Рассвет на Волге. Книга 1

У сотника внутри словно развязался тугой ременный узел: значит, не напрасно они гнали коней сквозь Черный Яр.

— Война уже идет, — продолжал эмир, понизив голос. — Но пока она ползет в траве беззвучно, как гадюка. Если я завтра на рассвете ударю в большой ратный бубен и открыто поведу полки к южному рубежу, каган-бек объявит всем племенам от Хорезма до русских княжеств, что булгары первыми нарушили вечный мир, и обрушит на нас всю свою готовую конницу раньше, чем к нам подойдут союзники с севера и из-за Чулмана. Мы обязаны выиграть время. А чтобы встретить врага наверняка, мне нужно точно знать, откуда и какими силами он нанесет удар.

Костяшки пальцев Алмуша глухо стукнули по нижнему, выкрашенному в желтый цвет краю карты, далеко к югу и западу от булгарских засек.

— Мои торговцы в Итиле умеют считать груженые ладьи на пристанях, но купец не отличит вспомогательный обоз от ударного тумена, — жестко сказал правитель. — Мне нужны глаза опытного воина там, в диком поле за переволокой. По тайным донесениям, каган-бек собирает свой главный железный кулак у белокаменной крепости Саркел на Дону и в степных лагерях вокруг нее. Мне нужен человек, который проскользнет сквозь хазарские заставы, сосчитает их сотни, высмотрит осадные обозы и живым вернется в Биляр.

Алмуш замолчал и в упор посмотрел в лицо Айдару:

— Я хочу послать за реку тебя, Айдар из рода Ерми. И говорю тебе как воин воину: приказывать в таком деле я не вправе. Приказать можно идти в открытую сечу, а уйти в чужую степь пятерым против целого Каганата почти верная смерть. Поэтому я не приказываю, сотник. Я прошу тебя.

Айдар смотрел на дрожащие отсветы свечей на пергаментной коже карты, а перед глазами его стояли седые усы убитого Барыса, обугленный сруб старика Алая и огромные, полные немого ужаса глаза пятилетней девочки под окровавленным ковром.

— Я пойду, повелитель.

Лицо Алмуша осталось суровым, но в глубине темных зрачков мелькнула скупая мужская благодарность.

— Я не ошибся в твоей крови, — тихо сказал он. — Большим отрядом границу не перейти, заметят в первый же день. Возьмешь с собой четверых самых надежных джигитов из своего десятка: старого Ильмара, Ташбулата и еще двоих на твой выбор. Остальных пятерых твоих людей я оставлю здесь, в детинце, и приставлю к внешней страже женского двора. В бой по дороге не ввязываться ни под каким видом: ваша задача смотреть, запоминать и беречь свои головы. Сведения, которые ты принесешь из Саркела, для меня дороже тысячи вражеских скальпов.

— А девочка, государь? — глухо спросил Айдар о единственном, что не давало ему покоя. — Зейнаб?

— Дитя останется в моем доме под приглядом моей супруги Айбике, — твердо ответил Алмуш. — Даю тебе княжеское слово сына Шилки: пока я жив и стою на ногах, ни один волос не упадет с ее головы. Иди в степь со спокойным сердцем, сотник. Ты идешь туда ради того, чтобы на нашей земле больше не было таких сирот.

Айдар коротко склонил голову: слова эмира ему было довольно.

— Когда выходить?

— Не дожидаясь рассвета. За воротами посольского подворья полно соглядатаев Зерака, поэтому через городские башни вы не пойдете. Ишбуга выведет вас через старый подземный водосток под самой оружейной палатой: там каменная труба времен первых городищ выходит сквозь западный вал прямо к речной старице. Конский волос, золото на подкуп, степное платье и запасных заводных коней тысячник уже приготовил в лесу за рекой.

Эмир шагнул вперед и протянул сотнику раскрытую ладонь. Айдар, помедлив лишь мгновение, крепко сжал ее в ответ. Ладонь правителя оказалась сухой, горячей и твердой от сабельной рукояти: то была рука бойца, а не изнеженного дворцового сидельца.

Спустя час Айдар, облаченный вместо дозорного кафтана в простой, пропыленный дорожный чекмень степного гуртовщика, уже спускался с факелом по осклизлым каменным ступеням в глубокое подземелье под арсеналом. За его спиной бесшумно ступали четверо отобранных им братьев по оружию: седой Ильмар, хмурый Ташбулат, легкий на ногу Саян и молчаливый, верный Тимур. Узкий сводчатый туннель, по дну которого в желобе журчала студеная грунтовая вода, тянулся под всеми тремя валами крепости и заканчивался тяжелой кованой решеткой в густых зарослях ивняка у самой речной излучины. Отодвигая смазанный салом железный засов, Айдар наметанным глазом следопыта засек приметы тайного лаза: вековая раскидистая ветла на берегу и три черных валуна у самой воды.

В сыром предрассветном тумане под елями их уже поджидал Ишбуга с оседланным Бураном и четырьмя выносливыми степными конями.

— Да хранит вас в пути Вечное Небо, сотник, — вполголоса произнес старый гвардеец, подавая Айдару поводья. — Парней твоих оставшихся я уже поставил у переходов бике-сарая, за девчонку не тревожься.

Айдар молча коснулся кулаком груди и легко взлетел в седло. В последний раз он обернулся назад, туда, где за черной грядой ночного бора угадывались зубчатые венцы спящего Биляра, хранящие под своим крылом маленькую Зейнаб с деревянной птичкой в ладошке, а затем тронул пятками бока Бурана, направляя коня на юг, в сырую неизвестность.

Глава 8. Ничейная земля

Первые трое суток пути слились для пятерки всадников в один бесконечный, настороженный полусон, где не существовало ни горячей пищи, ни человеческого разговора, а были лишь мягкий шорох палой листвы под копытами, поскрипывание седельных ремней да глухие удары собственного сердца под ребрами.

Двигались старыми кабаньими и лосиными тропами, далеко обходя лесные выселки и охотничьи угодья, и с каждой полусотней верст на юг могучие сосновые боры и дубравы Булгарии редели, уступая место колючему терновнику, кривым березовым колкам и рыжим от осеннего увядания суходолам.

На утро четвертого дня южный ветер донес до них собачий брех. Не дворовый перелай деревенских шавок, а низкий, захлебывающийся злобой вой натасканных на человека степных псов. Дремотная тишина кончилась разом: отряд вступил в Ничейную полосу.

Эта дикая, изрезанная глубокими оврагами и сухими балками межа между южными засеками Булгарии и кочевьями Хазарского каганата не знала ни княжеского суда, ни мирного плуга. Булгарские звероловы почитали ее своими дальними угодьями, хазарские разъезды звали своим предпольем, но в действительности хозяином здесь был лишь тот, чья тетива пела раньше. Сам воздух на порубежье горчил от старой гари и тревоги: то в бурьяне у тропы белели расклеванные вороньем конские ребра вокруг давнего кострища, то из корявого ствола дикой груши торчал обломок ржавого копейного пера, то на кургане чернел обугленный столб разрушенной сторожевой вежи.

Айдар вел свою малую пятерку с удвоенной бережностью. Справа от него, чуть пригнувшись к конской шее, ехал старый Ильмар, чьи прищуренные глаза подмечали каждую свежую царапину на коре и каждый примятый стебель полыни. Следом держался Ташбулат, то и дело нетерпеливо поправлявший перевязь сабли, а замыкали цепочку молодые Саян и Тимур, молчаливые и собранные, с наложенными на тетиву стрелами.

— Долой с седел, — едва слышно скомандовал Айдар, когда глухой собачий лай приблизился из-за соседнего увала. — Сводите коней в крутую балку. Саян, держишь лошадей и вяжешь им храпы ремнями, чтобы ни один жеребец голос не подал. Остальные за мной.

Оставив коней на дне заросшего лещиной оврага, четверо воинов бесшумно, прижимаясь к серой земле, всползли по глинистому склону на макушку пограничного кургана. Айдар плашмя лег в сухую, жесткую полынь, раздвинул руками колючие кусты татарника и, прикрыв глаза ладонью от косого солнечного блеска, вгляделся в широкую лощину внизу.

Его зоркие, привычные к степному мареву глаза сразу выхватили у пересыхающего ручья конный разъезд: десяток хазарских пограничников в кожаных куяках и островерхих войлочных шапках остановился напоить лошадей. Но взгляд Айдара приковали не всадники. Двое спешившихся стражей с трудом удерживали на толстых сыромятных сворках двух огромных, величиной с годовалого телка, косматых волкодавов с подрезанными ушами. То были знаменитые хазарские кошчу, свирепые степные псы, вскормленные сырым мясом и натасканные брать след беглых рабов и лазутчиков. Оба пса, вздыбив жесткую серую шерсть на загривках, хрипели в ошейниках и яростно рвались вверх по склону, прямо к кургану.

— Учуяли наш дух, юзбаши, — горячо зашептал в самое ухо Ташбулат, и пальцы его побелели на роговой рукояти лука. — До них полсотни шагов под гору! Давай накроем залпом из кустов и добьем саблями у воды, пока в седла не вскочили!

— Уймись, горячая голова, — беззвучно, одними губами оборвал его старый Ильмар. — Одной схватки у ручья хватит, чтобы через час вся пограничная стража каганата села нам на плечи! Нам велено пройти тенью, а не рубиться с каждым встречным десятком.

— И что же, старик, лежать тут пластом, покуда они псов с ремней не спустят?! — огрызнулся шепотом Ташбулат.

Айдар не вмешивался в их перебранку, не спуская глаз с десятника хазар. Тот лениво почесал рукоятью плети под шапкой и с сомнением покосился на поросший густым терновником курган. Ни дыма, ни конского следа у ручья не было. «Решит, что псы тянут на кабанью лежку или лисий выводок, — холодно рассчитал про себя Айдар. — Гнать уставших лошадей в колючую чащу ради зверя он не станет. Но место это заметит».

Расчет старого порубежника оправдался. Хазарский десятник сердито цыкнул на псарей, стегнул волкодава плетью по крупу и махнул рукой вдоль лощины. Всадники нехотя поднялись в седла и рысцой потянулись дальше на восток, однако поводчики еще долго оглядывались на молчаливый курган.

Лишь когда последний конский хвост скрылся за далеким увалом, Айдар позволил себе медленно выдохнуть и отполз от гребня.

— Прямой брод для нас теперь заказан, — глухо сказал он, спустившись к коням. — Десятник вечером на заставе доложит про собачий след, и к утру вдоль ручья пустят ловчую сотню. Повернем на запад и обойдем заставы через Гнилую топь. Потеряем двое суток, зато собьем любых псов со следа.

Ташбулат с досадой сплюнул в сухую траву, но возражать не посмел. Урок Ничейной земли был прост и безжалостен: одна лишняя стрела здесь стоила жизни всему отряду.

Двое следующих суток превратились в глухое испытание на излом. Они вели коней в поводу по зыбким кочкам зловонного камышового займища, где из-под копыт с бульканьем вырывались пузыри болотного газа, а над головами в теплой сентябрьской испарине висели тучи мелкой, въедливой мошкары, забивавшей глаза и ноздри. Спали урывками по два часа в седлах, не смея высечь и искры огня, жевали размокшую пресную лепешку с вяленой кониной и пили процеженную сквозь холстину ржавую трясинную воду.

Лишь к полудню шестого дня после ухода из Биляра копыта коней наконец ступили на твердый, поросший седым ковылем суглинок.

Впереди, разрезая холмистую равнину широкой выбитой лентой, лежал большой Южный тракт, главная торговая и ратная дорога, ведущая к перевозам Дона и крепостям Хазарского каганата. По пыльному полотну то и дело тянулись купеческие обозы и проносились конные гонцы. Стоило пересечь эту открытую полосу, и дальше начиналась бескрайняя дикая степь, где затеряться малому конному разъезду было куда проще.

Спрятав лошадей в глубокой промоине и затаившись в густом лозняке за сотню шагов от обочины, пятерка принялась ждать.

— Днем через дорогу соваться нечего, просматривается на три версты в обе стороны, — вполголоса наметил Айдар. — Дождемся вечерней зари и крупного каравана: когда арбы поднимут густую пыль, проскочим следом за хвостом обоза на ту сторону.

Часы в колючем кустарнике тянулись мучительно медленно. Полдень сменился предвечерним зноем; мимо их засады, гремя котлами и копейными древками, прошагала сотня наемной хазарской пехоты, за ней прорысил богатый согдийский купец в окружении десятка конных телохранителей. И лишь когда огромное багровое солнце коснулось степного края, со стороны севера наконец показался длинный торговый караван: десятки скрипучих фургонов, навьюченные тюками верблюды, пешие погонщики и клубы рыжей пыли, вставшие над трактом плотной завесой.

— К коням готовься, — шепнул Айдар, приподнимаясь на локте. — Едва задние арбы поравняются с промоиной...

Он не договорил. Из редкого перелеска по ту сторону тракта, прямо наперерез шедшему в голове каравана конному разъезду хазар, вдруг выметнулись четверо оборванных, обезумевших от страха людей: широкоплечий мужчина в драной холщовой рубахе с тяжелым суковатым колом в руках, простоволосая женщина и двое малых ребятишек лет шести-семи. По обрывкам булгарской вышивки на вороте женской поневы и сбитым в кровь босым ногам Айдар мгновенно понял: то были беглые невольники, угнанные с сожженных порубежных хуторов и пытавшиеся лесами пробиться обратно к родным берегам.

— Стой! Держи беглых! — гортанно взревел впереди хазарский десятник, поднимая коня на дыбы.

Семья сбилась в тесную кучу посреди пыльной колеи. Мужчина шагнул вперед, заслоняя собой жену и детей и выставляя заостренный кол, но подскочивший сбоку страж с размаху полоснул его тяжелой ременной камчой поперек лица. Мужик захлебнулся кровью и упал на колени, женщина пронзительно вскрикнула, ребятишки залились тонким, захлебывающимся плачем. Всадники с гоготом окружили их, разматывая у седел сыромятные арканы.

В придорожном лозняке пятеро булгарских воинов словно окаменели. Айдар краем глаза видел, как до синевы побелели костяшки пальцев Ташбулата на рукояти сабли, слышал, как глухо, по-волчьи заскрипел зубами старый Ильмар, помнящий свою внучку Алсу. У самого сотника в груди всё клокотало от бешенства: бросить своих единокровных людей под хазарские плети и арканы в тридцати шагах от собственной засады было таким позором, который не отмыть и собственной кровью.

Но в ушах ледяным колоколом звучали слова эмира Алмуша: «В бой не ввязываться ни под каким видом. Твои сведения дороже тысячи голов». Обнажить сейчас сабли и выскочить на тракт при свете заката, на виду у караванной охраны, значило положить здесь свой отряд и оставить Биляр слепым перед вторжением.

— Юзбаши, родной, дозволь... — одними побелевшими губами взмолился Ташбулат.

— Цыц! — сквозь зубы выдохнул Айдар, а сам уже лихорадочно, с холодной четкостью охотника взвешивал ветер и местность: сухой, порыжевший по пояс бурьян вдоль кювета, свежий низовой ветер, тянущий прямо через дорогу в лицо всадникам, и густая стена старого камыша за пересохшим руслом в полусотне шагов за спиной пленных.

— Ильмар, — быстро и раздельно скомандовал сотник, не сводя взгляда с дороги. — Высекай огонь! Ползи по ветру вдоль канавы и пускай пал по сухому бурьяну в трех местах сразу, чтобы дым стеной накрыл и тракт, и головные повозки! Ташбулат, Тимур, накладывайте на луки костяные свистунки! По людям не бить, чтоб крика о смерти не было: бейте с воем в крупы крайним заводным коням патруля! Саян, беги низом к дальнему оврагу и, как повалит дым, труби в охотничий рожок и ори во всю глотку по-булгарски, будто наша конная сотня заходит им в тыл! Живо!

Пятерка сработала как пальцы одной руки. Не прошло и минуты, как под кресалом старого Ильмара с сухим треском вспыхнул пропитанный смолистой пылью татарник и старый камыш. Низовой ветер мгновенно подхватил пламя и погнал прямо на дорогу клубы густого, удушливого сизого дыма.

Караванные верблюды с ревом попятились, сталкиваясь с передними арбами; хазарские стражи у пленных закашлялись, протирая слезящиеся глаза и матерясь сквозь зубы. И в этот самый миг из ревущей дымовой мглы с пронзительным, леденящим душу посвистом, каким тюркские сотни подают сигнал к сокрушительной конной лаве, вынеслись две стрелы с костяными прорезными головками. Впившись в крупы крайних лошадей, они подняли животных на дыбы; кони с визгом рванули в сторону, сшибая соседних всадников в придорожную пыль, а из дальнего оврага раскатисто запел рожок и грянул зычный, перекрывающий треск огня крик Саяна:

— Первая сотня, заходи с крыла! Руби их в кольцо!

В густом дыму, не видя численности нападавших и слыша боевой свист сигнальных стрел, десятник патруля потерял голову: бросив недовязанных беглецов, он что было мочи заорал своим всадникам отходить назад, под защиту караванных щитов. Обезумевшие стражи захлестали коней, сминая головные двуколки, а окровавленный булгарский мужик, не растерявшись ни на миг, подхватил на руки младшего ребенка, толкнул жену со старшим в плечо и стремглав нырнул под прикрытием дыма в спасительную стену камыша за старым руслом.

Уловка удалась без единой капли пролитой крови.

Уже пятясь задом по оврагу к своим спрятанным коням, Айдар на последнем изломе склона обернулся проверить, не кинулся ли кто вдогонку. Как раз в это мгновение порыв степного ветра разорвал дымовую завесу над трактом, и взгляд сотника намертво столкнулся с чужим взглядом.