Рассвет на Волге. Книга 1

Девочка сидела тихо, поджав под себя ноги в стоптанных сафьяновых сапожках, и не отрываясь следила за мерным, шипящим бегом стали по мокрому камню.

— Страшно тебе, Зейнаб? — негромко спросил сотник, не прекращая работы.

Малышка вздрогнула от звука его голоса и едва заметно кивнула.

— И мне бывает страшно, — просто и честно признался бывалый воин, глядя ей в глаза. — Страх в груди не позор, птаха. Всякий живой человек боится. Худо лишь тогда, когда страх берет верх над твоей волей и вяжет руки.

Заметив, как взгляд девочки скользнул к гибкой веточке белой ивы, кружившейся в крошечном водовороте у берега, Айдар выловил ветку из воды и отряхнул от капель. Несколькими точными, привычными движениями острого ножа он снял горькую кору, наметил округлую грудку, расправленные крылышки и расщепил на конце тонкий веер хвоста. Сдув со светлого дерева стружку, сотник протянул резную фигурку ребенку:

— Держи. Наши старики в аулах зовут такую птичку ураш. Говорят, кто носит ее при себе, к тому в дом обязательно прилетит добрая весть и светлое утро.

Зейнаб робко приняла еще пахнущую свежим ивовым соком птичку и бережно прижала ее обеими ладошками к груди, как самое дорогое сокровище. И в этот миг в уголках ее печальных, измученных губ дрогнуло слабое, едва уловимое подобие улыбки. Для Айдара этот робкий детский отсвет в сумраке лесного оврага показался ярче полуденного солнца. Проводя ладонью по ее темным волосам, он дал себе безмолвный зарок: костьми лечь на пороге, но сберечь эту девочку от любой беды.

Испытать крепость этой клятвы пришлось уже на следующее утро. Едва разъезд начал подниматься по заросшему густым папоротником и орешником каменистому кряжу, шедший в головном дозоре Ильмар резко вскинул руку со сжатым кулаком. Десяток замер как вкопанный; Саян и Тимур мгновенно перехватили морды своих лошадей, чтобы ни один конь не всхрапнул в тишине.

Передав поводья Бурана и маленькую Зейнаб на попечение Ташбулата, Айдар выскользнул из седла и вдвоем с Ильмаром, пригибаясь к самой палой хвое, бесшумно двинулся к гребню хребта.

Раздвинув мокрые вайи высокого папоротника на самом краю обрыва, они заглянули в узкую лощину внизу. Там, у лесного ключа, стоял на дневке чужой конный отряд: полтора десятка всадников. И одного взгляда хватило Айдару, чтобы понять, что таких воинов он на порубежье еще не встречал.

Ни пестрых степных халатов, ни лисьих малахаев, ни шумной перебранки у костра. Высокие, поджарые люди были закованы в вороненую, матово поблескивающую чешуйчатую броню, а их темные остроконечные шеломы с железными полумасками и бармицами не имели ни единого узора или султана. Двигались они пугающе бесшумно, переговариваясь короткими, шипящими фразами на гортанном наречии. В центре стоянки, опершись на длинную узкую саблю, стоял их молодой предводитель с хищным, словно высеченным из серого кремня лицом и совершенно пустыми, бесцветными глазами. Теми самыми глазами, о которых шептала у костра маленькая Зейнаб.

У Айдара похолодело под ложечкой. То были не пограничные разъезды, а тайная гвардия каган-бека, отборная стая убийц. И тропа их вела прямиком на север, к самому сердцу Волжской Булгарии.

Не смея перевести дыхание, сотник и старый следопыт пролежали в сыром папоротнике долгие полчаса, пока чужаки в черной чешуе не вскочили в седла по беззвучному взмаху руки своего вожака и не растаяли в лесной чаще за поворотом лощины.

Лишь на исходе четвертого дня, измотанные бессонной гонкой, покрытые коркой высохшей болотной грязи и лесной пыли, дозорные выбрались на взгорье и увидели в широкой зеленой долине Малого Черемшана Великий город.

Биляр раскинулся перед ними во всей своей грозной красе, опоясанный тройным кольцом могучих дубовых стен, земляных валов и глубоких, полных воды рвов. Над тысячами бревенчатых усадеб, кирпичных палат, кузниц и гончарных слобод в предвечернее небо поднимались сотни мирных сизых дымков. Издали столица казалась несокрушимой твердыней, но Айдар, помня черную чешую в приграничном лесу, смотрел на родные башни с глухой, сосущей тревогой.

Чем ближе разъезд спускался к городской посаде, тем яснее становилось, что дыхание грозы уже докатилось и сюда. Навстречу им то и дело громыхали тяжелые конные сотни в полном боевом доспехе, а широкая дорога к воротам была забита скрипучими телегами беженцев из южных селений, ревущим скотом и пешими крестьянами с узлами за плечами. На боевых галереях надвратных башен в два ряда тускло отсвечивали наконечники копий усиленной стражи.

У самого подъемного моста Южных ворот дорогу десятку Айдара плотной стеной перегородил конный отряд городской дружины. Их тысячник или старший сотник, грузный, широкоплечий вояка с окладистой седой бородой и шрамом через переносье, угрюмо смерил вышедших из леса всадников тяжелым, недоверчивым взглядом.

— Стой! Осади коней! — зычно рявкнул он, выезжая на полкорпуса вперед. — Чьего рода-племени? Откуда путь держите?

— Я Айдар из рода Ерми, сотник южного порубежного дозора, — сдерживая хрипоту в пересохшем горле, твердо ответил Айдар. — Мне нужно немедля предстать перед очами эмира Алмуша. Я везу с Итиля вести, которые не ждут ни единого часа.

Колючий взгляд седобородого стража скользнул по взмыленным крупам коней, по притороченным к седлу Ташбулата черным стрелам и замер на худеньком личике Зейнаб, испуганно прижавшейся к груди сотника. Густые брови начальника караула сошлись к переносице, а в голосе прорезалась злая насмешка:

— Вести у него, глядите-ка! Нынче у каждого бродяги у ворот срочные вести! В городе смута, на торжищах кричат о лазутчиках кагана и ночных поджогах, а совет старейшин накрепко закрыл рубежи. И тут из лесной глуши выныривает неведомый десяток с чужеземной девчонкой в шелках и требует отворить ему двери в самые палаты правителя!

Седобородый тронул коня вперед, вплотную придвигаясь к Бурану, и его тяжелая ладонь в железной рукавице со звоном легла на рукоять прямого меча, а стражники на башне разом опустили копья.

— Слезай-ка с седла, сотник, — глухо пророкотал начальник ворот. — Оружие на землю. Чует мое сердце, разговор у нас с тобой выйдет долгий, и отвечать тебе придется прежде перед дознавателями в караульной башне, чем перед эмиром!

Глава 4. Игры в Доме Эмира

Палата Совета в княжеском детинце Великого Биляра не терпела уличной суеты. В этот предвечерний час даже косые лучи сентябрьского солнца, процеженные сквозь узкие, затянутые промасленным бычьим пузырем и слюдой оконца, казались густыми и вязкими, точно старый липовый мед.

Под высокими сводами пахло жженым пчелиным воском, сладковатым индийским сандалом из бронзовых курильниц и сухой бараньей кожей пергаментных свитков, принесенных из писчей избы. Стены, обшитые мореным дубом с искусной резьбой в виде переплетенных звериных трав, и устланный пушистыми хорезмийскими коврами пол скрадывали звук шагов. Здесь не принято было повышать голос: судьбы племен, торговых караванов и порубежных крепостей решались вполголоса, полунамеками и долгими, тяжелыми взглядами.

Повелитель Волжской Булгарии эмир Алмуш, сын Шилки, восседал во главе длинного дубового стола в высоком резном кресле. Годы еще не согнули его широких воинских плеч, и хотя в густой черной бороде уже серебрились первые седые нити, взгляд глубоко посаженных темных глаз сохранял ястребиную зоркость.

Сейчас этот взгляд с глухой, сдерживаемой усталостью переходил с одного советника на другого. По левую руку от престола сидел первый визирь Саджар, тучный, круглолицый вельможа в подбитом куньим мехом парчовом кафтане, гладкий и обтекаемый, словно обкатанный речной волной голыш. Каждое слово визиря было взвешено на невидимых купеческих весах, а всякий помысел подчинен одной заботе: сберечь покой торговых пристаней и звонкое серебро казны.

По правую руку застыл верховный жрец Вечного Синего Неба Кубар. Сухой, жилистый старик с лицом, изрезанным глубокими, как степные промоины, морщинами, сидел с прямой спиной, положив узловатые ладони на навершие ясеневого посоха. На его груди поверх грубого темного сукна тускло поблескивали волчьи клыки и древние бронзовые бляхи. В самом его облике жила прежняя, еще кочевая и лесная Булгария, дикая, гордая и яростно хранящая заветы дедов.

Чуть поодаль, на почетной подушке, шитой золотной нитью, расположился высокий гость из низовий Итиля, посланник Хазарского каганата Зерак бен Ицхак. Худощавый, узколицый, с холеной бородкой клинышком и тонкими белыми пальцами, унизанными сердоликовыми перстнями, он за весь вечер еще не проронил ни слова, однако само его присутствие ощущалось в теплой палате как ледяной сквозняк из подполья.

— ...а посему лишняя тамга на южную соль и вощеную кожу ударит по нашим же караванщикам, — тягуче, словно пересыпая сухой горох из пригоршни в пригоршню, бубнил визирь Саджар, разглаживая пухлыми пальцами вощеные дощечки и податные списки. — Итильские мытники в тот же месяц перекроют речные перевозы в низовьях, и наши собольи да лисьи меха сгниют в сырых амбарах. Я молю тебя оставить пошлины прежними, великий эмир. Тишина на торговых путях дороже любой сиюминутной корысти.

— Тишина? — сухой, скрипучий, как треск зимнего сушняка, голос жреца Кубара заставил молодых писцов за спиной визиря невольно втянуть головы в плечи. — Ты печешься о купеческих тюках, Саджар, когда устои нашей земли трещат по швам! По улицам Биляра открыто расхаживают пришлые книжники из Хорезма и Багдада в белых чалмах, гнут спины на юг и смущают умы молодых воинов проповедями о чужом Боге. Рядом со священными дубравами предков уже тешут бревна для их молельных домов! Небесный Отец Тенгри отвращает свой лик от отступников. Выгоревшие пажити за Чулман-рекой и ранний мор на скот в лесных сотнях тому первый грозный знак!

Алмуш медленно потер пальцами переносицу. Изо дня в день под этими сводами звучали одни и те же речи. Визирь трясся над таможенными книгами, жрец пугал гневом древних духов. Один готов был купить купеческий покой любой унизительной данью, другой тянул страну назад, в глухую лесную вольницу и родовую рознь. Оба по-своему желали блага родной земле, и оба в упор не видели главной грозы, что уже собиралась на южном небосклоне. А ему, правителю, приходилось сидеть меж ними, словно меж кузнечным молотом и наковальней, пытаясь переплавить разрозненные булгарские, суварские и эсегельские племена в единую державу, способную выстоять против железной пяты Хазарии.

— Я услышал твою заботу о казне, Саджар. Услышал и твои предостережения, Кубар, — негромко, но веско произнес Алмуш, кладя ладонь на резной подлокотник. — Мое слово о соляном мыте будет сказано в свой срок. Есть ли иные дела до захода солнца?

И тут, словно только и дожидаясь этой заминки, плавно подался вперед хазарский посол. Говорил он на чистом тюркском языке, но в мягком, вкрадчивом голосе его сквозил едва уловимый шипящий призвук низовых городов, от которого у эмира всякий раз неприятно холодило под ребрами.

— Коли дозволишь, светлый эмир, у меня есть малое поручение от моего государя, — учтиво склонил голову Зерак, прижимая узкую ладонь к груди. — Великий каган-бек в Итиле глубоко опечален дурными вестями с порубежья. Твои лесные люди, вольные охотники и безродные всадники, все чаще переходят межу, грабят кочевья мирных хазарских табунщиков и угоняют скот. Нам бы очень не хотелось, чтобы эти разбойные выходки бросили тень на давнюю дружбу между престолом Итиля и своим верным северным соседом. Быть может, тебе, о мудрейший, стоит крепче натянуть узду на своих пограничных сотников?

Под парчовым кафтаном Алмуша каменно напряглись мышцы. Он прекрасно знал цену этим «мирным табунщикам», которые при свете луны оборачивались конными лазутчиками и ловцами невольников. Понимал он и другое: за медовой любезностью посла прятался прямой окрик хозяина, проверяющего, крепка ли еще петля на шее данника. Эмир уже набрал в грудь воздуха, чтобы отбрить гостя холодной, острой, как сабля, учтивостью, но в это мгновение тяжелые, окованные медью створки в конце палаты с грохотом распахнулись.

Нарушая все писаные и неписаные чины дворцового обычая, по ковровой дорожке быстрым, чеканным шагом прошел Ишбуга, тысячник ханской гвардии. Пластинчатый куяк на его широкой груди был сер от дорожной пыли, а суровое, скуластое лицо потемнело от тревоги. Не обращая ни малейшего внимания на возмущенный вздох визиря Саджара и ледяной прищур хазарского посланника, начальник стражи опустился на одно колено у ступеней престола.

— Не вели казнить за незваный приход, повелитель. Беда у порога, ждать до окончания совета нельзя. К воротам детинца под стражей доставлен сотник южного порубежного дозора Айдар из рода Ерми.

Алмуш сдвинул густые брови. Кровь рода Ерми он знал хорошо: эти люди веками держали самые опасные засеки и не бросали слов на ветер.

— С чем он явился?

— Десяток его только что пробился лесами с берегов Итиля, — глухо отчеканил Ишбуга. — Сотник клянется головой, что у Старой переправы конный отряд Каганата под корень вырезал большой хорезмийский караван вместе с нашей булгарской стражей, а пограничные заимки пущены под красный петух. С ним приведено малое дитя, единственная живая душа с того берега. Айдар требует твоего суда и говорит, что на границе началась война.

Под дубовыми сводами палаты повисла такая густая, натянутая тишина, что стало слышно, как трещит фитиль в сальной плошке у стены. Круглое лицо визиря Саджара вмиг пошло бледными пятнами, а на лбу выступила испарина. Жрец Кубар медленно подался вперед, и в его запавших старческих глазах вспыхнул мрачный, торжествующий огонь.

Первым нарушил безмолвие Зерак бен Ицхак. Посол издал короткий, сухой смешок и сочувственно покачал головой.

— Вот видишь, светлый эмир, как скоро подтвердились мои слова, — произнес он с ядовитой, почти ласковой усмешкой. — Я только что толковал тебе о порубежных татях. По всему видать, твой дозорный сотник со своими головорезами сам позарился на богатое хорезмийское добро, да в дележе добычи зашла кровавая свара. А теперь, чуя пеньковую петлю на шее, этот разбойник вздумал свалить собственную вину на доблестных воинов моего повелителя. Уловка грубая и стара как мир.

— Навет! Безумная выходка! — зашептал побелевшими губами Саджар, молитвенно складывая руки перед эмиром. — Повелитель, не слушай этого степного горлопана! Вели немедля заковать его в железо и бросить в глубокую яму, пока мы сами не дознаемся до правды! Нельзя давать досточтимому послу ни малейшего повода для гнева Итиля...

— То карающий меч Тенгри опустился на наши головы! — громом перекрыл его лепет жрец Кубар, ударив пяткой посоха в ковер. — Я вещал тебе, сын Шилки! Духи предков отвернулись от города, забывшего свои корни! Пролитая на рубеже кровь вопиет к отмщению!

Алмуш молча вскинул правую руку с тяжелым серебряным перстнем, и оба советника осеклись на полуслове. Эмир не удостоил взглядом ни трясущегося визиря, ни ярящегося жреца. Он смотрел в упор в узкие, подернутые ледяной поволокой глаза Зерака бен Ицхака. В лице хазарского посланника не дрогнула ни единая жилка: ни тени изумления, ни праведного гнева от страшного обвинения. Только холодное, хищное любопытство игрока, бросившего кости на сукно и ждущего, куда качнется чужая воля: струсит ли правитель Биляра, послушавшись своего казначея, или очертя голову бросится в расставленные сети, как подбивает его слепой старик-жрец.

Но Алмуш поступил иначе. Он неторопливо поднялся со своего резного престола, расправляя плечи, и от былой его усталости не осталось и следа. В сумраке Палаты Совета вдруг во весь рост встал не осторожный дипломат, а прирожденный вождь конного народа, и сидевшие за столом мужи невольно склонили головы.

— Я выслушаю своего воина здесь и сейчас, — негромко уронил Алмуш, но каждое его слово гулко прокатилось под дубовыми балками. — Прямое слово пограничника, пропахшее дорожным потом и железом, для меня весит больше сотни гладких придворных речей. Ишбуга, введи сотника Айдара. Немедленно.

Глава 5. Сталь и шелк

За полчаса до того, как тысячник Ишбуга переступил порог Палаты Совета, тяжелые, окованные железом створки Южных ворот сомкнулись за спиной Айдара с глухим, протяжным гулом, отсекая его от понятного мира засечных лесов и речных просторов. Внутри городских валов начиналась совсем иная жизнь.

Посад Великого Биляра дышал в лицо сотнями запахов сразу: здесь тянуло горячим ржаным хлебом из пекарен, конским навозом, дегтем, сырой овчиной из кожевенных чанов и березовым углем. Кривые, мощенные расколотым бревном улочки гудели, точно потревоженный пчелиный улей: скрипели груженые обозы, перекликались водоносы, а из кузнечного ряда доносился неумолчный, звонкий перестук молотов о наковальни. Огромный город торговал, ковал железо, спорил на торжищах и еще не ведал, что у самых его перевозов уже пролилась первая большая кровь.

Седобородый начальник караула не решился сам чинить допрос сотнику из знатного рода Ерми, но и воли ему не дал: окружив пришедших с границы дозорных плотным кольцом копейщиков, он под стражей повел их через весь посад к внутреннему детинцу. Айдар ехал молча, одной рукой правя Бураном, а другой прижимая к себе притихшую Зейнаб. Глаза его, отвыкшие за годы порубежной службы от городской тесноты, остро вглядывались в лица встречных горожан: степенных купцов в долгополых собольих и шелковых кафтанах, черных от копоти литейщиков, спешащих от колодцев женщин с медными кувшинами на плечах. Сотник невольно искал в их глазах ту же ледяную тревогу, что жгла его собственную грудь, но видел лишь сытую, будничную беспечность, которая пугала сильнее вражеской засады.

Ханский детинец возвышался посреди столицы отдельной неприступной твердыней: рубленые из векового дуба стены в два обхвата, высокие стрельницы по углам, закованные в пластинчатую броню стражи у кованых ворот. Именно здесь, на площади перед княжеским двором, путь конвою преградил отряд дворцовой гвардии с чеканной тамгой эмира Алмуша на щитах.

Широкоплечий тысячник Ишбуга, выслушав седобородого караульного, окинул измученный разъезд цепким взглядом старого вояки и коротко распорядился:

— Сотник Айдар из рода Ерми? Сходи с коня. Твои джигиты останутся здесь, при караульной избе: им дадут горячего варева, а лошадям засыплют овса. Ты и ребенок идете со мной во дворец.

Седобородый страж у ворот от изумления даже рукавицей по бороде провел, однако перечить начальнику ханской охраны не посмел. Айдар же на миг задержался у стремени. Оставить своих верных людей, с которыми он четыре дня пробивался сквозь смерть и лесные облавы, под присмотром чужих копейщиков было нелегко. Он переглянулся со старым Ильмаром, и седой следопыт чуть заметно прикрыл веки, словно говоря: «Ступай, юзбаши, не тревожься о нас. Делай то, ради чего мы сюда шли».

Перекинув через плечо длинный, туго стянутый ремнями сверток из грубой холстины и взяв за руку маленькую Зейнаб, Айдар шагнул вслед за Ишбугой за внутренние ворота дворца.

Придворные писцы, челядь и разодетые в бухарские ткани вельможи, сновавшие по крытым переходам, провожали пограничного сотника долгими, брезгливыми взглядами. На чистых дубовых половицах с его стоптанных сапог осыпалась сухая болотная корка, волчий плащ на плечах побурел от старой сукровицы и пах костровым дымом, а впалые, заросшие жесткой щетиной скулы и волчий прищур слишком резко выделялись среди холеных столичных лиц.

Чувствуя себя лесным зверем, угодившим на барскую псарню, Айдар лишь крепче сжал холодную детскую ладошку.

У высоких, обитых зеленой медью дверей Палаты Совета Ишбуга велел сотнику обождать, скрылся внутри, а спустя несколько долгих минут вышел обратно с суровым, непроницаемым лицом.

— Эмир ждет тебя одного, — негромко сказал тысячник, указывая глазами на ребенка. — Девочку в палату вести не велено.

У Айдара болезненно сжалось сердце. Оставить напуганную малышку среди этих чужих, шепчущихся за спиной людей казалось ему сродни предательству.

— Она за четыре дня слова лишнего не проронила, тысячник. Нельзя ее сейчас в одиночестве бросать.

Суровый начальник гвардии вдруг посмотрел на ребенка с неожиданной теплотой и поманил рукой стоявшую у бокового перехода пожилую ключницу в чистом белом платке, с мягким, морщинистым лицом и ясными, добрыми глазами.

— Амина-апа, прими дитя под свое крыло. Отведи на женскую половину в бике-сарай, истопи мыльню, накорми теплым да спать уложи. И гляди в оба: девочка под защитой самого повелителя.

Старая женщина ласково улыбнулась сироте и протянула к ней теплые, пахнущие мятой и пресным тестом ладони. Зейнаб испуганно прижалась к колену Айдара, одной ручкой цепляясь за край его кафтана, а другой крепко прижимая к груди вырезанную из ивы птичку ураш, и снизу вверх, с немой мольбой заглянула сотнику в лицо.

Айдар опустился перед ней на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Иди с бабушкой Аминой, птаха, — тихо, но твердо проговорил он, коснувшись пальцами ее спутанной косички. — Здесь злых людей нет, тебя никто пальцем не тронет. А я скоро вернусь. Слышишь меня? Слово воина тебе даю, обязательно приду проведать.

Лишь когда девочка, то и дело оглядываясь через плечо, несмело шагнула за узорчатую завесу вслед за старой служанкой, Айдар выпрямился во весь рост и повернулся к дверям совета:

— Веди, тысячник.

Едва он переступил порог высокой палаты, негромкий говор за длинным столом оборвался, точно перерубленный саблей. В наступившей тишине было слышно лишь, как потрескивают восковые свечи в кованых ставниках да тяжело дышит за спиной стража. Десятки глаз, настороженных, надменных, испуганных и откровенно враждебных, разом скрестились на его запыленной фигуре.

От густого запаха благовоний и золотого блеска парчи после четырех суток лесной чащи на миг зарябило в глазах, но пограничник тут же совладал с собой. Расправив плечи и придерживая левой рукой ножны сабли, Айдар твердым шагом вышел на середину ковра и по древнему воинскому обычаю опустился перед престолом на одно колено, приложив правый кулак к сердцу.

— Великий эмир Алмуш, перед тобой Айдар из рода Ерми, сотник твоего южного порубежного дозора.

— Поднимись, сотник, — голос правителя звучал негромко и ровно, но в нем угадывалась упругая мощь до отказа натянутой тетивы. — Я слушаю тебя. Говори всё, что видел своими глазами, без утайки и оглядки на чужие уши.

Айдар встал с колена и медленно обвел взглядом сидящих за столом. Он увидел первого визиря Саджара, чье полное лицо кривилось от брезгливого ужаса; увидел сухого старика-жреца Кубара, буравившего его ликующим, горячечным взором. И увидел сидящего на шитой золотом подушке хазарского посланника: тот полулежал, опершись локтем о валик, и со скучающей, снисходительной полуулыбкой разглядывал перстни на своей узкой руке. От этой сытой ухмылки в груди сотника поднялась глухая, студеная волна гнева.

Айдар не умел плести кружева придворных речей. Голос его, сорванный студеным ветром на перевозах и ночными командами, звучал в тишине палаты хрипло и рубил правду сплеча, как топор сухостой.

Он рассказал о мертвой тишине на утреннем Итиле, о смраде гари и крови над Старой переправой у Волчьего ручья. Описал растерзанный хорезмийский караван, брошенные в прибрежную тину бесценные шелка и взломанный чеканами окованный сундук, вокруг которого нападавшие искали неведомую добычу. Рассказал о пятерых павших булгарских стражах, о седоусом багатуре Барысе с вырезанной на груди двузубой тамгой Каганата и о сожженной дотла лесной заимке старого следопыта Алая.

— То были не степные воры и не охотники за купеческим золотом, повелитель, — твердо закончил Айдар, глядя прямо в глаза эмиру. — Добро и вьючный скот они даже не тронули, а по нашим лесам уже рыщут их конные разъезды в черной чешуйчатой броне. На берегу Итиля сотворили показательную казнь, и написана эта грамота кровью твоих людей.

Когда его хриплый голос смолк под дубовыми сводами, молчание в палате сделалось почти невыносимым. Первым его нарушил Зерак бен Ицхак. Хазарский посол плавно, по-змеиному поднялся со своих подушек и тихо, бархатно рассмеялся.

— О светлый эмир, какую складную богатырскую песню мы только что услышали! — проговорил он, картинно разводя руками. — Храбрый пограничный сотник проспал разбойный налет лесных татей на богатый караван, а теперь, страшась твоего праведного гнева за свою оплошность, плетет небылицы про регулярные сотни Итиля! И ведь не пожалел же трудов сам начертать ножом на мертвеце священную тамгу моего государя, лишь бы отвести глаза от собственной вины. Право слово, такому сказителю место на базарной площади, а не в совете мудрых мужей!