналась.

Глава 4. Голод и камни

Утро над долиной Малого Черемшана встало хмурым и промозглым. Правитель Хазарии каган-бек Завулон стоял на вершине насыпного кургана перед своим расшитым персидскими шелками шатром и мрачно смотрел вниз, на окутанные сизым дымом стены Великого Биляра.

То, что открывалось его взору при свете дня, вызывало у владыки Итиля глухую, клокочущую в горле ярость.

Первый приступ, который по всем расчетам должен был с ходу проломить Западные ворота и поставить лесное царство на колени, обернулся позором. Во рву перед валом догорали обугленные дубовые ребра исполинской осадной башни, похожие на обглоданный скелет степного зверя. Вокруг них в черной воде и грязи валялись десятки тел его лучших панцирников из полка «Змеи», а над неприступной бревенчатой стеной города по-прежнему реяло знамя эмира Алмуша.

— Они дерутся с ожесточением обреченных, государь, — негромко произнес подошедший сзади старый воевода тархан Булан, единственный из военачальников, кто не боялся говорить правителю горькую правду в глаза. — В сотнях, ходивших вчера к Западному валу, убит и покалечен каждый третий. Тысяцкий Сартак едва вывел остатки людей из-под горящего моста.

— Потери? — Завулон резко повернулся на каблуках, и его темные глаза под тяжелыми веками сухо сверкнули. — Ты смеешь докучать мне счетом убитых, Булан?! Мои гвардейцы лежат во рву лишь потому, что вы, хваленые степные полководцы, за целый день не сумели взять деревянное гнездо лесных звероловов! Где Тазрак?! Почему мой лучший ловчий до сих пор не привез мне из степи голову этого сотника Айдара и похищенный свиток?!

— От отряда Тазрака нет ни одного вестового, повелитель. Урочище Мертвого Города, куда он пошел по следу булгар, пользуется в степи худой славой...

— Плевать я хотел на бабьи россказни пастухов! — сорвался на крик Завулон, ударив кулаком в золоченом наруче по резному столбу шатра. — Мне нужны не оправдания, а горящие хоромы Алмуша! И почему всю ночь молчали наши купленные друзья внутри города?! Почему Западные ворота остались на засовах?!

Старый Булан угрюмо опустил седую голову. Для опытного воина ответ был очевиден: ночное молчание заговорщиков означало лишь то, что тайная стража эмира переловила их всех до единого прежде, чем протрубили хазарские рога. А значит, легкой добычи не будет, и впереди войско ждет долгая, кровавая страда под осенними ливнями.

— Государь, — осторожно заговорил старый тархан. — Октябрь перевалил за середину, по утренним лужам уже бьет первый ледок. Если мы простоим у этих валов до глубокого снега, бескормица погубит наших коней быстрее булгарских стрел. Быть может, дозволишь послать к Алмушу гонца? Предложим ему откупиться тройной данью и миром...

— Миром?! — Завулон посмотрел на старого полководца так, словно тот предложил ему прилюдно встать на колени в грязь. — Ты советуешь владыке Хазарии торговаться с мятежным рабом, который приютил в своем доме последнего щенка из рода Белого Волка?! Пока за этими стенами прячут проклятый договор Кубрата, ни один камень под моим престолом в Итиле не будет стоять твердо! Нет, Булан. Никаких послов. Они сами вымолят у меня смерть как милость.

Лицо каган-бека исказилось жесткой, хищной усмешкой.

— Я больше не стану класть своих воинов на их дубовых бревнах, — тихо и раздельно проговорил он. — Я выжгу их изнутри голодом и животным страхом. Передай приказ сотникам у камнеметов: с этого часа не тратить камней на крепостной вал! Подтянуть все метательные машины ближе ко рву и бить навесом через стену, прямо в гущу жилых кварталов, по торжищу, по колодцам и их новой мечети! Чередуйте каменные глыбы с горшками горящей смолы и бакинской нефти. Бейте день и ночь без передышки! Я хочу, чтобы в Биляре забыли, что такое сон и тишина, чтобы обезумевшие от ужаса бабы сами растерзали своего эмира на площади и вынесли мне ключи от ворот на окровавленном блюде!

Старый Булан помрачнел еще сильнее: воевать с безоружными женщинами и малыми детьми было противно его воинской чести, но перечить обезумевшему от ярости правителю значило лишь сложить голову на плахе. Молча приложив руку к шлему, воевода повернулся и зашагал вниз с кургана отдавать страшный приказ.

***

В эти самые утренние часы внутри осажденного Биляра просторная соборная мечеть у центральной площади, срубленная мастерами Алмуша из звонкой желтой сосны лишь прошлым летом, превратилась в одну огромную перевязочную избу.

Здесь на разостланных вдоль стен войлочных кошмах и охапках свежей соломы в три ряда лежали сотни раненых со вчерашнего приступа. Густой запах сосновой смолы перемешался под высокими сводами с тяжелым духом крови, жженого мяса и горьких травяных отваров. И посреди этого моря человеческой боли с самого рассвета распоряжалась старшая супруга правителя, царица Айбике-бике.

Сняв тяжелые бархатные одежды и серебряные украшения, в простом холщовом платье с засученными по локоть рукавами, она наравне с женами ремесленников и старой ключницей Аминой-апой промывала глубокие сабельные раны, накладывала чистые льняные повязки и поила с ложки горячечных бойцов настоем ивовой коры и зверобоя.

Здесь, на окровавленной соломе, война представала без громких песен и золоченых знамен: с раздробленными костями, отнятыми руками и предсмертным хрипом безусых парней, еще вчера пахавших землю за Черемшаном.

У крайнего столба Айбике остановилась и опустилась на колени перед рогожей, где лежал юный лучник Алтан, тот самый паренек, чья огненная стрела вчера вечером спасла Западный вал. Левое плечо и ключица юноши были туго стянуты лубками, лицо осунулось от боли, но по запавшим щекам его текли слезы не от телесной муки.

— Прости меня, светлая бике, — глухо прошептал Алтан, отворачивая голову к стене и сжимая здоровой правой рукой пустоту. — Лекарь сказал, стрела раздробила сустав и перебила главную жилу в плече: даже когда рана затянется, рука больше тетиву не удержит. Не натянуть мне больше отцовского лука... Кончилась моя служба городу.

Айбике бережно накрыла его горячую, дрожащую кисть своей ладонью и посмотрела ему прямо в глаза:

— Даже думать так не смей, Алтан. Твоя вчерашняя стрела сберегла сотни жизней на стене, весь город сегодня повторяет твое имя. А что левое плечо ослабло, не беда: наш посол Юсуф уже ведет с юга искусного мастера, который строит особые станковые самострелы на деревянных станинах. Там тетиву натягивают железным воротом одной правой рукой, а главное в том деле зоркий охотничий глаз да твердое сердце. Поправляйся скорее: самый большой самострел на главной башне будет твоим!

Паренек недоверчиво моргнул, и в его потухших глазах вдруг вспыхнул живой, благодарный огонек.

Неотступной маленькой тенью за царицей от постели к постели ходила пятилетняя Зейнаб. Вид чужого страдания словно вылечил душу девочки от собственного оцепенения: она больше не вздрагивала от стонов, а деловито и тихо носила в деревянном ковшике родниковую воду от кадки, подавала старой Амине чистые тряпицы и садилась в углу возле плачущих городских ребятишек, чьи отцы лежали тут же под повязками, шепотом рассказывая им добрые сказки своей матери и давая подержать заветную деревянную птичку ураш.

У самых входных дверей мечети дорогу Айбике преградил старшина городских житниц Муса. Лицо старого приказного было серым, как полотно, а губы мелко тряслись.

— Светлая госпожа, беда пришла откуда не ждали, — оглянувшись на раненых, еле слышно зашептал он. — Мы вскрыли сегодня утром последние нижние закрома у детинца, которые опечатывал бывший визирь Саджар. Половина ларей оказалась засыпана сверху горстью доброй ржи, а под ней одна прелая мякина да гнилая солома! Чистой муки и полбы во всем городе осталось от силы на одну седмицу...

У Айбике похолодело внутри, но ни одна жилка не дрогнула на ее бледном лице. Предательство Саджара доставало защитников даже из каменного мешка подземелья.

— Паники на улицах не поднимать, — тихо, но непреклонно велела царица. — С этого полудня поставить у всех пекарен двойной караул гвардии. Выдавать хлеб строго по счету: воинам на валах и раненым в лечебнице по целой лепешке в день, всем прочим горожанам, включая меня и челядь дворца, по половине лепешки и миске крутой похлебки. Семью, что утаит хоть мешок муки для торга, судить по закону осады.

Не успел старшина склонить голову, как воздух над площадью снаружи разорвал нарастающий, леденящий душу вой.

Следом грянул такой страшный, сокрушительный удар по соседнему кварталу, что под ногами вздрогнули дубовые половицы мечети, а через мгновение вторая трехпудовая каменная глыба на излете проломила тесовую крышу самой перевязочной! Внутрь с грохотом посыпались обломки стропил, щепа и клубы известковой пыли, а за окнами взметнулись отчаянные женские крики и загудел пожарный колокол: в соседние дворы полетели глиняные сосуды с горящей смолой.

— Бьют навесом по домам! — закричал кто-то из стражников у порога. — Всех детей и женщин в каменные погреба!

Айбике не побежала к выходу. Вскочив на ноги в густой пыли, она первым делом подхватила на руки маленькую Зейнаб, прикрыла ее своим телом от сыплющейся с потолка щепы и звонким, ровным голосом начала распоряжаться переноской тяжелораненых в нижние каменные погреба мечети. В ее груди больше не было страха: глядя на дыру в кровле, дочь степного тархана чувствовала лишь холодную, как сталь, решимость выстоять против изверга, воюющего с детьми.

***

В тот самый день в трех переходах к юго-востоку от пылающего Биляра, посреди бурой, выжженной холодными октябрьскими ветрами Соляной пустоши, двое всадников вели свою собственную отчаянную гонку со смертью.

Посланник эмира Юсуф ибн-Ахмад и ехавший стремя в стремя с ним багдадский мастер градодельного и огненного ремесла Джабир ибн-Хайян были черны от дорожной пыли и походили на два высохших на ветру корня.

Три дня назад на лесной засеке у Черемшана передовой конный заслон хазар перехватил им прямую дорогу к столице. Верный булгарский проводник Юсуфа взял тогда в руки развернутое знамя и в одиночку помчался по верхнему гребню холмов на виду у осажденного города, увлекая за собой в погоню всю вражескую сотню, чтобы дать послу и багдадскому мастеру время нырнуть в глухую балку и обойти кольцо осады с юга.

— Все святые угодники пустыни, куда ты затащил меня, нечестивый купец?! — хрипло ворчал из-под закутанного черным платком лица худой, жилистый Джабир, покачиваясь в седле и с ненавистью оглядывая унылые солончаковые плеши, схваченные по краям белой изморозью. — В каждом попутном караван-сарае от самого Яика за нами шли по пятам соглядатаи каган-бека, а теперь ты четверо суток гонишь меня по мертвой плеши, где нет ни единого колодца, а ветер продувает кости насквозь!

— На торных дорогах у колодцев нас с тобой уже ждали бы пять стрел в спину, почтенный мастер, — терпеливо отозвался Юсуф, деля с ним последний глоток затхлой воды из бурдюка. — Потерпи еще полдня: за тем увалом стоит пограничный городок у Кинельского перевоза. Там сменим загнанных лошадей и уйдем через Черные топи прямо к северному валу Биляра.

Джабир мрачно сплюнул сухую слюну и поправил за спиной тяжелую кожаную суму со своими медными чертежными приборами и запечатанными склянками:

— И ради чего я, первый строитель мостов и осадных машин Багдада, трясусь на этой кляче к твоему деревянному городищу, которое, поди, уже давно сгорело дотла? Какая разница, приедем мы к пепелищу на три дня раньше или позже?

Юсуф медленно повернул голову и посмотрел на багдадца воспаленными от бессонницы глазами:

— Разница в тысячах живых душ, мастер Джабир. Вы там, на юге, за мраморными стенами привыкли почитать нас дикими лесными медведями. Да только пока стоит на реке наша деревянная грудь, дикие орды с севера и запада не топчут ваших персидских садов. Рухнет сегодня Биляр под пятой Завулона, и через пять лет ты увидишь его черные бунчуки у ворот самого Хорезма и Рейя.

Острый на язык ученый впервые за весь путь не нашел колкого ответа, лишь пристально поглядел на обветренное, твердое лицо северного посла и молча тронул поводья.

Перед самыми сумерками они поднялись на пологий холм и увидели в излучине реки бревенчатые стены и глинобитные мазанки Кинельского городка, последней полувольной торговой заставы на стыке булгарских лесов и огузских кочевий. Ворота еще были открыты, у привязи стояли купеческие верблюды, и над харчевней мирно вился сизый дымок.

Джабир с облегченным вздохом уже хотел пришпорить коня к воротам, как вдруг рука Юсуфа мертвой хваткой перехватила его повод:

— Стой! Не гони!

— Ты рехнулся, посол?! Там вода и горячее варево!

— Гляди на правый дубовый столб у воротной калитки, на уровне человеческого пояса, — тихо, одними побелевшими губами произнес Юсуф.

На свежем затесе бревна куском древесного угля был начерчен косой крест внутри круга с двумя черточками внизу: тайная метка булгарских купцов-разведчиков Асфана, означавшая лишь одно: «За воротами засада. В городе чужие клинки».

Ищейки каган-бека не стали искать их в безводной пустоши: обогнав путников по ровному тракту на сменных скакунах, они уже сидели внутри городка, поджидая, когда усталая добыча сама шагнет в расставленную клетку.

Глава 5. Ночные призраки

Если при свете дня осажденный Биляр превращался в беззащитную мишень, которую хазарские камнеметы методично засыпали каменными глыбами и огнем, то с приходом темноты наступало время защитников. Едва над речной долиной опускалась глухая октябрьская ночь, город гасил все огни, сливаясь с черным небом, а из его подземных корней на беззвучную охоту выходили ночные тени.

Айдар стоял в сыром каменном подвале под оружейной палатой, там, где внизу глухо плескалась черная вода подземного водостока. В неверном, чадном свете единственного смоляного факела перед ним полукругом застыли трое людей. Его новая стая.

От прежнего его пограничного десятка здесь оставался лишь один Ташбулат. За минувшие недели южная степь и гибель друзей дотла выжгли в молодом джигите былую задиристую похвальбу: перед сотником стоял теперь молчаливый, собранный воин с холодным прищуром и сжатыми челюстями, научившийся ждать приказа как сжатая пружина.

Вторым был коренастый, кривоногий человек средних лет по имени Кевер, родом из глухих суварских лесов за Черемшаном. Лицо его, темное и морщинистое, походило на узловатый дубовый корень, а небольшие желтоватые глаза под нависшими бровями видели в кромешной тьме не хуже рысьих. Всю жизнь Кевер бил куницу и медведя в непролазном буреломе, умел часами лежать без движения в ледяной грязи и ступал по сухому валежнику так, что не вздрагивала ни одна ветка.