Рассвет на Волге. Книга 2: Огонь над Биляром

Рассвет на Волге. Книга 2: Огонь над Биляром

Спокойные годы редко открывают подлинную цену человека. В дни тишины и сытого торга трус легко рядится в одежды храбреца, а изменник громче всех клянется в верности у княжеского стола. Но когда к родным стенам подступает черная рать, когда небо над головой багровеет от пожаров и надежда тает, как осенний туман, с человеческих душ слетает всякая шелуха.

Глава 1. Армия, от которой содрогнулась степь

Первый каменный удар обрушился на Западную стену Биляра с таким оглушительным треском, будто над городом раскололось небо. Глыба дикого известняка величиной с бычью голову, выпущенная из тяжелого хазарского камнемета, сокрушила верхний дубовый брус над воротами, разбросав во все стороны длинные острые щепки и сбив с ног двоих лучников.

Повелитель Волжской Булгарии эмир Алмуш даже не пригнул головы, лишь смахнул ладонью в железной рукавице каменную крошку с наплечника. Вокруг него в дыму и гари стонали раненые, сотники надрывали глотки, перекрывая гул штурма, но сам правитель стоял у разбитого края стены спокойно и твердо, словно врос сапогами в родные дубовые плахи.

С высоты главной надвратной башни он смотрел на необозримое вражеское море, залившее всю долину Малого Черемшана. Тысячи всадников в вороненой чешуе, сомкнутые ряды наемных хорезмийских и аланских копейщиков, сотни черно-желтых знамен с двузубым знаком Итиля. Под прикрытием огромных плетеных щитов к засыпанному связками хвороста рву бежали штурмовые десятки с длинными приставными лестницами, а прямо на Западные ворота под визг деревянных катков медленно, неумолимо наползала трехъярусная осадная башня, обшитая от огня сырыми воловьими шкурами.

А дальше, на высоком кургане за линией камнеметов, под золотым бунчуком темнел шатер человека, которого Алмуш ненавидел больше всех на свете: правителя Хазарии каган-бека Завулона. Глядя на тот курган, эмир чувствовал, как под кольчугой каменеет сердце. Для него эта осада не была обычным спором за соболью дань. Два года назад Завулон силой забрал в свой гарем в Итиле старшую дочь Алмуша, где юная девушка угасла в неволе от тоски. А прямо сейчас в каменной башне хазарской столицы Завулон держал заложником его младшего сына, десятилетнего Микаила, рассчитывая, что отец не посмеет поднять саблю, пока нож приставлен к горлу его ребенка.

— Их в поле гуще, чем палой листвы в осеннем бору, повелитель, — глухо прохрипел рядом тысячник гвардии Ишбуга, заслоняя эмира широким окованным щитом от тучи черных стрел, со стуком впившихся в бревна. — Перед сумерками дозорные на угловой башне видели на юго-восточном холме нашего посла Юсуфа: он выскочил из леса с черным знаменем Багдада на загнанном коне. Но разъезды хазар перехватили дорогу и оттеснили его к Черным топям.

— Наш лес стоит на своих корнях, Ишбуга, — ровно ответил Алмуш, глядя в суровые глаза старого соратника. — И ты, и все тарханы должны понимать одно: даже если Юсуф чудом проберется сквозь трясину в город, он не приведет за собой арабских конников. Халиф за две тысячи верст отсюда, он может прислать нам лишь свое благословение, золото да мастеров. А здесь, на этих стенах, мы стоим одни. Кроме наших собственных мечей, никто наших жен и детей за спиной не заслонит.

В голосе эмира не было отчаяния, только холодная, трезвая ясность воеводы, знающего, что уповать на чужое чудо в бою верная гибель.

Бревенчатый сруб под их ногами снова тяжело качнулся. Второй камень угодил в нижний венец башни; с потолка караульного перехода посыпалась сухая глина обмазки и горящая щепа от разбитых плошек.

— Лучники, целься по обслуге камнеметов! — во весь голос скомандовал Алмуш, указывая саблей в предвечерний сумрак. — Бейте залпом по натяжным лебедкам, не давайте им подходить к рычагам!

Две сотни лучших черемисских и булгарских стрелков на стене одновременно спустили тетиву. Серое облако стрел со свистом ушло вниз, однако хазарские метательные машины стояли на пределе полета и были надежно прикрыты наклоненными деревянными щитами: лишь несколько человек из прислуги упали в примятую траву. В ответ со стороны рва на защитников обрушился новый, еще более густой ливень каленого железа.

Самый яростный натиск враг обрушил именно сюда, на Западные ворота. Завулон бил в то самое место, которое по тайному сговору должны были открыть ему изнутри заговорщики визиря Саджара и жреца Кубара. Правитель Итиля еще не ведал, что минувшей ночью измена в городе была выжжена каленым железом.

***

В то самое время, когда наверху гудели от ударов дубовые стены, глубоко под ними, в непроглядной ледяной тьме, шла другая, безмолвная схватка за жизнь. Сотник Айдар из последних сил боролся со встречным течением подземного каменного водостока.

Студеная октябрьская вода, смешанная с илом и щепой, сводила судорогой израненные мышцы и обжигала распоротое в степном бою бедро. Над головой под низким сводом древней трубы уже почти не оставалось воздуха; каждый глухой удар тарана и камнеметов наверху передавался сквозь толщу земли и воды тяжелым дрожанием камня, от которого звенело в висках.

Легкие сотника горели живым огнем, в глазах плыли багровые круги, и сознание уже начинало меркнуть, когда его вытянутые вперед, окровавленные пальцы наконец нащупали во мгле толстые кованые прутья решетки под оружейной палатой.

Собрав остаток воли, Айдар уперся ногами в каменный уступ желоба, нащупал под водой знакомый железный засов и со всей силой рванул его на себя. Ржавая решетка со скрежетом подалась внутрь. Вынырнув из ледяного потока на нижние ступени подземелья, сотник упал грудью на сырые каменные плиты и судорожно, со свистом принялся хватать ртом густой, пахнущий оружейным салом и факельной копотью воздух.

Он доплыл. Он прорвался сквозь кольцо.

Дрожащими от стужи руками Айдар первым делом ощупал ремни на груди: завернутый в тройную промасленную кожу черный кожаный футляр-тумар Арслан-бека с восковой печатью Волка и маленький вышитый кисет старого Ильмара были целы.

Двое молодых стражников у факела на верхней площадке лестницы с криком вскинули копья при виде вылезшего из черной воды человека, но, узнав в свете огня иссеченное шрамами лицо пропавшего сотника, в изумлении отступили:

— Юзбаши Айдар?! Живой?!

— Живой. Дайте сухой чекмень и круглый щит! — хрипло бросил Айдар, на ходу стягивая мокрые ремни с сабельных ножен. — Где эмир?

— На Западной стене! Хазары подвели большую башню к самому валу!

Не тратя времени на перевязку открывшихся ран, Айдар подхватил со стойки окованный железом щит и выскочил из ворот детинца в узкие улочки ремесленного посада.

Город вокруг него кипел в чаду и грохоте начавшегося приступа. По размытым мостовым в сторону каменной соборной мечети бежали женщины, прижимая к груди плачущих детей и узелки со скарбом; навстречу им к валам неслись десятки ополченцев с баграми, ведрами кипящего вара и вязанками копий. В ста шагах сбоку с чудовищным треском рухнула пробитая вражеским камнем крыша гончарной мастерской, взметнув к темнеющему небу тучу рыжей пыли и искр.

Пригибаясь под низкими навесами и работая локтями против людского потока, Айдар со всех ног бежал на рев труб к Западным воротам.

***

А за кольцом осадных машин, на вершине насыпного кургана в окружении конных телохранителей полка «Змеи», стоял сам правитель Хазарии каган-бек Завулон. Поверх золоченого пластинчатого доспеха на его плечах лежал тяжелый багряный плащ, а узкое, холеное лицо с подстриженной черной бородой каменно застыло, и лишь в темных глазах под тяжелыми веками метался сухой, нетерпеливый огонь.

— Лесные волки огрызаются злее, чем доносили твои соглядатаи, государь, — негромко произнес стоявший по левую руку от него седой, широкоплечий воевода со шрамом через скулу, главный тысячник войска тархан Булан. — Три лестничных приступа у ворот уже захлебнулись в крови, ров завален нашими щитами.

— Это последняя судорога зверя, загнанного в яму, — процедил Завулон, не отрывая взгляда от пылающего в сумерках вала. — К полуночи их спесь выгорит дотла. Этот проклятый деревянный город дал приют змеенышу Арслану и спрятал за своими стенами то, что он посмел украсть. Клянусь престолом Итиля, я не уведу полки, пока не обращу Биляр в головни и не вытрясу из пепла печать и свиток Белого Волка! Каждый брус в их теремах разберут по бревнышку!

Старый Булан мрачно промолчал. Он служил еще отцу нынешнего правителя и видел то, о чем боялись шептать молодые сотники: Завулона гнала на север не государственная выгода, а животный, съедающий разум страх за собственный трон. Пока древний договор хана Кубрата и печать законных каганов рода Ашина оставались в руках булгарского эмира, власть Завулона в самой Хазарии висела на волоске.

— От сотника Тазрака из южной степи все еще нет вестей? — отрывисто спросил правитель.

— Нет, повелитель. Разъезды, посланные к развалинам Мертвого Города, еще не вернулись.

— Мне нужен этот булгарский сотник Айдар живым, — жестко отрубил Завулон. — Он и та хорезмийская девчонка с переправы. Они укажут мне пальцем, в каком подвале Алмуш зарыл тумар Арслана, а после я велю содрать с обоих шкуру перед строем войска. А если сам Алмуш не выползет завтра ко мне на коленях с ключами от ворот, я прикажу привезти из Итиля его десятилетнего щенка Микаила и вздерну мальчишку на дыбу прямо перед этими стенами!

Каган-бек резко повернулся к сбившимся за его спиной тысяцким:

— Я дал вам три дня, чтобы смести этот лесной острог с лица земли! Первые сутки на исходе, а ворота все еще на засовах, и ваши купленные шептуны внутри города молчат как рыбы! Если к исходу третьего дня я не буду пить вино в хоромах сына Шилки, клянусь, многие из вас сами повиснут на осадных козлах вместо булгар! Двигайте большую башню вплотную к валу! Живо!

Тысяцкие поспешно склонили шлемы, кидаясь к коням.

И в это самое мгновение сквозь рев тысяч глоток и грохот камней от Западного вала донесся протяжный, тяжелый грохот дерева о дерево. Обшитая воловьими шкурами исполинская осадная башня вплотную притерлась к бревенчатой стене, канаты на верхнем ярусе со свистом распустились, и тяжелый, окованный железными зубьями перекидной мост со страшным ударом врубился в верхний настил булгарских укреплений!

Из темного чрева башни по широкому мосту прямо в сердце обороны хлынул закованный в вороненую сталь поток отборных меченосцев каган-бека.

Взбегая по залитым кровью деревянным ступеням внутренней лестницы на стену, Айдар увидел, как под чудовищным напором черных панцирников прогибается и пятится назад поредевшая цепь защитников, и как в самом пекле свалки у пролома сверкает золоченый шлем эмира Алмуша, который с мечом в руке сам вел своих последних гвардейцев навстречу врагу.

— ПОВЕЛИТЕЛЬ! — собрав весь воздух в груди, закричал Айдар, перекрывая звон железа.

Алмуш, только что отбивший щитом удар тяжелой секиры, резко обернулся на знакомый хриплый голос. Увидев перед собой вынырнувшего из дыма человека в драной, черной от речной тины и запекшейся крови одежде, эмир в первую долю мгновения принял его за выходца с того света. Но встретив горящий, неукротимый взгляд сотника, правитель понял: степь не смогла убить его волка. Он вернулся.

Глава 2. Последний бой на горящей стене

Верхний настил у Западных ворот превратился в кипящую мясорубку. Дубовые стены гудели и стонали от ударов камней, в воздухе нечем было дышать от едкого смоляного чада, каменной пыли и густого, парного запаха свежей крови.

На место каждого павшего защитника с перекидного моста осадной башни со звоном спрыгивали двое новых врагов: рослые, закованные с головы до ног в черную чешую бойцы гвардейского полка «Змеи». Они не кричали и не тратили сил на пустую ярость: сомкнув узкие щиты, они двигались вперед с безмолвной, неумолимой слаженностью, шаг за шагом тесня булгарских копейщиков к внутренним лестницам. Впереди штурмового клина в высоком шлеме с черным волчьим хвостом на макушке шел тысяцкий полка Сартак, родной старший брат убитого в Мертвом Городе Тазрака, круша деревянные щиты тяжелым двуручным палашом.

Эмир Алмуш рубился в первом ряду плечом к плечу с Ишбугой. На его кольчужном оплечье темнела чужая кровь, по рассеченной скуле текла алая струйка, но страшнее вражеских мечей было то, что правитель читал сейчас в глазах собственных ополченцев. Люди устали до смертной черты: три часа непрерывного обстрела и вид бесконечной черной реки, текущей из чрева башни, надломили их дух. Еще один такой нажим, и строй на стене дрогнет и побежит вниз.

В пяти шагах от эмира у разбитой бойницы стоял совсем юный паренек из лесной слободы по имени Алтан. То была его первая в жизни сеча: еще неделю назад он бил белку из отцовского лука за Черемшаном, а сегодня в его колчане оставалось всего три стрелы. Прямо на глазах юноши огромный бородатый хазарин с кривой секирой снес полголовы его соседу и ровеснику, с которым они вместе росли на одной улице.

От дикого ужаса и горя в голове Алтана помутилось. Забыв про лук, мальчишка с тонким, срывающимся криком выхватил короткий поясной топор и кинулся на бородатого великана. Хазарин лениво, одним ударом окованного щита отшвырнул легкого паренька на скользкие от крови доски и коротко занес секиру, чтобы прикончить его одним ударом. Алтан зажмурился, вжимаясь спиной в бревна.

Но смерть не опустилась на него. Вместо свиста топора над стеной вдруг раскатился громовой, звериный рев десятков глоток, в котором отчаяние разом сменилось ликующей яростью:

— АЙДАР! СОТНИК АЙДАР ЖИВОЙ!

Алтан распахнул глаза и увидел, как нависший над ним бородатый хазарин удивленно повернул голову на крик, и в то же мгновение страшный боковой удар щита с разбегу врезался великану под ребра, перебросив его тяжелую тушу через разбитый край стены прямо в ров.

Над спасенным юношей возвышался человек, похожий на самого духа войны: мокрый с головы до ног, в налипшей болотной тине и рваной коже, с кровоточащим бедром, но с таким яростным, испепеляющим огнем в прищуренных глазах, что ближайшие «Змеи» невольно попятились на шаг. Сотник Айдар, которого весь город уже оплакал в степях, стоял посреди родной стены с обнаженной саблей в руке.

— Айдар! Сын Ерми, ты ли это?! — перекрывая лязг железа, крикнул Алмуш, отбрасывая от себя насевшего копейщика.

Прорубив себе дорогу в три удара, сотник на миг опустился перед правителем на одно колено и выдернул из-за пазухи завернутый в вощеную кожу черный цилиндрический футляр с восковой печатью Белого Волка:

— Я, повелитель! Тумар Арслан-бека со мной, печать цела!

Это короткое явление человека, вернувшегося из самого пекла Хазарии, подействовало на защитников сильнее сотни свежих всадников. По всей длине Западного вала от башни к башне стремительным лесным палом катилась одна весть: «Айдар вернулся! Сотник с нами!». Ополченцы, которые еще миг назад пятились к лестницам, вдруг остановились, перехватили покрепче окровавленные древки копий и с яростным ревом сами навалились на черные щиты врага.

А с левого крыла стены, расталкивая плечом суварских копейщиков и круша налево и направо тяжелой саблей, к ним уже пробивался широкоплечий, забрызганный с головы до ног кровью джигит.

Ташбулат! Отослав вчера на рассвете пастуха Темира и печенежских проводников с ножом к хану Куре, молодой воин на полпути не выдержал: не сумев оставить раненого командира умирать в одиночку, он повернул своего последнего заводного коня назад и за час до того, как сомкнулось осадное кольцо, на полном скаку проскочил в Южные ворота столицы. Услышав на валу знакомое имя, он плакал от бешеной радости и рубил с удвоенной силой:

— ЮЗБАШИ! БРАТ МОЙ!

Сойдясь посреди кипящей свалки, они не сказали друг другу ни единого слова, даже на упрек за нарушенный приказ не было времени: лишь на один удар сердца намертво перехватили друг друга за окровавленные предплечья и тут же развернулись плечом к плечу лицом к врагу.

Алмуш мгновенно уловил этот перелом в ходе схватки. Пока хазары на мосту замешкались от неожиданного отпора, нужно было рубить корень беды.

— Ишбуга! Айдар! Ташбулат! — крикнул эмир, указывая мечом на широкую деревянную горловину осадной башни. — Прорубаемся к мосту! Пока эта сходня лежит на стене, им конца не будет! Сбросить мост в ров!

— Там полсотни отборных панцирников щит к щиту стоят, государь, не продавить! — прохрипел Ишбуга, выдергивая саблю из тела убитого врага.

— Не сбросим мост сейчас, через полчаса потеряем весь вал! — отрезал Алмуш. — Айдар, бери гвардию, веди клином!

Дважды повторять сотнику не пришлось. Сомкнув щиты острым углом, Айдар, Ташбулат, Ишбуга и два десятка самых матерых дворцовых гвардейцев живым железным тараном врезались в гущу «Змеев» у самого входа на перекидной мост.

На узком, скользком от крови и внутренностей пятачке закипела страшная, безжалостная давка. Рубиться с размаху в такой тесноте было невозможно: воины кололи короткими ударами снизу из-под щитов, били железными налокотниками в личины шлемов, грызлись на ножах и срывались в обнимку с высоты стены в черный ров. Тысяцкий «Змеев» Сартак в шлеме с волчьим хвостом, стоя на самом горбу моста, с холодным бешенством бросал в бой все новые десятки из чрева башни.

Дважды клин Айдара доходил до самых железных крючьев моста, и дважды стена черных щитов отбрасывала их назад по телам павших.

— Не пробиться в лоб, юзбаши! — крикнул в ухо Ташбулат, с трудом отводя удар тяжелого копья. — Слишком плотно стоят!

Айдар окинул быстрым взглядом конструкцию осадной башни: тяжелый перекидной мост держался на двух толстых, в руку толщиной пеньковых канатах, перекинутых через деревянные блоки, и двух пропитанных смолой и салом дубовых укосинах снизу.

— Смолы сюда! Горящего вара! — крикнул сотник ополченцам у лестницы.

Но четверо дружинников, тащивших на шестах дымящийся котел с кипящей смолой, рухнули под градом хазарских стрел за двадцать шагов до моста, разлив черное варево по настилу. Донести огонь сквозь стену мечей было немыслимо.

И тут взгляд Айдара упал на прижавшегося к разбитому зубцу юного лучника Алтана, которого он только что вырвал из-под топора. Руки паренька мелко дрожали, но в пальцах он все еще сжимал свой крепкий охотничий лук.

— Эй, малой! Как звать?! — рявкнул Айдар, прикрывая его своим щитом от шальной стрелы.

— Алтан, юзбаши!

— Глаз верный, Алтан?! Видишь вон там, под железным крюком моста, толстый смоляной канат и промасленную балку в потеках сала?!

Паренек сглотнул ком в горле и быстро закивал:

— Вижу!

— Мотай паклю из разлитой смолы на все три стрелы, жги от факела и бей в канат у самого блока! — Айдар схватил юношу за плечо, встряхивая его. — Мы с Ташбулатом сейчас заслоним тебя щитами! В твоих руках весь город, парень, не подведи!

Трясущимися пальцами Алтан обмакнул обмотанные паклей наконечники в горячую, еще шипящую на досках смолу, сунул первую стрелу в пламя настенного факела и, выпрямившись во весь рост за спинами Айдара и Ташбулата, до самого уха натянул тетиву.

Первая огненная стрела со свистом ушла в дым и ударилась в мокрую воловью шкуру на два пальца правее блока, с шипением погаснув.

Алтан закусил губу до крови и наложил вторую. Стрела чиркнула по канату, оставив на нем лишь слабо дымящийся след.

Тысяцкий Сартак на мосту сразу понял замысел булгар:

— Луки! Снимите этого щенка у зубца!

С верхнего яруса осадной башни ударил прицельный залп. Айдар и Ташбулат подняли щиты, принимая на себя четыре удара кряду, но пятая черная стрела прошла в узкий зазор между их плечами и с глухим стуком насквозь пробила левую ключицу Алтана!

Паренек страшно, по-детски вскрикнул и упал на одно колено; лицо его мгновенно стало белее первого снега. Но он не выпустил лука из рук. Прижав рукоять лука онемевшей левой кистью к бревенчатому выступу и ловя ртом воздух, Алтан зажег от факела свою третью, последнюю стрелу, отвел тетиву здоровой правой рукой и, уже проваливаясь в черную немоту, выдохнул и разжал пальцы.

Пылающая стрела прочертила багровую дугу сквозь клубы чада и вонзилась точно в развилку пропитанного салом и смолой пенькового каната у самого деревянного блока!

Промасленная пакля и топленое сало вспыхнули разом. Жадное оранжевое пламя с гулом побежало вверх и вниз по натянутому как струна канату, перекидываясь на промасленные балки моста.

Тысяцкий Сартак яростно взревел, приказывая задним рядам рубить горящую веревку и подавать воду, но было поздно: пережженные волокна пеньки под огромной тяжестью моста начали с треском лопаться одно за другим.

В ту же миг левый канат с оглушительным треском оборвался! Тяжелый мост со страшным скрипом накренился набок, сбрасывая стоявших на краю панцирников в ров.

— Навались, братья! Руби крючья! — что было мочи гаркнул Айдар, выхватывая из рук убитого дружинника тяжелую плотницкую секиру.

Забыв про стрелы и раны, Айдар, Ташбулат, Ишбуга и сам эмир Алмуш единой лавиной врубились в пошатнувшийся строй хазар и в четыре топора принялись со всей силы бить по раскаленным железным скобам и второму натяжному канату, удерживавшим мост на бревнах стены.

Десять сокрушительных ударов слились в один сплошной звон. Второй канат лопнул, вывернутые из дуба железные зубья со скрежетом сорвались с края стены, и объятый ревущим пламенем штурмовой мост с протяжным треском переломился пополам и рухнул вниз в глубокий ров, увлекая за собой в огненную пропасть три десятка отборных воинов полка «Змеи» и погребая под своими горящими обломками штурмовые лестницы внизу!

На несколько мгновений над Западным валом повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском пожирающего башню пламени да воплями придавленных внизу врагов. А затем вся трехверстная стена Великого Биляра взорвалась таким ликующим, победным ревом тысяч глоток, что в ставке каган-бека на кургане испуганно захрапели кони. Первый, самый страшный удар был отбит.

Алмуш, тяжело опираясь на зазубренный меч, подошел к Айдару, который без сил опустился на разбитые бревна рядом с лежащим без памяти юным Алтаном. Эмир посмотрел на черное от копоти и тины лицо своего сотника и молча протянул ему руку, помогая подняться на ноги:

— Сегодня твой приход удержал эту стену, Айдар из рода Ерми. Отнесите мальчишку-стрелка в лечебницу и берегите как родного сына. А ты, сотник, перевяжи раны и ступай за мной в башню. Ты принес нам из пепла второй ключ. Пришла пора взглянуть, какой замок он отпирает.

Глава 3. Тайна древнего свитка

Победный клич над Западным валом постепенно утих, сменившись глухими стонами раненых, стуком плотницких топоров, заделывающих пробоины, и негромкой перекличкой сотников, считавших уцелевших в строю. Внизу во рву все еще догорали просмоленные ребра рухнувшей осадной башни, освещая изрубленную стену тревожным багровым светом.

Айдар сидел, привалившись спиной к дубовому столбу башни. Боевой жар, державший его на ногах после ледяного заплыва под землей и яростной рубки у моста, наконец схлынул, и тело налилось свинцовой тяжестью. Распоротое бедро и рассеченные ребра горели под руками старого дружинного лекаря, который молча промывал раны крепким настоем тысячелистника и стягивал края чистой льняной холстиной. Но куда сильнее телесных ран ныла пустота внутри: закрывая глаза, Айдар видел перед собой каменный курган у Мертвого Города, где навсегда остались лежать седой Ильмар и тихий Тимур, и узкий поворот красного каньона, который принял последний вздох юного Саяна.

Сквозь шум шагов на настиле сотник вдруг почувствовал на себе чей-то тихий, пристальный взгляд.

Он открыл глаза и поднял голову. В трех шагах от него среди дыма и суеты стояла старшая супруга эмира, царица Айбике-бике, в простом темном плаще, наброшенном поверх льняного платья. А за край ее подола крепко держалась маленькая девочка. Зейнаб.

Малышка смотрела на окровавленного воина своими огромными, не по-детски глубокими темными глазами, и в них не было больше того ледяного ужаса, что сковывал ее на берегу Итиля. Разжав пальчики, она несмело отступила от царицы, подошла к Айдару вплотную и бережно положила ему на перевязанную руку то, что прятала у груди: маленькую, до гладкости отполированную детскими ладошками ивовую птичку-оберег ураш.