Рассвет на Волге. Книга 1

— Я кровью своих братьев не торгую, посол! — глухо рыкнул Айдар, делая тяжелый шаг к столу, так что гвардейцы у дверей разом перехватили древка алебард.

— Вот как? — тонкая темная бровь Зерака насмешливо взметнулась вверх. — А ведомо ли великому эмиру, сколько на южной засеке таких вот вольных сотников, что сами промышляют ночным грабежом на перевозах? Кто поручится, что этот лесной волк со своей ватагой сам не пустил под нож хорезмийских гостей, а ныне тщится стравить два великих народа в кровавой усобице, чтобы спрятать концы в воду?

— Довольно, Зерак! — властный окрик Алмуша заставил посла умолкнуть и с холодным поклоном отступить на шаг. Повернувшись к сотнику, эмир жестко спросил: — Чем ты подтвердишь свои слова, Айдар из рода Ерми?

Вместо ответа сотник скинул с плеча длинный холщовый сверток, сдернул кожаные ремни и с глухим, тяжелым стуком раскатал его прямо поверх податных пергаментов на краю дубового стола. На чистое дерево выпала заскорузлая от бурой сукровицы волчья шкура с рваной дырой посредине и пучок длинных, в три локтя, выкрашенных черным лаком стрел.

— Таких стрел не точат ни в булгарских слободах, ни в кочевьях степных разбойников, повелитель, — глухо произнес Айдар, указывая на узкие трехгранные наконечники. — Древко из горного кизила и тиса, оперение из махового крыла черного грифа, а граненое жало калено так, что кованую кольчугу насквозь рвет. Это работа оружейников Итиля, боевой припас личной стражи каган-бека. Одной из этих стрел волчья шкура была прибита к дубу на нашей стороне реки в знак вызова.

Визирь Саджар, отшатнувшись от вонючей шкуры, вытер платком вспотевший лоб и с опаской, двумя пухлыми пальцами тронул черное перо:

— Но ведь оружие... оружие переходит из рук в руки на любом торгу, великий эмир. Стрелы могли выкрасть или подобрать в степи лихие люди...

— У меня есть еще одно свидетельство, визирь, — оборвал его Айдар. — Живое. Пятилетняя девочка, которую мы вытащили из-под перевернутой арбы в груде окровавленных ковров. Дочь хорезмийского купца, ее зовут Зейнаб. Она видела убийц своего отца на расстоянии вытянутой руки.

При этих словах с лица Зерака бен Ицхака на одно короткое мгновение слетела вся его ленивая, холеная спесь, а зрачки хищно сузились, точно у гадюки перед броском.

— Малое дитя? — процедил посол, едва сдерживая прорезавшееся в голосе шипение. — Обезумевший от страха ребенок, который повторит любую клевету, какую вложил ему в уши дорогой этот лесной вояка? Неужто мудрый Алмуш станет судить о делах держав по детскому лепету?

— Я не учил ее ни единому слову, — тихо, глядя прямо в побледневшее лицо посла, ответил Айдар. — У ночного костра она сказала мне лишь одно: у тех, кто резал караван, глаза были пустые и студеные, как зимний лед на реке. И в бою они не проронили ни единого клича, только шипели сквозь зубы. По-змеиному.

В Палате Совета словно пронесся могильный ветер. Даже невозмутимый старик Кубар резко подался всем телом вперед, сжимая свой ясеневый посох, а Саджар тяжело осел обратно на лавку. Сумрачная тень легла и на чело самого Алмуша. О тайном полке хазарского каган-бека, о безжалостных горных «змеелюдах», которых с отрочества вскармливали малыми дозами гадючьего яда и учили убивать в полном безмолвии, на Севере ходили темные, страшные предания, но до сего дня ни один воин не встречал их у границ Булгарии.

Алмуш долго хранил молчание, не сводя тяжелого, испытующего взора с изрубленного шрамами лица сотника. Правитель видел перед собой не искателя наживы и не труса, спасающего свою голову. Перед ним стоял его верный порубежный страж, принесший в пропахшую сандалом и воском палату настоящий, неприкрытый чад надвигающейся сечи.

— Сотник Айдар из рода Ерми, — наконец раздельно проговорил эмир. — С сего часа ты, твои люди и спасенная тобой девочка находитесь под моей рукой и защитой. Ишбуга, отведи сотнику покой при дворцовой оружейной палате, накорми и дай сменить дорожное платье. Дитя на женской половине окружить всяческой заботой. И слушай мой указ: ни один человек во дворце, будь то слуга или советник, не смеет приближаться к ним без моего личного дозволения. Отвечаешь головой.

Затем Алмуш медленно повернул голову к стоящему у стола хазарскому посланнику.

— Досточтимый Зерак бен Ицхак, я высоко ценю мир с престолом Итиля и обязательно дознаюсь до каждого следа на пограничном берегу. А покуда идет розыск, ради твоего же драгоценного здравия я настоятельно советую тебе и твоим людям не покидать стен посольского подворья. Улицы Биляра бывают весьма неспокойны, когда в воздухе пахнет пролитой булгарской кровью.

За мягкой, почтительной учтивостью правителя холодно блеснуло обнаженное лезвие: то был почетный плен под стражей.

Когда Айдар под конвоем гвардейцев выходил из Палаты Совета, на душе у него не было ни радости, ни облегчения. Оглянувшись на пороге на застывшего у стола посла и бледного визиря, сотник ясно понял: лесная погоня осталась позади, но здесь, под резными сводами ханского дворца, уже шла другая, беззвучная сеча, и враги в ней были стократ опаснее степных хищников, ибо прятали кинжалы под собольими рукавами друзей.

Глава 6. Золотая клетка и шепот в ночи

Едва широкая, пахнущая конским потом и железом ладонь Айдара выпустила ее пальцы, мир вокруг Зейнаб закружился пестрой, пугающей вереницей чужих лиц, шорохов и запахов.

Пожилая ключница Амина-апа вела ее по длинным крытым переходам, где больше не стучали кованые сапоги стражи и не тянуло сырым речным ветром. Здесь пахло топленым воском, липовым медом, пучками сухой полыни под притолоками и сладкими южными притираниями. Старая служанка не торопила девочку, держала ее за руку бережно, но уверенно, и тихий, воркующий голос женщины служил единственной опорой в этом огромном, незнакомом доме.

Миновав обитую войлоком дубовую дверь, они ступили на женскую половину дворца, в тихий и замкнутый бике-сарай. Сюда не долетали ни площадная брань, ни суровые мужские голоса. Из внутренних покоев струился теплый, влажный пар истопленной мыльни, слышался негромкий женский смех, мерное постукивание берд на ткацких станах и тонкий серебряный перезвон накосных монист. Женщины и девушки в длинных вышитых рубахах и ярких головных покрывалах бесшумно скользили по коврам, провожая оборванную малышку удивленными и жалостливыми взглядами.

Амина-апа привела Зейнаб в небольшую теплую горницу и первым делом повела в жарко натопленную мыльню с деревянными шайками, где в медных котлах парился душистый настой ромашки, березового листа и луговой мяты. Когда старуха принялась осторожно снимать с ребенка заскорузлое от тины и старой крови гранатовое платьице, девочка вдруг судорожно сжалась: одной рукой она прижала к груди вырезанную Айдаром ивовую птичку ураш, а другой намертво вцепилась в висевший на шее перепачканный глиной кожаный мешочек.

— Не бойся, ягодка моя, никто твоего добра не отнимет, — ласково проворковала Амина-апа, погладив ее по спутанной макушке. — Дай-ка я только ремешок с шейки сниму да от речной грязи отмою, а птичку твою вот сюда, на сухую лавочку перед самыми твоими глазками поставлю.

Сняв мешочек, старая ключница невольно удивилась тому, каким увесистым он оказался для детской ладошки: сквозь размокшую кожу под пальцами помимо мелких речных камушков прощупывалось что-то плоское, гладкое и пугающе холодное, точно осколок зимнего льда. Не сказав ни слова, она бережно положила находку рядом с деревянной птичкой и принялась поливать плечи ребенка теплой душистой водой из липового ковша.

При каждом прикосновении чужих рук Зейнаб поначалу вздрагивала, словно ждала удара, но Амина-апа не докучала ей пустыми расспросами. Она терпеливо и мягко смывала с детских волос дорожную гарь и золу, растирала худенькое, продрогшее тельце пушистым шерстяным полотном и вполголоса мурлыкала старинную булгарскую песню про золотую утицу.

После бани девочку облачили в чистую, пахнущую солнечным ветром рубаху из тонкого беленого льна, которая оказалась ей велика и забавно собиралась складками у щиколоток. Вымытый кожаный мешочек и светлую деревянную птичку старуха положила тут же, у изголовья, а саму Зейнаб усадила на кошму перед низеньким круглым столиком, поставив перед ней глиняную плошку с густой, дымящейся чечевичной похлебкой и ломоть свежего пшеничного калача.

Девочка безучастно смотрела на поднимающийся над миской пар. От запаха горячего хлеба перед глазами вдруг до рези ясно встало лицо отца: вот он сидит, скрестив ноги, у вечернего караванного костра, смеется в густую бороду и разламывает пополам поджаристую, присыпанную кунжутом лепешку, протягивая ей самую мягкую серединку. К горлу подкатил такой тугой, горький ком, что Зейнаб не смогла проглотить даже слюну.

— Ешь, ласточка, через силу поешь, — тихо уговаривала Амина-апа, присаживаясь рядом. — Малой птахе после черной бури крылышки крепить надо, а без хлеба откуда силе взяться?

Старуха сама отщипнула мякиш, обмакнула в золотистый навар и бережно поднесла к детским губам. И в этот миг ледяная кора, четыре дня сковывавшая детскую душу, наконец треснула.

Зейнаб заплакала, впервые с того кровавого рассвета на берегу Итиля. Она не кричала в голос, а лишь беззвучно, безутешно захлебывалась горячими слезами, сотрясаясь всем своим крохотным телом. То плакал уже не слепой страх перед безмолвными убийцами: к девочке пришло страшное, непоправимое понимание, что прежнего теплого мира, где пахло мамиными волосами и отцовским дорожным халатом, больше нет на свете.

Мудрая старуха не пыталась унять этот плач словами. Она просто прижала девочку к своему мягкому, широкому плечу и принялась мерно раскачивать из стороны в сторону, гладя по влажным темным прядям, пока горький источник не иссяк до дна.

Обессиленная долгими рыданиями, Зейнаб покорно съела несколько деревянных ложек похлебки и позволила перенести себя на широкую лежанку, застланную взбитой лебяжьей периной. Забравшись под теплое стеганое одеяло, девочка свернулась клубочком и крепко зажала в ладошке резную ивовую птичку Айдара.

— Сказать тебе сказку на сон грядущий, дитятко? — тихо спросила Амина-апа, поправляя край одеяла.

Зейнаб чуть заметно качнула головой на подушке.

— Ну и ладно, спи с миром, — мягко согласилась старуха. — Помни только, что ты тут не одна. Ночь темна, да утро всегда светлее вечера бывает.

Прикрутив фитиль в глиняном масляном светильнике, ключница бесшумно прикрыла за собой дверь. В полумраке горницы по бревенчатым стенам поплыли длинные причудливые тени, но Зейнаб больше не страшилась темноты. Проваливаясь в глубокий, целительный сон, она сквозь дрему слышала не волчий вой и не звон железа, а веселый голос отца, подбрасывающего ее к самому синему небу, и крепкое, надежное слово сотника со шрамом на щеке: «Я скоро вернусь».

***

Повелитель Булгарии Алмуш недолюбливал парадную Палату Совета. Высокие резные своды и парчовые подушки годились лишь для того, чтобы пускать пыль в глаза заморским гостям да выслушивать бесконечные препирательства городской знати. Подлинные же дела державы вершились в тишине.

Далеко за полночь, когда весь княжеский детинец погрузился в тяжелый сон, эмир собрал свой малый, сокровенный совет в дальней угловой клети под самой кровлей башни. В этой тесной горнице без единого ковра на стенах громоздились полки с кожаными тубусами и берестяными грамотами, а середину занимал массивный стол из цельного дубового плаха, на котором под светом трех сальных свечей была расстелена большая карта Поволжья и окрестных степей, вычерченная на тонко выделанной телячьей коже.

Помимо самого правителя в горнице находились лишь двое. У дверей, скрестив на груди закованные в наручи руки, стоял тысячник Ишбуга, чья верность дому Шилки была крепче хорасанского булата. А у края стола сидел Асфан, узкоплечий, неприметный с виду человек средних лет в простом мышиного цвета кафтане. В дворцовых списках он числился старшим хранителем ханского книгохранилища, и мало кто из столичных беков догадывался, что этот тихий книжник с цепкими, никогда не мигающими глазами держит в своих тонких пальцах незримую паутину тайных соглядатаев от лесных застав Чулмана до шумных базаров Итиля и Хорезма.

— Говорите прямо, без обиняков, — начал Алмуш, собственноручно разливая из запотевшего кувшина в плоские глиняные чаши густой, ядреный кобылий кумыс. — Что скажете о сотнике и его вестях?

— Воин чистой породы, повелитель, — первым прогудел из сумрака Ишбуга. — Я сам спускался в караульную избу к его десятку. Там старый следопыт Ильмар и молодые джигиты за своего юзбаши в огонь и в воду пойдут не глядя. До единого слова всё подтверждают: и про резню у Волчьего ручья, и про конный отряд в черной чешуе посреди засечного леса. Айдар не лжет.

— В его чести я не усомнился ни на миг, — кивнул Алмуш и перевел тяжелый взгляд на хранителя книг. — Что доносят твои люди с юга, Асфан?

Книжник отпил малый глоток кислого кумыса, бесшумно поставил чашу на край дубового стола и негромко заговорил:

— Мои торговцы в столице Каганата уже третью луну шлют тревожные вести, великий эмир. Каган-бек в Итиле стягивает под свои бунчуки наемные хорезмийские сотни и степные орды, и отнюдь не для осеннего смотра. Кузни в Белой Веже и Семендере дымят день и ночь, куют стрелы и чинят осадные телеги. Но самое грозное пришло с последней попутной ладьей: из заоблачных теснин Кавказа в низовья реки вызван закрытый гвардейский полк каган-бека, который в степи называют «Йылан», сиречь «Змеи».

Асфан поднял глаза на правителя, и в тусклом свете свечей его худое лицо показалось вырезанным из старой кости.

— Девочка на совете сказала чистую правду. «Змеи» не ведают жалости и не берут пленных, их с малых лет поят травяными отравами и змеиной желчью, выжигая в груди страх и боль. Для мелких пограничных набегов таких псов с цепи не спускают. Их посылают вперед лишь тогда, когда за ними идет вся рать Каганата.

Алмуш медленно сжал пальцы в кулак прямо поверх нарисованного на карте изгиба Итиля. Все нити сошлись в один кровавый узел. Хазария готовила сокрушительный поход на север, а бойня на переправе была лишь дерзкой разведкой и приманкой, призванной толкнуть его на слепую ярость.

— Зерак бен Ицхак только и ждал на совете, что я в гневе велю отрубить ему голову и тем самым развяжу руки каган-беку перед лицом всех соседей, — глухо проговорил эмир. — Либо испугаюсь черных стрел, приползу на коленях и сам надену на Булгарию двойное ярмо дани.

— Так кликни клич по сотням, повелитель! — глухо рыкнул Ишбуга, и ладонь его сама легла на рукоять меча. — Городская дружина, твоя конная гвардия, родовые ополчения беков... Мы встретим их сталью на перевозах!

— ...и поляжем костьми за четыре седмицы, — тихим, лишенным всякого жара голосом закончил за него Асфан. — Против всей регулярной конницы Хазарии и их наемных копейщиков нам в чистом поле в одиночку не устоять, тысячник. Нам нужны союзники. И нужно время, чтобы собрать кулак.

Алмуш шагнул к столу и оперся обеими ладонями о края телячьей кожи, глядя на раскинувшиеся от лесных рек до дикого поля просторы своей державы.

— Времени у нас нет, — твердо сказал правитель. — А значит, мы вырвем его силой и хитростью. Асфан, до рассвета подними самых надежных гонцов. Первого шли на север и запад, в лесные чащобы к черемисским и мордовским старейшинам: пусть везет богатые дары и мое твердое слово освободить их роды от всякого пушного ясака на три года вперед, если пришлют своих лучших лучников. Второго гони на восход за Чулман-реку, к кочевым башкирским тарханам: напомни им о нашей общей крови и скажи, что если падет Биляр, то следующей весной хазарские арканы захлестнутся на шеях их собственных табунов.

Эмир выпрямился, и в темных глазах его блеснул холодный отсвет свечи:

— А третьего, самого верного и речистого, отправляй тайными караванными тропами в обход хазарских застав далеко на юг, через пустыни Хорезма в самый Багдад. Кого пошлешь?

— Купца Юсуфа ибн-Ахмада, повелитель, — без запинки ответил Асфан. — Он говорит по-арабски и по-персидски как природный книжник, знает все броды и колодцы до самого Двуречья и предан тебе душой и телом.

— Добро, — кивнул Алмуш. — Вручи ему мою личную грамоту с золотой печатью. Пусть дойдет до престола халифа и передаст ему мои слова: «Северный щит правоверных трещит под ударами Каганата. Помогите нам деньгами и мастерами-градодельцами возвести несокрушимые крепости, иначе студеный хазарский ветер снова долетит до садов Багдада».

Повернувшись к начальнику гвардии, эмир продолжил тем же отрывистым, чеканным голосом:

— Ишбуга, с утренней зари под видом обычной осенней починки городских острогов начинай скрытно укреплять валы и стены Биляра. Свози в житницы зерно из ближних сел, удвой караулы на всех башнях и начинай день и ночь гонять до седьмого пота городское ополчение. Но всё делать без набата и базарного крика! Для горожан и купцов это лишь ежегодные осенние смотры.

— Будет исполнено в точности, повелитель, — склонил голову тысячник.

— И еще одно, — взгляд Алмуша снова упал на южный край карты. — Сотник Айдар. Он принес нам правду с границы, но держать такого волкодава взаперти во дворце неразумно. Мне нужны зоркие глаза там, на юге, в самом логове врага. Завтра с наступлением темноты приведешь его ко мне в эту горницу. Для него у меня есть особое дело, от которого зависит, устоит ли наша земля.

Когда тысячник и хранитель книг уже взялись за железное кольцо двери, голос эмира заставил их остановиться на пороге:

— Погодите.

Алмуш медленно подошел к узкому окну, за которым в непроглядной осенней тьме спала его столица, и спросил, не оборачиваясь:

— Что скажешь о верховном жреце Кубаре, Асфан?

— Старик не продастся за чужое золото, повелитель, — негромко отозвался книжник. — Но он ослеплен своей ненавистью к новой вере и багдадскому союзу. За его спиной глухо ропщут многие старые родовые беки, боящиеся потерять былую вольницу. В ослеплении своем Кубар способен на любую крайность, если решит, что тем спасает заветы предков.

— А первый визирь Саджар?

Асфан тонко, одними уголками губ, усмехнулся:

— Визирь молится лишь одному божеству: золотому дирхему в собственном сундуке. Он не замышляет измены нарочно, государь, он просто до смерти напуган войной и убытками. Однако трус у кормила власти в час осады бывает стократ опаснее открытого перебежчика.

Алмуш тяжело кивнул, глядя в черное ночное небо над Биляром.

— Приставь своих лучших соглядатаев к обоим, да так, чтобы и мышь не проскочила мимо их дворов незамеченной. Я должен знать о каждом их ночном госте и о каждом слове, сказанном шепотом за закрытыми ставнями. Вражеская рать у порога еще полбеды. Страшнее, когда нож для удара в спину точат за твоим собственным столом.

Глава 7. Глаза и меч эмира

Целые сутки провел Айдар взаперти под дубовыми сводами княжеского детинца, и за эти бесконечные часы в четырех стенах он, казалось, постарел сильнее, чем за четыре дня лесной погони. Ему отвели небольшую угловую клеть при дворцовой оружейной палате, место для воина почетное и надежное.

Бревенчатые стены соседнего зала от пола до матицы были увешаны клинками, добытыми дедами и отцами нынешнего эмира в дальних походах: здесь тускло мерцали положенные на сукно кривые хазарские сабли с чеканными перекрестьями, прямые и широкие мечи русичей, тяжелые персидские секиры и узкие, как жало шершня, арабские кинжалы из Дамаска. В воздухе густо стоял родной для всякого вояки дух каленого железа, топленого бараньего сала, которым смазывали кольчуги от ржавчины, и старой ременной кожи. Иной сотник счел бы за великую милость заночевать среди такой воинской славы, но для выросшего на вольном ветру порубежника каменная тишина арсенала обернулась пыткой.

Трижды в день немой слуга приносил ему на чеканном подносе яства с ханской кухни: томленную в глиняном горшке с диким чабрецом молодую баранину, пареную полбу с янтарным медом и сушеной вишней, мягкие пшеничные калачи. Но жирный дворцовый кусок застревал поперек горла.

Айдар мерил шагами тесную горницу от стены до стены, точно пойманный в яму лесной барс, трогал шершавыми пальцами холодные рукояти чужих мечей и чувствовал, как его собственная ярость и тугая воинская пружина внутри начинают ржаветь в этой сытой дремоте.

Зейнаб он с вчерашнего вечера так и не видел. Утром стражник у дверей буркнул лишь, что сирота цела, вымыта в бане и спит под присмотром старой ключницы на женской половине. Весть эта мало успокоила сотника: он дал ребенку твердое слово вернуться, а теперь между ним и маленькой девочкой стояли запертые дубовые двери и безмолвные караульные бике-сарая.

Не пускали его и к собственному десятку. Ильмар, Ташбулат и остальные парни томились где-то на внешнем дворе у ворот, пока их командир сидел под замком, не зная, что творится на южных перевозах Итиля. Дважды Айдар подходил к рослым гвардейцам в чешуйчатых куяках по ту сторону порога, но те стояли неподвижно, как вкопанные в землю каменные бабы: «Указ повелителя. Велено ждать».

Лишь когда за узким слюдяным оконцем снова сгустилась глухая осенняя полночь и Айдар уже всерьез примеривался плечом к тяжелой дубовой двери, снаружи глухо лязгнул железный засов. На пороге с масляным светильником в руке вырос тысячник Ишбуга.

— Собирайся, сотник. Эмир зовет тебя.

Они шли по спящему дворцу без факелов, и только редкие плошки в стенных нишах выхватывали из мрака резные столбы переходов. Однако на сей раз начальник гвардии повел пограничника не к парадным дверям Палаты Совета. Спустившись по крутой скрипучей лестнице во внутренний переход, они миновали длинные сводчатые клети ханского книгохранилища, где сухо пахло старым пергаментом, полынью от мышей и чернильным орешком, и остановились перед низкой, обитой войлоком дверью в угловой башне. Ишбуга трижды отрывисто стукнул костяшками пальцев в условном ритме и отворил створку.

Айдар переступил порог и оказался в той самой тесной горнице под кровлей, где прошлой ночью собирался тайный совет. Посреди комнаты на широком дубовом столе при свете оплывших свечей лежала большая карта Поволжья и южных степей, испещренная угольными пометками. У края стола, без золоченого венца и тяжелой парчи, в одной простой стеганой куртке из темного сукна и мягких ичигах стоял эмир Алмуш. В горнице кроме него не было ни души.

— Выйди за порог, Ишбуга, — негромко велел правитель, не поднимая головы от развернутой телячьей кожи. — Встань у лестницы и никого не подпускай на полет стрелы. Даже Асфана.

Окованная дверь глухо притворилась. Несколько долгих мгновений Алмуш молча всматривался в извилистые линии рек, а затем поднял взгляд:

— Подойди ближе, Айдар.

Сотник шагнул к дубовому плаху. Глядя сверху вниз на тонко выделанную кожу с прорисованными синей и красной краской руслами, он видел перед собой не мертвый чертеж писцов, а живую плоть родной земли: вот широкая лента великого Итиля, вот могучий рукав Чулман-реки, вот зубчатые значки Великого Биляра, Сувара и Ошеля, а к югу от Черемшана темнеют те самые засечные боры и переправы, где прошло его детство и где лежали под камнями его павшие товарищи.

— Богатая сторона, — тихо проговорил Алмуш, проведя кончиками пальцев вдоль речного изгиба. — Хлебная, медовая, соболья. Слишком лакомый кусок на перекрестке всех торговых путей, чтобы соседи оставили нас жить своим умом. Скажи мне прямо, сотник, без дворцовых поклонов: чего, по-твоему, добивается правитель Итиля?

Айдар не привык гадать о замыслах царей, но границу знал собственной шкурой и ответил так, как думал у ночного костра:

— Не серебра он ищет, повелитель. Купцов грабят ради серебра, а у Волчьего ручья шелка втоптали в болотную грязь. Каган-бек видит, что Булгария поднялась с колен и больше не смотрит ему в рот. Он хочет выжечь наши города, перебить дружину, а детей и жен увести на невольничьи рынки Семендера. Ему надо, чтобы на берегах Итиля и имени булгарского не осталось.

Алмуш медленно, тяжело кивнул.

— Ты глядишь в самый корень, сын Ерми, — правитель вскинул на сотника темные глаза, в которых больше не было вчерашней усталости, а горел сухой, холодный пламень воеводы перед сечей. — Твоя вчерашняя правда разворошила мой двор, точно палка муравейник. Визирь Саджар до утренней зари пил валериановый взвар, трясясь за свои южные караваны. Старик Кубар на капищах стращает родовых беков гневом Тенгри. Хазарский посол Зерак сидит под замком на своем подворье и шлет мне один за другим ядовитые свитки, требуя выдать тебя Итилю как разбойника и клятвопреступника. А я верю тебе, Айдар. Каждому твоему слову верю.