Рассвет на Волге. Книга 1

Алексей Чернов

Рассвет на Волге. Книга 1

Глава 1. Волчий след на берегу Итиля

Утро пришло на берега великого Итиля студеным и тусклым, точно неточеное железо. Низовой ветер гнал по свинцовой воде мелкую злую рябь, срывал с прибрежных осин первые тронутые сентябрьской желтизной листья и тянул с востока, из-за бескрайней степной дали, горьковатый привкус гари.

Айдар, сотник пограничной стражи эмира, повел затекшими плечами и плотнее запахнул видавший виды плащ из жесткого волчьего меха. Даже сквозь дубленую кожу и подбитый овечьим войлоком стеганый кафтан пробирала сырая речная стынь. Лето в этом году выгорело рано, и дыхание осени уже студило утренние туманы над водой.

Следом за сотником по узкой звериной тропе гуськом тянулся его старший десяток: молчаливые, дубленые ветрами и сеченные шрамами мужи. Остальные десятки его сотни сейчас держали дозор севернее, вдоль лесной засечной черты, а с Айдаром шли самые надежные, проверенные в десятках порубежных схваток всадники. Выносливые, жилистые кони с густыми репьями в косматых гривах ступали мягко, берегли силы на скользких от росы корнях. Третий день разъезд прочесывал левый берег великой реки, проверяя броды и дальние перевозы.

Служба на южном рубеже была глухой и неблагодарной, но без нее столица не спала бы спокойно. Из диких прикаспийских и донских степей, подвластных Хазарскому каганату, то и дело наведывались лихие ватаги, охочие до чужих табунов и лесного ясака. Обычно хватало одного вида ханской тамги на древке их конного бунчука, чтобы отбить у степных бродяг охоту соваться в булгарские пределы.

Но нынешним утром сам воздух вокруг казался чужим и враждебным.

Тревога шевельнулась под ребрами Айдара еще на рассвете, когда он заметил, что над камышовыми заводями не слышно ни утиного кряканья, ни крика чаек. Прибрежный бор, в эту пору всегда полный птичьего пересвиста и беличьей возни, стоял глухой, словно онемевший. А теперь к речной сырости примешался этот дым: слишком едкий и жирный для охотничьего костерка, слишком густой для печной трубы далекого лесного выселка.

— Юзбаши, чуешь? — негромко окликнул сзади Ташбулат, молодой широкоплечий джигит с горячими, дерзкими глазами, правая рука сотника.

— Чую, — коротко бросил Айдар, не поворачивая головы. — Пахнет паленой шерстью и большой бедой.

Он коротко вскинул ладонь в кожаной рукавице. Всадники без единого лишнего слова спешились, оставив коней в густом ольшанике под присмотром двоих молодых дозорных. Дальше двинулись пешим порядком, ступая по сырому мху бесшумно, по-рысьи. Айдар шел первым, чуть пригнувшись и привычно положив большой палец в отцовском костяном кольце на тетиву сложносоставного лука. Склеенный из вываренных оленьих сухожилий, бересты и упругих пластин бычьего рога, такой лук в умелых руках за сотню шагов насквозь прошивал клепаный кожаный панцирь.

С каждым десятком шагов к реке дышать становилось все тяжелее. Сквозь запах мокрой золы и тлеющего тряпья теперь явственно проступал приторный, медный дух свежей крови и вспоротой плоти. Айдар скрипнул зубами: этот смрад он узнал бы из тысячи.

Разъезд раздвинул ветви калины на краю торговой стоянки у Старой переправы, где в Итиль впадал заросший камышом Волчий ручей, и замер. Сердце Айдара, давно загрубевшее в порубежных сечах, глухо толкнулось в горло.

Поляна у самой воды была завалена мертвыми телами. Богатый караван, шедший с юга из далекого Хорезма, вырезали подчистую, до последнего человека. Вкривь и вкось торчали оглобли опрокинутых двуколок и тяжелых арб, в прибрежной грязи валялись вспоротые тюки цветного согдийского шелка, растоптанные сапогами кувшины с благовонным маслом и просыпанные мешки с заморским перцем и шафраном, за которые на торжищах Биляра давали полновесное серебро.

И всюду среди этого поруганного богатства лежали люди. Булгарские воины из наемной караванной стражи в рассеченных кольчугах, седобородые хорезмийские купцы в ярких полосатых халатах, полуголые погонщики рядом с заколотыми, вздувшимися тушами двугорбых верблюдов. Бойня была короткой, безжалостной и расчетливой.

— Дивы подземные... — сквозь зубы выдохнул за спиной сотника юный Саян, самый зоркий следопыт в десятке, невольно хватаясь за медный оберег у ворота рубахи.

Айдар медленно шагнул вглубь окровавленного становища, цепким взглядом опытного воина читая картину ночной сечи. На лесных татей или степных конокрадов это не походило ничем. Разбойная вольница первым делом навьючила бы добро на уцелевших лошадей и верблюдов, вывернула бы кошели с серебряными дирхемами. Здесь же драгоценные ткани безжалостно втоптали в речной ил, а зверей перебили копьями прямо в упряжи. Убийцам не нужны были ни шелка, ни звонкая монета: они пришли сюда по чужие души.

У самой кромки Волчьего ручья, в примятых камышах, Айдар заметил тяжелый, окованный железными полосами сундук. Массивный замок хитрой хорезмийской работы был выворочен ударом чекана, крышка откинута, а внутри в речной воде мокли лишь изрезанные клинками бархатные подкладки. В двух шагах от сундука ничком в грязи лежало тело высокого, статного мужчины в богатом дорожном кафтане, отороченном собольим мехом. Одеяние на нем было изрублено и распорото в клочья, словно нападавшие в каком-то исступлении обшаривали каждую складку, каждый шов на теле убитого.

Пройдя чуть дальше к середине поляны, Айдар опустился на одно колено возле тела предводителя караванной стражи. Старого седоусого багатура Барыса он знал лично: не раз сидели у одного костра на зимних заставах. Барыс принял смерть лицом к врагу, зажав в окоченевших пальцах обломок сабли, а вокруг него чернели лужи чужой крови. Но взгляд сотника приковало другое. На груди мертвого богатыря, прямо поверх толстого нагрудника из вареной буйволиной кожи, ножом был грубо вырезан двузубый знак с перекладиной. Родовая тамга правителей Хазарского каганата.

Айдар стиснул челюсти так, что на скулах побелели желваки. Значит, то были не вольные степные хищники. Рубеж перешли регулярные сотни Каганата и устроили на булгарском берегу показательную расправу.

— Юзбаши, глянь сюда! — глухо позвал Ташбулат от кряжистого старого дуба на опушке.

Сотник поднялся и зашагал к нему, переступая через изломанные копья. К шершавому стволу на высоте человеческого роста была приколота свежеснятая, еще сочащаяся сукровицей волчья шкура. Дерево глубоко прошила длинная, выкрашенная в черный цвет стрела с узким граненым наконечником и жестким оперением из пера черного грифа. Знак, древний, как сама ковыльная Степь. Безмолвный вызов, понятный каждому тюркскому воину без толмачей: «Мы волки. Мы вышли на охоту в ваших лесах».

Ледяная, тяжелая ярость залила грудь Айдара. Такого нахальства на границе не видывали со времен старых войн. Открытое глумление, кровавый плевок в лицо самому правителю Булгарии Алмушу. Сотник знал, что южный сосед давно точит зуб на растущую силу булгарских городов, что хазарский каган-бек требует прежней покорности и тяжелого выхода пушниной, но прибитая к пограничному дубу волчья шкура означала лишь одно.

Большую войну.

— Осмотреть каждый куст! — голос Айдара прозвучал глухо и сухо, точно лязг железа о камень. — Ильмар, Тимур, ищите входной и выходной след: сколько их было, с какой стороны зашли, куда повернули коней. Остальным перевернуть арбы и проверить тела! Ищите, не остался ли кто с живым дыханием!

Воины мгновенно рассыпались по стоянке, переворачивая залитые кровью тюки и заглядывая под днища повозок. Сам Айдар еще раз обошел берег у ручья, складывая в уме ход ночного боя. Нападавших было никак не меньше полусотни: ударили перед самым рассветом с двух сторон, от речного плеса и из прибрежного ельника. Сняли часовых без единого вскрика, смяли сонную стражу за считаные мгновения. Так работают не степные налетчики, а натасканные на кровь отборные сотни.

— Сотник! Скорее сюда!

Айдар резко обернулся на возглас Саяна. Молодой следопыт стоял у перевернутой купеческой арбы, доверху груженной свернутыми шерстяными коврами, и указывал копьем под нависший край раздробленного колеса.

В три широких шага оказавшись рядом, Айдар взялся за жесткий, набрякший от густой крови край узорчатого ковра и с силой отбросил его в сторону. Там, в тесной щели между вывернутой дубовой осью и днищем повозки, сжавшись в крошечный комок, сидел ребенок.

То была маленькая девочка лет пяти в изодранном, перемазанном золой и тиной шелковом платьице гранатового цвета. Она не плакала и не звала на помощь. Только огромные, темные, как омуты Итиля, глаза смотрели на склонившегося воина в тяжелой кольчуге с таким застывшим, недетским оцепенением, что у видавшего виды сотника перехватило горло.

Подоспевшие джигиты замерли за спиной командира, не смея перевести дух перед этим крохотным ростком жизни, чудом уцелевшим посреди мертвого побоища.

Девочка медленно подняла худенькую, исцарапанную ручку и дрожащим пальцем указала за плечо Айдара, туда, где за камышами Волчьего ручья катил свои свинцовые воды Итиль. Потрескавшиеся губы ее едва слышно шевельнулись, выдохнув на чужом, певучем хорезмийском говоре понятное каждому тюркское слово:

— Волки...

Вложив лук в налучье, Айдар бережно протянул руки и поднял ребенка из-под обломков арбы. Девочка оказалась почти невесомой, легче осеннего пуха, но, прижав ее к пропахшему дымом и железом кафтану, сотник всем существом ощутил, какая страшная, неодолимая тяжесть только что легла на его плечи.

Глава 2. Искра в пепле

Пальцы левой руки все еще помнили студеное железо сабельной рукояти, а грудь сквозь простеганную кожу кафтана уже согревало быстрое, птичье колотье детского сердечка. Девочка не билась в руках и не всхлипывала. Она лишь затихла, точно прихваченный первым заморозком воробышек, и эта ее каменная немота резала душу страшнее любого плача.

Вокруг на речном берегу глухо переговаривались дозорные: стаскивали в ряд тела павших соплеменников, собирали разбросанные щиты, рубили сучья для носилок. Но для Айдара их голоса звучали отдаленно, словно сквозь толщу весеннего льда. Всю свою жизнь он учился встречать врага сталью и отнимать чужие жизни на порубежных тропах, а теперь держал на руках хрупкую, беззащитную душу и не знал, какими словами вернуть ее из того мрака, куда она заглянула на рассвете.

— Юзбаши, как с девчонкой быть? — резкий, нетерпеливый голос Ташбулата выдернул сотника из оцепенения. Молодой воин остановился в двух шагах, хмуря сросшиеся на переносице брови и нервно постукивая ладонью по серебряному навершию сабли. — Свяжет она нас по рукам и ногам. До Великого города три дня скачки, если гнать во весь опор и менять заводных коней. А с малым дитем в седле мы и к исходу седьмого дня до ворот не доберемся.

Айдар медленно повернул голову и смерил помощника тяжелым, пристальным взглядом.

— Ее глаза видели в лицо тех, кто вырезал тамгу на груди старого Барыса, Ташбулат. Она единственная живая душа с этого берега. И не обуза она нам, а главный свидетель перед судом эмира.

— Свидетель, который и слова вымолвить не может, — буркнул себе под нос Ташбулат, но под суровым прищуром командира благоразумно осекся и отступил на шаг.

Сбоку бесшумно подошел Ильмар, самый старший и бывалый воин в десятке. Лицо его, дубленое степными суховеями и изрезанное глубокими морщинами, напоминало старую бересту, но в прищуренных глазах под седыми бровями теплилась глухая отцовская жалость. Привычным движением старик коснулся висевшего у пояса потертого кожаного кисета, криво расшитого красными нитками детской рукой, и негромко заговорил:

— Молодой волчонок горячится, сотник, да в одном он прав. Дорога до столицы долгая и гиблое дело сейчас мешкать. Те, кто устроил эту резню у Волчьего ручья, ушли верхом на север, вдоль лесной кромки. Мы с Тимуром нашли их тропу: полсотни кованых коней, шаг ровный, тяжелый. Если они спохватятся, что на берегу уцелел хоть один человек, то вернутся зачистить след.

Айдар молча кивнул, принимая правоту старого следопыта. Опустив глаза, он посмотрел на ребенка. Густые темные волосы девочки свалялись от речной тины и пепла. Осторожно, загрубевшими от тетивы пальцами, сотник снял с ее холодной щеки прилипший желтый лист осины. Малышка мелко вздрогнула, но головы не отвернула.

— Здесь мы ее не бросим, — твердо отрубил Айдар. — И в ближний лесной аул не свернем. Если хазарские разъезды рыщут по рубежу, малые селения без частокола сгорят первыми. Девочка пойдет со мной до самого Биляра.

Сдернув с плеч тяжелый волчий плащ, он расстегнул костяную пряжку, бережно укутал ребенка поверх тонкого, продрогшего шелка и подошел к коновязи. Его вороной жеребец Буран, крупный, широкогрудый конь степной крови, тревожно прядал ушами и раздувал бархатные ноздри, чуя ветер с окровавленной поляны.

— Тише, Буран, тише, — негромко проговорил Айдар, похлопав коня по крутой, горячей шее. — Сегодня понесешь двоих.

Он легко взмыл в седло и устроил девочку перед собой на войлочной подушке. Малышка тут же мертвой хваткой вцепилась посиневшими пальчиками в высокую переднюю луку, а сотник накрыл ее кулачки своей широкой, иссеченной старыми шрамами ладонью.

— Ильмар, бери Саяна, Тимура и еще двоих, — распорядился Айдар, оглядывая стоянку. — Барыса и наших булгарских стражей снесите в глубокую промоину под береговым яром. Уложите по обычаю, головой к восходу, и завалите тяжелым камнем и дерном, чтобы ни волк, ни ворон не добрались. За остальными пришлем людей из ближней крепости, здесь копать землю некогда. Ташбулат, выдерни из сруба и щитов все черные стрелы и сними с дуба волчью шкуру. Бросишь их в Биляре к подножию престола: пусть дворцовые советники сами понюхают, чем пахнет хазарская дружба. Через полчаса чтобы духу нашего на берегу не было!

Десяток принялся за скорбную работу быстро и слаженно, без лишней суеты. Пока воины носили с обрыва плоские известняковые плиты и читали над павшими короткую молитву Вечному Небу, Айдар отвязал от тороков кожаную флягу с родниковой водой.

— Испей, маленькая, — тихо позвал он.

Девочка даже не моргнула, глядя сквозь гриву коня в пустоту. Тогда сотник капнул немного студеной воды себе на палец и осторожно тронул ее сухие, запекшиеся губы. Ребенок вздрогнул, невольно слизнув влагу, а когда Айдар приложил к ее рту узкое деревянное горлышко фляги, принялся пить жадными, захлебывающимися глотками. Откинувшись к его груди, малышка судорожно прижала ладошку к вороту своего платьица, где на тонком ремешке под тканью угадывался маленький кожаный мешочек. «Материнский оберег бережет», — мелькнуло в голове сотника, и он не стал тревожить ребенка расспросами, только плотнее запахнул на ней волчий мех.

Когда отряд углубился под сень векового бора, ранние осенние сумерки уже начали наливать овраги сизой мглой. Шли вдали от торных купеческих дорог, петляя по глухим засечным тропам, ведомым лишь пограничным стражам да лесным охотникам.

Айдар правил Бураном одной рукой, другой крепко придерживая притихшую ношу. Укачанная мерным шагом коня и согретая теплом человеческого тела, девочка наконец смежила тяжелые ресницы и уснула, уткнувшись лбом в его ременную перевязь. Слушая ее тихое, прерывистое сопение под самым своим сердцем, сотник Айдар, багатур из древнего воинского рода Ерми, чья рука не знала дрожи в самой лютой сече, вдруг ощутил незнакомый прежде, почти суеверный страх: не довезти, не уберечь эту крохотную искру посреди сгущающейся над страной ночи.

Глубокой полночью разъезд остановился на короткую передышку в глухой, заросшей вековыми елями лощине. В яме под вывороченным корнем развели малый, бездымный костерок из сухих сосновых шишек и бересты, накрепко заслоненный от чужих глаз густым лапником. Пока половина воинов несла караул на гребне оврага, а остальные вполголоса переговаривались, жуя сухое конское мясо и задавая корм стреноженным лошадям, Айдар сидел у самоых углей, не спуская с колен спящего ребенка. Девочка то и дело вздрагивала во сне, хмурила тонкие бровки и беззвучно шевелила губами: кровавый рассвет на берегу Итиля не отпускал ее даже в забытьи.

Рядом, глухо звякнув кольчужным подолом, опустился на валежину старый Ильмар и протянул сотнику краюху ячменной лепешки с ломтем вяленой конины.

— Пожуй, юзбаши. Дорога впереди крутая, на пустое брюхо рука слабеет.

— Кусок в горло не лезет, отец, — качнул головой Айдар, глядя на багровые угли.

— Через силу надо, — не уступил ветеран, вкладывая хлеб прямо в его свободную ладонь. Помолчав немного и поправив на поясе расшитый кисет, старик тихо добавил: — У меня ведь в лесном ауле за Черемшаном внучка растет, Алсу. Точь-в-точь такая же росточком, пятое лето пошло. Как перед походом выбежит за околицу, уцепится за стремя да заглянет снизу в глаза, так сразу и понимаешь, ради чего мы тут, на границе, железо носим. Не ради ханской казны и не ради звонких песен на пирах. А чтобы вот такие птахи по ночам от ужаса не кричали.

Айдар молча преломил жесткую лепешку. Простые, безыскусные слова старого воина легли на душу тяжелым, чистым камнем.

И словно в ответ на их разговор, девочка на коленях сотника вдруг резко выгнулась, широко распахнула невидящие, полные слез глаза и пронзительно, надрывно вскрикнула в ночную тишину:

— Мама!

В этом коротком детском зове звенела такая бездонная, сиротская мука, что у сидевших поодаль Ташбулата и Тимура разом замерли на губах полушепотом сказанные слова, а Саян судорожно передернул плечами.

Айдар крепко, но бережно привлек дрожащее тельце к своей груди, заслоняя от холодного ночного ветра.

— Тише, птаха, тише... Нет здесь никого чужого. Я рядом, я никому тебя не отдам.

Не зная, как унять колотящую ее крупную дрожь, суровый сотник вдруг принялся вполголоса напевать первое, что всплыло из далекой памяти: старый, протяжный напев, которым давным-давно убаюкивала его самого мать в деревянной избе над Черемшаном. Слов он почти не помнил, только гудел грудью низкий, мерный мотив про быстрого степного жеребчика и серебряную луну над лесом, плавно покачивая девочку на руках.

Мало-помалу судорожные всхлипы стихли. Девочка перестала рваться и подняла на его освещенное углями, иссеченное шрамами лицо долгий, удивительно ясный взгляд. Впервые с самого утра она смотрела прямо на него, видя и узнавая своего спасителя.

— Как звать тебя, маленькая? — совсем тихо спросил Айдар.

Она долго молчала, сглатывая застрявший в горлышке ком, а потом ее бледные губы дрогнули:

— Зейнаб.

Услышав это тихое имя, Айдар почувствовал, как внутри отпускает ледяной узел. Немота отступила.

— Доброе имя, Зейнаб, — мягко кивнул он. — А меня зовут Айдар.

Девочка чуть заметно склонила головку, а затем перевела взгляд на тлеющие в ямке красные угли и прошептала так тихо, что сотнику пришлось наклониться к самому ее лицу:

— У них глаза были... совсем пустые. Студеные, как лед на реке зимой. И когда они резали, они не кричали. Только шипели сквозь зубы. По-змеиному...

Студеные глаза и змеиное шипение вместо боевого клича. От этих детских слов по загривку Айдара пополз колючий мороз. Простые степные всадники так в атаку не ходят.

Он переглянулся с помрачневшим Ильмаром и крепче прижал к себе завернутую в волчий мех Зейнаб. Доставить девочку за дубовые стены Биляра нужно было во что бы то ни стало, даже если под ними падут все кони. Ее рассказ должен услышать лично эмир Алмуш, ибо на булгарскую землю ступили не грабители, а сама смерть, спущенная с цепи правителями Итиля.

Глава 3. Дорога теней

Рассвет второго дня просочился сквозь колючие лапы вековых елей косыми золотистыми полосами, обещая ясное и тихое утро. Но лесная благодать не принесла покоя дозорным. Айдар за всю ночь не сомкнул глаз ни на миг: сидел, привалившись спиной к смолистому стволу, ловил чутким ухом каждый треск сухой ветки в овраге и слушал ровное дыхание маленькой Зейнаб, спавшей у него под боком под тяжелым волчьим плащом.

Сказанное у ночного костра имя переменило всё. Для десятка она перестала быть безмолвной находкой с разоренной переправы. Теперь каждый воин, от седого Ильмара до горячего Ташбулата, знал, что они везут сквозь засечные дебри живую душу, ради которой их собственные сабли не должны знать усталости.

Собрались в дорогу еще до того, как спала седая роса. Коротко перекусили жестким, пресным курутом, запили студеной ключевой водой, отдававшей железом и прелым листом, и проверили подпруги. Лишних слов никто не тратил: все десятеро понимали, что возвращаются в столицу уже не простым разъездом, а вестниками большой крови, и по их следам в лесной чаще рыщут чужие волки.

— Большаком и купеческим трактом не пойдем, — негромко объявил Айдар, когда всадники уже разобрали поводья. — Свернем на старые лосиные тропы через Черный Яр. Потеряем полдня хода, зато пройдем под пологом чащи. На открытых дорогах и гатях хазарские разъезды наверняка выставили заслоны.

Ташбулат недовольно передернул плечами, отчего тихо звякнула его кольчуга.

— Лосиными тропами через бурелом да с малой девчонкой в седле, юзбаши? Мы и без того плетемся черепашьим шагом! Пока мы тут по оврагам крадемся, степняки уже, поди, крайние аулы жгут. Гнать надо во весь дух по ровному тракту до самого Биляра!

— Мертвый гонец эмиру вестей не скажет, Ташбулат, — ровно, не повышая голоса, отрезал Айдар, но от тяжести его взгляда молодой джигит невольно подался назад. — Твоя удаль хороша в чистом поле, когда враг идет лавой в лицо. А нынче за каждым выворотнем может ждать черная стрела с грифовым пером. Пойдем через Черный Яр. Я сказал.

Сотник тронул пятками бока Бурана, и вороной жеребец размашисто шагнул в сизую утреннюю изморось. Сидевшая впереди Зейнаб крепко держалась обеими ручками за луку седла, но прежнего мертвого оцепенения в ней уже не было. Из-под наброшенного края волчьего плаща она с робким детским любопытством поглядывала на незнакомый северный лес: на уходящие в поднебесье медноствольные сосны, на замшелые валуны по краям оврага, на рыжую белку, стрелой метнувшуюся по еловой ветке. Жизнь в ней, упрямая и чистая, понемногу брала верх над пережитым кошмаром.

Однако к полудню лес снова напомнил им о войне. Выбравшись из сырой пади на солнечную просеку, где еще три дня назад стояла крепкая лесная заимка старого бортника и следопыта Алая, всадники разом натянули поводья.

На месте добротного соснового пятистенка чернели лишь дымящиеся головни да рассыпавшаяся глинобитная печь. Плетень и конский пригоны были разметаны, а в густом, еще теплом пепле у крыльца виднелись бурые пятна запекшейся крови. Даже ершистый Ташбулат прикусил губу, до побелевших костяшек сжимая луку седла: на речной переправе лежали чужеземные купцы из далекого Хорезма, здесь же догорало родное булгарское гнездо.

— Старик Алай каждую звериную тропу на сто верст вокруг знал, — глухо произнес Ильмар, стаскивая с седой головы войлочную шапку. — Врасплох его и во сне было не застать.

Передав Зейнаб на руки Тимуру и велев тому отвернуть ребенка от пепелища, Айдар спешился и медленно обошел сгоревший двор. Мягкая земля у колодца была сплошь избита копытами: чужие, узкие подковы с острыми шипами хазарской ковки. В обугленный венец колодезного сруба намертво впились три знакомые черные стрелы, а рядом в затоптанной лебеде валялись два разрубленных древка от рогатин и обрывок чужого пластинчатого наплечника. Старый охотник не отдал свою жизнь даром и бился на пороге родного дома до последнего вздоха.

Значит, у Волчьего ручья действовала не одинокая шайка. Вдоль всей южной границы через засеки просочились летучие отряды убийц. Они вырезали заставы, жгли лесные заимки следопытов и перехватывали гонцов, выкалывая глаза пограничной страже перед тем, как на столицу обрушится главный удар Каганата.

Айдар вернулся к коню с лицом, потемневшим от глухой ярости.

— Теперь смекаешь, почему большак закрыт, Ташбулат? — тихо спросил он, поднимаясь в седло и забирая притихшую Зейнаб. — Мы не от погони уходим. Мы идем сквозь чужую облаву на собственной земле.

Под вечер, спустившись в глубокую каменистую балку, где по гладким голышам звенел ледяной лесной ручей, отряд остановился напоить коней. Пока Ильмар с молодыми дозорными держали дозор на обоих склонах оврага, Айдар усадил Зейнаб на сухой пень у воды, а сам вытащил из ножен длинный поясной нож и принялся неспешно править лезвие о плоский серый оселок.