Рассвет на Волге. Книга 2: Огонь над Биляром

Третьего звали Ураз, хотя во всех ночлежках и тюрьмах посада его знали под коротким прозвищем Шнырь. Худой, гибкий как ласка горожанин с быстрыми, цепкими пальцами и вечной кривой усмешкой на бледных губах, он еще позавчера сидел в колодках за ночной взлом купеческого амбара, откуда его самолично вытащил хранитель Асфан. Шнырь не умел рубиться в конном строю, зато мог с закрытыми глазами отпереть любой кованый засов куском железной проволоки, взбирался по голой стене без лестницы и за версту чуял караульных собак.

Странная то была четверка: сотник, рубака, лесной зверолов и посадский вор. Но для того дела, которое поручил им эмир Алмуш, лучших людей во всем городе было не сыскать.

— Слушайте задачу и глядите на кожу, — негромко заговорил Айдар, водя обугленной головней по растянутой на пустой бочке телячьей шкуре, где со слов дозорных со стен был набросан чертеж вражеского стана. — После вчерашнего отпора у стены Завулон уверовал, что мы заперлись в норе и будем только тушить пожары. Главный его шатер и конные тысячи у валов окружены тройным караулом, туда соваться пустое дело. Но за их спиной, у кромки бора, стоят тыловые обозы.

Сотник ткнул углем в правый нижний угол карты:

— Соглядатаи Асфана приметили с башни, что чистую воду для походных котлов и коней самой ставки хазары возят бочками из глубокого родника у Змеиного оврага в двух верстах от реки. Охраняет ключ всего один конный десяток.

Шнырь хищно облизнул тонкие губы и потер пальцы:

— Выходит, берем у лекарей мешок белены да волчьей ягоды и травим колодец, юзбаши? К утру половина их стана заживо скрутится!

— Отраву оставь для крыс в амбаре, — жестко отрезал Айдар, смерив бывшего вора тяжелым взглядом. — Из того ручья ниже по течению пьют воду наши же пленные крестьяне из сожженных сел, которых Завулон согнал рубить лес. Родник у оврага лишь наживка. Кевер, Ураз, вы пойдете вдвоем в ту сторону. Натаскаете к роднику охапки сухого бурьяна и камыша с подветренной стороны, пустите густой пал и с двух концов оврага ударите из луков по коням караула, поднимая такой крик и свист, будто мы вышли из города большой сотней отбивать у них воду!

— А мы с тобой, сотник? — подался вперед Ташбулат.

— А мы с тобой подождем, пока ближние разъезды кинутся на зарево к Змеиному оврагу, и ударим вот сюда, — Айдар с силой провел черную черту по поляне у лесной опушки в полуверсте правее. — Здесь под навесами стоят их полевые мастерские и плотницкий стан. Именно там согдийские мастера Завулона чинят камнеметы, которые сегодня весь день били по нашему посаду, и тешут бревна для новых таранов. Мы должны оставить их камнеметы без рук и без глаз.

Когда Кевер и Шнырь отошли к стойке проверять ремни и заматывать темным тряпьем ножны ножей, Айдар подошел к стоявшему у спуска к воде Ташбулату и положил руку ему на плечо.

— Как раненая рука, брат? Сдюжишь?

— Рука саблю держит, юзбаши, — глухо ответил молодой воин, глядя в черную воду желоба. Помолчав мгновение, он тихо добавил: — Я всё про старика Ильмара да про Саяна с Тимуром думаю, Айдар. Глядели бы они сейчас на нас с Синего Неба...

— Они и глядят, Ташбулат, — просто сказал сотник, коснувшись под кожаной курткой маленького вышитого кисета старого ветерана. — И пока мы с тобой живы, их сабли все еще в строю. Гаси факел. Пора.

***

Ночь за городскими валами выдалась глухой, без единой звезды, с порывистым верховым ветром, который шумел в голых ветвях ивняка и надежно глушил шорох шагов. Выбравшись по грудь в ледяной воде из устья подземной трубы у трех черных валунов, четверка бесшумно перемахнула через прибрежную тину и разделилась на дне сухой промоины.

Кевер и Шнырь бесплотными тенями скользнули влево, к верховьям Змеиного оврага, а Айдар и Ташбулат, вымазав лица черным речным илом и пригибаясь к самой мокрой траве, двинулись широким полукругом в обход передовых хазарских костров к лесной опушке.

Последние две сотни шагов вдоль заваленного стружкой и корой поля они ползли на локтях по сырой глине. Впереди под высокими соснами горели четыре больших костра, освещая просторный рабочий стан: под длинными навесами из свежего теса темнели станины трех недостроенных камнеметов, громоздились штабеля тесаных дубовых брусьев, бухты толстых пеньковых канатов и два десятка пузатых бочек с черной бакинской нефтью и сосновой смолой. Вокруг стана, лениво переругиваясь от ночной сырости и грея ладони у углей, прохаживались десятка два хорезмийских копейщиков из тыловой охраны.

Айдар и Ташбулат затаились в густом малиннике на краю поляны, превратившись в две неподвижные кочки. Прошло десять томительных минут, пятнадцать.

И вдруг далеко слева, со стороны Змеиного оврага, ночную мглу разорвал высокий багровый язык пламени! Ветер тотчас донес оттуда отчаянный конский визг, частый пересвист сигнальных стрел и раскатистые крики на два голоса: Кевер и Шнырь начали свою игру.

Охрана у мастерских мгновенно пришла в движение. Сотник караула, выскочив из-под навеса с саблей в руке и видя зарево у главного водопоя, яростно выругался:

— Вылазка у родника! Четверо остаются здесь у бочек, остальные со мной, живо на коней!

Через минуту топот копыт увел полтора десятка стражников в темноту к оврагу. На всей широкой площадке у навесов остались лишь четверо сонных копейщиков, пристально вглядывавшихся в сторону далекого пожара.

— Идем, — одними губами выдохнул Айдар.

Две черные тени одновременно отделились от кустов за спинами часовых. Айдар подошел к крайнему стражу у штабеля бревен против ветра, левой рукой перехватил ему горло под кожаным шлемом, а правой без единого звука вогнал длинный нож под левую лопатку. В десяти шагах правее Ташбулат тем же коротким, выверенным движением уложил на землю второго часового у смоляных бочек. Двое оставшихся у дальнего костра не успели даже обернуться на тихий шорох: пущенная с колена стрела Айдара пробила горло третьему, а четвертого в два прыжка настиг и свалил ударом сабельной рукояти в висок Ташбулат.

Путь к машинам был чист, но в запасе у них оставалось не больше десяти минут.

— Огонь раньше времени не высекать! — тихо скомандовал Айдар, вытаскивая из поясной сумы широкий плотницкий бурав и железные клинья. — Сперва калечим станки изнутри, чтобы поутру они сами себе головы проломили!

Они работали молча, споро и расчетливо, обливаясь горячим потом на холодном ветру. Торопливо поджечь сырые дубовые бревна снаружи значило лишь закоптить их: хазары потушили бы огонь за полчаса. Вместо этого Айдар и Ташбулат без единого лишнего звука глубоко высверлили буравом сердцевину у основания главных метательных рычагов и до половины подрезали ножами внутренние витки натяжных жильных жгутов, замазав следы черной грязью и дегтем, чтобы при первом же утреннем натяжении тяжелые дубовые стрелы машин с треском лопнули пополам, калеча собственную прислугу! В зубчатые колеса лебедок они намертво вбили кованые железные клинья, а тугие бухты запасных канатов рассекли в мелкую труху.

Лишь когда со станками было покончено, они взялись за бочки у главного навеса. Сбив обухами топоров обручи у пяти бочонков с черной каменной нефтью и густой смолой, воины щедро залили горючей жижей груды сухой древесной стружки, чертежные столы согдийских мастеров и сложенные в штабеля сухие сосновые брусья и рычаги.

Айдар размотал длинный, в десять локтей шнур из крученой пеньки, заранее вываренный в топленом сале и смоле, уложил один его конец в лужу нефти под оставшимися целыми бочками, а ко второму концу прижал тлеющий трут из кресала. Медленный огонек с тихим шипением пополз по жирному шнуру, давая им время уйти в лес.

— В овраг! Быстро!

Они уже перемахнули через поваленный плетень на краю опушки и скатились в сырую балку, где их поджидали вернувшиеся от родника Кевер и Шнырь, когда со стороны Змеиного оврага послышался бешеный топот возвращающегося конного десятка. Сотник охраны понял обман у воды и гнал всадников обратно.

Вдогонку мелькнувшим в кустах теням с криками ударили первые стрелы, но в этот самый миг догорающий шнур под навесом добрался до разлитой нефти.

Ночное небо над лесом разорвал глухой, сотрясающий воздух удар воспламенившегося каменного масла! Десять бочек с нефтью и смолой полыхнули единым ревущим столбом багрового огня вышиной с вековую сосну, который в одно мгновение накрыл все навесы, мастерские и сухие срубы, превратив хазарский стан в бушующее огненное море.

***

Через час, измазанные с ног до головы сажей, тиной и чужой кровью, но без единой царапины, все четверо выбрались из подземной трубы в арсенале и поднялись на Западный вал.

Эмир Алмуш и хранитель Асфан стояли у зубцов башни, глядя, как за две версты от города над лесной опушкой до самых низких туч полыхает огромное багровое зарево, а вокруг него в бессильной ярости мечутся черные фигурки вражеских всадников. Ни один камнемет больше не бил по спящему Биляру: этой ночью город впервые вздохнул полной грудью.

— Добрая охота, сотник, — тихо сказал Алмуш, с глубоким уважением глядя на закопченное лицо Айдара. — Ты подарил нашим матерям и детям целую ночь без камней над головой.

— Это лишь малый укус за пятку, повелитель, — хрипло ответил Айдар, вглядываясь в озаренную пожаром даль вражеского стана. — Мы сожгли их запасные станки и смолу у леса, но гляньте вон туда, левее кургана Завулона...

В ярком, пляшущем свете горящих мастерских на пологом берегу реки вдруг четко выступил огромный, прежде скрытый темнотой деревянный помост, окруженный тройным кольцом пеших копейщиков. На помосте возвышалось нечто приземистое, длинное и массивное, не похожее ни на башню, ни на камнемет: гигантский бревенчатый шатер на восьми широких катках, со всех сторон укрытый толстыми панцирями из свежесодранных бычьих шкур, из передней пасти которого торчало окованное железом бревно в три обхвата толщиной.

— Что они там сколотили за щитами? — нахмурился Ташбулат, подаваясь вперед.

Стоявший рядом Асфан долго всматривался в багровый полумрак, и его сухое лицо стало еще мрачнее:

— Это большой стенобитный таран византийского образца, государь. В южных хрониках его зовут «Головой Вепря». Внутри такого черепа на цепях качают стопудовое дубовое бревно с литым железным клыком на конце, и толкают его изнутри сразу две сотни человек под защитой крыши. Своими камнеметами Завулон лишь отвлекал наши глаза, пока его мастера рубили эту тварь. Против такого тарана наши дубовые ворота не простоят и часа.

Глава 6. «Зажгите пожар внутри стен»

В тесной, пропахшей овечьим жиром и сырой глиной каморке постоялого двора на окраине Кинельского городка стояла душная полутьма. Мастер Джабир, присев на корточки у порога, кончиком трости чертил на рассыпанном по полу песке схему бревенчатого острога и мрачно качал головой:

— Мы с тобой сами залезли в кувшин и заткнули горлышко пробкой, посол. Ворота на северную лесную дорогу всего одни, а в придорожной харчевне напротив них сидят пятеро молодчиков с кавказскими саблями и не спускают глаз с коновязи. Местный сотник стражи со своей сотней получает мзду с хазарских купцов: стоит нам выехать за околицу, нас прирежут в первом же овраге, а останемся здесь, удавят ночью сонными на рогоже. Говорю тебе: пойдем на поклон к здешнему градоначальнику, объявим, кто мы, глядишь, побоится тронуть багдадского подданного!

— Градоначальник за полмешка серебра сам продаст нас этим пятерым всадникам Завулона вместе с потрохами, — спокойно ответил Юсуф, проверяя при свете плошки двойное дно своей седельной сумы. — Нет, досточтимый Джабир. Когда степные псы зажали тебя в глухом тупике, ждать их броска верная смерть. Надобно сделать так, чтобы чужие собаки перегрызлись между собой.

Всю оставшуюся ночь булгарский посол не сомкнул глаз. Скинув богатый дорожный халат и натянув потертый тулуп простого караванного возчика, он через заднее окно конюшни выбрался во двор, потолкался у ночных костров среди пришедших с Яика табунщиков и водоносов, послушал, о чем шепчутся караульные у ворот, и за час до рассвета вернулся в каморку с готовым расчетом.

Едва пропели первые петухи, Юсуф пошел не в хоромы трусливого наместника, а прямиком в караульную избу у северных ворот, где за грубым дубовым столом над миской жирной баранины сидел начальник пограничной сотни Тургай, грузный, широкоплечий воин с редкими висячими усами и бегающими, жадными глазками. Юсуф уже вызнал у конюхов главное: мать сотника Тургая происходила из кочевого племени огузов, кочевавшего под рукой могущественного воеводы Этрека, сына Катагана, а сам сотник больше всего на свете любил звонкое золото и ненавидел пришлых хазарских сборщиков дани.

Без лишних поклонов Юсуф шагнул к столу и с глухим звоном опустил прямо рядом с миской сотника увесистый кожаный кошель, туго набитый полновесными золотыми динарами Багдада, которые дал ему на дорогу визирь Али ибн Иса.

Тургай поперхнулся куском мяса, мгновенно накрыл кошель широкой ладонью и подозрительно уставился на пришельца:

— Кто таков и за какую службу такая щедрость с утра пораньше, купец?

— Меня зовут Юсуф ибн-Ахмад, я посол булгарского эмира Алмуша и гонец Великого визиря Багдада, — тихо и твердо произнес Юсуф, опираясь ладонями о край стола. — А через твои земли, сотник Тургай, я шел под личным покровительством великого воеводы огузов Этрека, сына Катагана, чья родная дочь Айбике-бике сидит ныне царицей в нашем Биляре! Это золото твое по праву, если через час я и мой спутник спокойно выедем через твои ворота на северный тракт.

При упоминании грозного имени огузского полководца Этрека усы сотника дернулись, но взгляд тут же пугливо метнулся в сторону окна, выходившего на площадь:

— Легко сказать, выедем... Да там у ворот со вчерашнего дня сидят пятеро черных гонцов из самого Итиля! Они ищут двух всадников с юга и грозят сжечь мою заставу, если я вас выпущу!

— А с каких это пор племянник вольных огузов дрожит в собственной крепости перед пятью заезжими татями без ханской грамоты?! — с холодным презрением прищурился Юсуф и выложил на доски стола второй, еще более пухлый кошель с золотом, а рядом развернул край пергамента с большой золотой печатью багдадского халифа аль-Муктадира. — Взгляни на эту печать, сотник! Пятеро чужаков у твоих ворот охотятся за посланником самого Повелителя правоверных и зятя воеводы Этрека! В темном ущелье они страшны, а здесь, посреди твоего базара при свете дня, они просто пятеро лазутчиков, пришедших грабить купеческие караваны!

Глаза Тургая разгорелись алчным огнем, когда он взвесил на ладони второй мешок динаров. Жадность и родовая гордость огуза разом перевесили страх перед далеким Итилем.

— Второй кошель перейдет в твои руки через полчаса, Тургай, — добил его сомнения Юсуф. — Но только вместе с пятью саблями этих убийц. Оцепи своими стрелками торговый ряд, объяви во всеуслышание, что берешь ночных грабителей и лазутчиков, а мы с моим спутником поможем тебе с крыши!

Расчет купца удался без единой осечки. Не прошло и четверти часа, как три десятка пограничных копейщиков Тургая, воодушевленных обещанной наградой и именем халифского посла, с трех сторон наглухо перекрыли узкий горшечный ряд у придорожной харчевни, где завтракали пятеро хазарских наемников.

— Сдавай оружие, итильские воры! — громовым голосом заорал Тургай, выставляя вперед рогатину. — Именем заставы, вяжи их в железо!

Опытные убийцы Завулона мгновенно поняли, что угодили в западню: опрокинув дубовые столы, они с обнаженными клинками бросились на прорыв к своим коням, с ходу подмяв двоих передних стражников. В тесном проходе между глиняными лавками закипела яростная рубка.

Но прорваться к коновязи им не дали. С плоской глинобитной крыши соседнего амбара, куда заранее поднялись Юсуф и мастер Джабир с тугими охотничьими луками в руках, сверху вниз ударили прицельные стрелы. К немалому изумлению булгарина, сухопарый багдадский ученый, всю дорогу ворчавший на боли в пояснице, обращался с луком как заправский воин: спокойно рассчитав упреждение и ветер, Джабир двумя выстрелами подряд насквозь прошил плечо и бедро двум самым опасным мечникам врага, сбив их под копья напиравших стражников Тургая! Третьего налетчика уложил стрелой в грудь сам Юсуф, а двоих оставшихся прижали щитами к глинобитной стене и посекли саблями подоспевшие стражники заставы.

Через полчаса среди черепков разбитых кувшинов и рассыпанного гороха все было кончено. Вручив сияющему от гордости и богатства сотнику Тургаю обещанный второй кошель и забрав двух лучших заводных коней убитых хазар, Юсуф и Джабир под открытыми воротами заставы во весь опор понеслись на север, туда, где за кромкой леса начиналась спасительная топь Черных болот.

***

А в осажденном Биляре никто уже не считал дней: счет шел на уцелевшие крыши и последние горсти муки.

После ночного пожара в лесных мастерских Завулон словно сорвался с цепи: подтянув со стороны Южного и Восточного валов уцелевшие камнеметы, хазары с полудня возобновили обстрел города с удвоенной яростью. Тяжелые валуны и начиненные горящей нефтью глиняные кувшины с гулом падали на ремесленные слободы, проламывая клети, засыпая колодцы и поджигая сухие сенники.

Айбике-бике спала теперь не больше двух часов в сутки. Каменные подземелья под соборной мечетью и княжеским детинцем были до отказа забиты ранеными дружинниками, стариками, потерявшими кров, и детьми, посеченными каменными осколками. Жена эмира наравне с простыми посадскими бабами таскала ведра с водой, гасила тлеющие головешки на дворах и раздавала из своих собственных рук скудную половину ячменной лепешки, следя, чтобы ни один сиротский рот не остался обделенным.

И всюду рядом с ее подолом шагала маленькая Зейнаб. Девочка словно позабыла, что сама лишь месяц назад чудом вырвалась из-под ножей: сидя в темных, душных погребах под грохот падающих наверху камней, она не плакала и не закрывала ушей, а брала за руки дрожащих от страха малышей, гладила их по головкам и тихим, певучим голосом рассказывала им про волшебную птичку ураш и про непобедимого сотника Айдара, который обязательно прогонит злых волков от их дверей. Глядя на эту пятилетнюю кроху, притихшие женщины вытирали слезы и сами находили в себе силы держаться.

Поздним вечером, когда обстрел на короткий час стих для смены вражеской прислуги, Айбике привела уставшую Зейнаб в свою угловую горницу и усадила перед свечой, бережно расчесывая деревянным гребнем ее густые темные волосы.

— Устала ты у меня, ласточка, — тихо вздохнула царица. — Страшно тебе, когда сверху камни грохочут?

— Страшно, мама Айбике, — просто и доверчиво ответила девочка, впервые назвав ее этим словом. — Только когда я смотрю на тебя, мне кажется, что стены у нас железные и ни один камень их не пробьет.

У Айбике дрогнули ресницы; она наклонилась и крепко поцеловала ребенка в теплую макушку:

— И мне с тобой не страшно, доченька. Любовь к тем, кого бережешь, всегда крепче любого камня.

В этот миг в дверь тихо постучали, и на пороге выросла сутулая фигура хранителя Асфана. Лицо книжника под слоем уличной копоти было серым от бессонницы.

— Прости за поздний приход, светлая бике, — негромко сказал он. — Государь велел предупредить тебя, чтобы всех раненых из верхних клетей мечети к завтрашнему вечеру перевели в глубокие подвалы детинца. На том берегу реки хазары заканчивают обшивку великого тарана «Голова Вепря». Они хотят подвести его к самой слабой части стены, против Суварской слободы.

Айбике медленно поднялась со скамьи, расправляя плечи:

— Передай моему мужу, что в тылу у него никто не дрогнет. А сам скажи мне прямо, Асфан: есть ли хоть слово от наших дозорных у Черных топей? Где посол Юсуф? Против такой стенобитной махины одних наших сабель мало, нам позарез нужен багдадский мастер, которого он везет.

— Мои следопыты ждут его у северной гати каждую ночь, госпожа, — глухо ответил глава тайной стражи. — Если Юсуф жив, он пройдет через болото завтра на рассвете.

***

Посреди черного, дымящегося пепелища у лесной опушки, где еще вчера вечером стояли осадные мастерские, каган-бек Завулон медленно шел вдоль ряда изрубленных лебедок и лопнувших от жара смоляных котлов. Лицо правителя Хазарии было пугающе спокойным, но шедший за его спиной старый Булан знал эту мертвую тишину: за ней всегда следовала казнь.

— Четыре человека, — почти шепотом произнес Завулон, останавливаясь над обугленным брусом камнемета и поворачиваясь к воеводам. — Четыре пеших оборванца вылезли ночью из осажденного города, как крысы из щели, вырезали стражу, пустили по ветру половину моей осадной смолы и ушли обратно, не потеряв ни единого волоса! Как ты объяснишь мне это, Булан?!

— Это почерк того пограничного сотника, Айдара, государь, — мрачно ответил старый тархан. — Он знает каждый овраг вокруг столицы как свои пять пальцев. Мы уже утроили конные разъезды вдоль реки...

— Вы разучились воевать, вот что! — страшным голосом взревел Завулон, с размаху пнув кованым сапогом обгорелое колесо. — Десять тысяч отборного войска топчутся перед деревянным тыном, пока горстка ночных татей жжет мои тылы! Я шел сюда наказать строптивого данника, но теперь клянусь костями предков: когда я войду в Биляр, я не оставлю на этом месте даже камня на камне! Я велю распахать это городище плугами и засеять белой солью, чтобы через сто лет пастухи боялись поить здесь скот!

Круто повернувшись, правитель поманил пальцем стоявшего в тени за телохранителями невысокого, узкоплечего человека в глухом сером чекмене без воинских знаков. То был новый глава тайной сыскной стражи каган-бека, сменивший пропавшего Тазрака, человек с плоским, лишенным бровей лицом и немигающим взглядом желтоватых глаз, которого в Итиле за глаза звали коротким прозвищем Гюрза.

— Сабли моих воевод затупились о дубовые бревна, Гюрза, — холодно проговорил Завулон. — Настала твоя очередь. Мне мало того, что наши камни бьют им по головам снаружи. Я хочу, чтобы в самом чреве Биляра начался мор и резня! Найди гнилую щель в их стенах. Саджара и жреца Кубара больше нет, но в городе живут тысячи язычников из племени сувар! Их главный князь Выраг в лесах отказался принять арабскую веру Алмуша, а здешние суварские ремесленники до сих пор прячут по подвалам своих деревянных божков и ненавидят эмира-мусульманина!

Бесцветные губы Гюрзы чуть дрогнули в беззвучной ухмылке:

— У меня уже есть тропка в Суварскую слободу, повелитель. Старый должник среди их родовых старейшин.

— Так раздуй эту искру в пожар! — отрубил каган-бек. — Не жалей золота и посулов! Пообещай этим лесным глупцам, что я верну суварам старую веру и отдам им власть над городом! Пусть накануне приступа они сами расчистят изнутри и снаружи проход у своей стены для нашего главного тарана!

Гюрза молча склонил голову и без единого звука отступил в предрассветный туман.

А Завулон в последний раз окинул тяжелым взглядом угрюмых тысяцких:

— Согнать на постройку «Головы Вепря» еще пять сотен плотников и рабов! Ковать железный наконечник для бревна день и ночь в три смены! Через трое суток эта махина должна одним ударом снести стену Суварского квартала, а до той поры не сметь прекращать каменный обстрел города ни на единый час! Я выжму из них душу прежде, чем пущу под нож!

Глава 7. Змеиный шепот и раскаленное железо

В то время как булгарские дружинники умирали на залитых кровью стенах, а их жены и дети прятались от каменного града в сырых погребах, в самом сердце Суварской слободы Биляра, за наглухо затворенными ставнями ремесленных изб, сплеталась новая, незримая паутина измены.

Сувары, выходцы из древнего и гордого южного племени, породнившегося с булгарами еще в старых кочевьях, жили в западном углу столицы своим тесным, замкнутым миром. Они славились на всё Поволжье как искуснейшие резчики по дереву и кости, но в сердцах многих стариков все еще тлела глухая обида на дом эмира Алмуша. Когда правитель принял веру Багдада и велел срубить идолов в священных рощах, верховный вождь суварского племени князь Выраг, женатый на сестре самого эмира, наотрез отказался кланяться на юг и увел половину родов в лесные урочища. Оставшиеся же в Биляре суварские мастера затаили злобу, почитая себя пасынками в собственном городе.

Старейшина суварских древоделов Пуран сидел в полутемной нижней горнице своей мастерской у сальной свечи и держал на коленях недорезанную чурку старой липы, из которой проступал суровый бородатый лик Куара, древнего бога небесного грома и молнии. Узловатые пальцы мастера, умевшие оживить любую сухую корягу, сегодня мелко дрожали и не слушались резца.