Прекрасная Ариб

Ариб выбралась наружу. Ноги, затекшие от долгого сидения, подогнулись, но она упрямо выпрямила спину. Перед ней раскинулся внутренний двор богатого багдадского дома. Высокие стены, увитые плющом, надежно прятали этот мир от посторонних глаз.

Но двор этот был странным. Пугающим.

Здесь не сновали праздные слуги, не слышалось смеха, не звенели браслеты беззаботных наложниц. В густой тени арочных сводов сидели девочки – десятки девочек разного возраста, от совсем крох до расцветающих девушек. И они не играли.

Одни держали в руках увесистые манускрипты, беззвучно шевеля губами, заучивая строки древних поэтов. Другие перебирали струны удов, и лица их были искажены сосредоточенностью, граничащей с болью. Третьи застыли в неестественных, ломаных позах, оттачивая изящество танца до тех пор, пока мышцы не начинали дрожать.

Воздух дрожал от странной какофонии – обрывки мелодий, монотонные распевки, сухой стук пальцев по полированному дереву. Но это не было музыкой. Это был звук каторжного труда.

– Добро пожаловать в «Дом Струн», – тихо произнёс аль-Амин, положив руку на худенькое плечо девочки. – Здесь умирают ленивые и рождаются легенды.

Навстречу им из прохлады айвана вышла женщина.

Она казалась величественной колонной, поддерживающей свод этого храма искусств. Высокая, статная, облачённая в обычное, но дорогое темно-синее платье без единого украшения.

Её волосы, тронутые благородным серебром седины, были туго убраны под строгий платок, не позволяя выбиться ни единому волоску.

Лицо женщины было красивым той суровой, монументальной красотой, какую приобретают прибрежные скалы, о которые годами бьются соленые волны.

Это была Мария. Гречанка-христианка, лучшая наставница кайн во всём Багдаде. Женщина, которая знала о музыке всё, а о человеческих душах – ещё больше.

– Это она? – спросила Мария, не тратя времени на пустые приветствия. Её голос был низким и чуть хрипловатым, словно старый смычок.

Взгляд наставницы, острый, как портняжная игла, прошелся по грязному, некогда роскошному платью Ариб, по её спутанным чёрным локонам и остановился на глазах. В них не было страха рабыни. В них тлели угли пожара.

– Она, – кивнул аль-Амин. – Я заплатил за неё пятьдесят динаров.

Мария хмыкнула, и в этом звуке было больше скепсиса, чем в словах любого торговца.

Она подошла к Ариб вплотную, взяла её за руку и бесцеремонно перевернула ладонью вверх, словно осматривала товар.

– Кожа слишком нежная, – вынесла она вердикт, проводя шершавым пальцем по ладони девочки. – Пальцы слабые, кости тонкие. Она держала в руках только китайский шелк и медовые сладости. Пятьдесят динаров за эти бесполезные руки? Ты переплатил, мой друг.

Ариб хотелось выдернуть руку, укусить эту надменную женщину, закричать, что она дочь визиря, а не товар. Но ком в горле не давал издать ни звука.

– Я платил не за руки, – спокойно ответил хозяин, глядя на маленькую пленницу с интересом игрока, сделавшего рискованную ставку. – Я платил за то, что скрыто внутри. В ней есть огонь, Мария. Твоя задача – сделать так, чтобы этот огонь не испепелил её саму, а начал светить другим.

Мария брезгливо отпустила руку девочки, словно та была испачкана.

– Огонь? – переспросила она с тенью горькой усмешки. – Здесь мы гасим пожары слезами, а потом разжигаем их заново, но уже по нашей воле. Оставь её. Я посмотрю, годится ли она хоть на что-то, кроме как украшать ковры в гареме.

Хозяин ушел, не прощаясь, оставив Ариб одну перед этой женщиной-скалой.

– Как твое имя? – спросила Мария.

– Ариб.

– Ариб… – наставница медленно покачала головой, пробуя имя на вкус. – «Сметливая», «Умная». Имя обязывает. Ну что ж, Ариб. Слушай меня внимательно. Забудь всё, чем ты жила раньше. Забудь мягкие подушки, забудь ласку родителей, забудь слово «хочу». С этого дня у тебя есть только одно слово: «надо».

Она наклонилась к самому лицу девочки, и Ариб почувствовала запах ладана.

– Твоё тело больше не принадлежит тебе. Твой голос не принадлежит тебе. Твои слёзы не принадлежат тебе. Всё это теперь принадлежит Искусству.

Так началась жизнь, которую Ариб много лет спустя назовет «годами, выкованными из железа».

Распорядок в «Доме Струн» был жестче, чем в казармах гвардейцев Халифа. Подъем – задолго до восхода солнца, когда муэдзины на минаретах только прочищали горло для первого азана. Ледяная вода из колодца в лицо, чтобы смыть остатки снов о прошлом. Скудный завтрак – черствая лепешка, горсть фиников, вода.

«Сытая птица не поет, она дремлет», – любила повторять Мария, прохаживаясь между рядами учениц с тонкой тростниковой палкой.

Затем начинались часы изнурительных упражнений.

Ариб ненавидела это всей душой. В доме отца, во дворце Бармакидов, музыка была радостью, порхающей бабочкой. Она пела, когда хотела, и её хвалили. Здесь пение превратили в изощренную пытку.

Их заставляли держать одну ноту так долго, что в глазах темнело, а легкие, казалось, готовы были разорваться. Их заставляли учить наизусть бесконечные касыды доисламских поэтов, сложные, витиеватые, полные архаичных слов. И за каждое забытое слово, за каждую неверную интонацию следовал резкий, обжигающий удар палкой по ладоням.

– Память певицы должна быть вместительнее главной библиотеки Багдада! – гремел голос Марии над их головами. – Если ты не помнишь стихов, ты не кайна, ты пустой глиняный кувшин!

Но хуже всего был уд.

Благородная арабская лютня, инструмент с коротким изогнутым грифом и пузатым корпусом, похожим на половинку гигантской груши. В руках мастеров он пел о вечной любви и горькой разлуке. В руках Ариб он стал орудием истязания.

Струны были жесткими, жильными, натянутыми так туго, что резали кожу. Чтобы извлечь чистый, бархатный звук, нужно было прижимать их к грифу с силой, которой у шестилетней девочки не было.

– Сильнее! – требовала наставница, нависая над ней, как коршун. – Звук дрожит, он дребезжит, как старая телега! Ты гладишь кошку или играешь музыку? Прижимай! Вжимай струну в дерево!

– Мне больно! – крикнула однажды Ариб, отдергивая руку.

На кончиках её нежных пальцев лопнула кожа. Выступили яркие бусинки крови, испачкав драгоценную перламутровую инкрустацию грифа.

Мария перехватила её запястье с неожиданной силой. В классе воцарилась мертвая тишина. Другие девочки вжали головы в плечи, ожидая расправы.

– Больно? – переспросила гречанка пугающе тихо.

– Да! – выкрикнула Ариб, и слезы брызнули из глаз.

– Ты думаешь, это боль? – Мария поднесла кровоточащие пальцы Ариб к её же лицу. – Посмотри. Это не боль. Это плата. Ты хочешь, чтобы великие визири и сам Повелитель Правоверных плакали, слушая тебя? Ты хочешь, чтобы мужчины забывали имена своих жен при звуке твоего голоса?

Глаза наставницы сверкнули фанатичным блеском.

– Тогда ты должна отдать свою кровь этим струнам. Искусство – это демон, Ариб. Древний и алчный джинн. Он не питается водой или хлебом. Он питается твоей жизнью, твоей душой и твоей болью.

Она достала из складок платья маленькую баночку с едкой, резко пахнущей мазью и грубо, без жалости намазала ранки девочки.

– Жжет?

– Да, – процедила Ариб сквозь стиснутые зубы, глотая соленые слезы, но не позволяя себе закричать. Гордость рода Бармакидов не позволяла ей сломаться перед этой женщиной.

– Хорошо. Живая, заживет, – кивнула Мария. – Завтра на месте ран будет мозоль. А послезавтра мозоль станет твердой, как кость. И тогда ты сможешь играть. Продолжай.

И Ариб продолжала. Она играла сквозь пелену слёз, сквозь нестерпимое жжение, сквозь лютую ненависть. Она ненавидела этот дом, пропитанный запахом пота и благовоний, ненавидела этот проклятый уд, ненавидела Марию.

По ночам она лежала на жесткой тростниковой циновке в общей спальне, глядя в темный потолок, и шептала одними губами: «Папа… Зачем ты оставил меня здесь? Лучше бы палач забрал меня вместе с тобой. Лучше бы я умерла принцессой, чем жила рабыней».

***

Прошло полгода.

Зима в Багдаде сменилась душным летом. Нежная кожа на крохотных пальцах Ариб исчезла, уступив место грубым, твердым мозолям, похожим на роговые пластины. Она научилась держать дыхание так долго, что могла бы нырнуть на дно Тигра за жемчужиной и вернуться обратно. Она выучила сотни стихов, макамов и ритмов.

Но она молчала.

Она делала всё механически, безупречно, как заводная кукла, привезенная из Византии. Её голос был чистым, сильным, технически совершенным, но в нём не было души. Он был холодным и отстраненным, как зимний ветер в пустыне.

– Ты поешь, как деревяшка! – сердилась Мария, морщась, словно от зубной боли. – Ноты верные, ритм точный, но слушать это невозможно. В этом нет жизни! Где твое сердце, Ариб?

– У меня нет сердца, – дерзко отвечала девочка, глядя прямо в глаза наставнице. – Вы же сами сказали: я пустой кувшин.

Однажды душным вечером, когда остальные девочки уже спали, измотанные тренировками, Ариб сидела во дворе у мраморного фонтана. Она держала уд на коленях, но не играла. Она смотрела на полную луну, которая дрожала в черной воде, отражаясь бледным ликом.

Ей было всего семь лет, но она чувствовала себя дряхлой старухой, прожившей тысячу лет.

– Почему ты не спишь?

Ариб не обернулась. Она знала этот голос, эту тяжелую поступь. Мария.

Наставница села рядом на каменный бортик. Сегодня она не казалась такой грозной и неприступной. В серебристом лунном свете её лицо выглядело усталым, а морщины у глаз стали глубже. Она сняла маску тирана.

– Ты ненавидишь меня, – сказала Мария утвердительно. Это был не вопрос.

– Да, – искренне сказала Ариб. – Ненавижу.

– Это хорошо, – неожиданно кивнула гречанка.– Ненависть, сильное чувство, горячее. Оно лучше, чем то ледяное равнодушие, в которое ты закуталась. На ненависти можно построить крепость. На равнодушии, только шаткий шалаш, который сдует первый же ветер.

Мария опустила руку в прохладную воду, разбив отражение луны на тысячи сверкающих осколков.

– Я знаю, кто ты, Ариб. Я знаю, чья кровь течет в твоих жилах.

Девочка вздрогнула всем телом и прижала уд к груди, как щит.

– Твой хозяин рассказал мне. Ты, дочь Джафара Бармакида. Великого визиря. Родилась на шелковых подушках, ела с золотых блюд, а теперь спишь на соломе с простолюдинками. Думаешь, что это конец, что Аллах отвернулся от тебя и наказал за грехи отцов.

– А разве нет? – голос Ариб дрогнул и сорвался на шепот. – У меня забрали всё. Семью, дом, имя…

– Глупая, – мягко сказала Мария. Впервые в её голосе прозвучало что-то, отдаленно похожее на материнское тепло.– У тебя забрали только вещи: стены, платья, драгоценности. Но никто, слышишь, никто, ни Халиф, ни палач, ни даже я, не сможет отнять у тебя то, что вложил в тебя Бог: твой дар.

Женщина коснулась мозолистых пальцев девочки.

– Посмотри на эти руки. Они уже не изнеженные ручки принцессы. Это руки труженика. Руки мастера.

– Они уродливые, – прошептала Ариб, стыдливо пытаясь спрятать ладони.

– Нет. Они прекрасные. Потому что они создают красоту, которой нет в этом мире. Послушай меня, девочка. Твой отец мертв. Твой великий род уничтожен. Ты можешь плакать об этом всю жизнь, жалеть себя, и тогда ты навсегда останешься рабыней, которая развлекает гостей за объедки со стола.

Мария взяла её за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза.

– Или ты можешь сделать свою боль своим главным оружием. Знаешь, почему люди любят музыку? Не потому, что она веселит на пирах. А потому, что она говорит о том, о чем они молчат. О боли. О невосполнимой потере. О любви, которой больше нет.

Она говорила страстно, и Ариб вдруг поняла: эта железная женщина тоже когда-то потеряла всё.

– Ты, Ариб, в свои семь лет знаешь о потере больше, чем любая из моих взрослых учениц. Твоя чаша переполнена горем до краев. Так выплесни её! Не держи этот яд в себе!

Она решительно подтолкнула уд к рукам девочки.

– Не играй те глупые песни про соловьев и розы, что я задавала. Забудь про них! Сыграй мне то, что у тебя внутри. Прямо сейчас. Сыграй мне смерть своего отца. Сыграй мне свой страх, когда тебя тащили из дома. Сыграй мне свою ненависть ко мне!

– Я не могу… – испугалась Ариб, отшатываясь. – Это нельзя играть…

– Можешь! – рявкнула Мария прежним командным тоном. – Если не сыграешь сейчас, ты сломаешься навсегда. Ты станешь обычной. А быть обычной для дочери Бармакида – хуже смерти. Играй, или проваливай отсюда мыть полы!

И Ариб ударила по струнам.

Сначала робко, неуверенно. Звук был резким, диссонирующим, царапающим слух. Но потом пальцы вспомнили. Не уроки, нет. Они вспомнили ту страшную ночь. Крики стражи. Звон разбитого венецианского стекла. Топот коней гвардейцев. Запах гари.

Она закрыла глаза и позволила тьме, жившей в её сердце полгода, вырваться наружу.

Мелодия родилась сама собой. Она была низкой, рокочущей, как гром перед песчаной бурей. Пальцы летали по грифу с бешеной скоростью, которую она и сама от себя не ожидала. Струны безжалостно впивались в твердые мозоли, но теперь она не чувствовала боли. Она чувствовала освобождение.

Это был плач брошенного ребенка, который перерастал в яростный вой волчицы, попавшей в капкан. Уд стонал в её руках, как живое существо. Он жаловался, он проклинал несправедливость небес, он молил о пощаде и тут же отвергал её.

А потом она запела.

Без слов. Только голос, чистый и мощный, который взлетал к звездному небу, обвивался вокруг минаретов Багдада, падал камнем вниз и снова взмывал, как птица феникс. В этом голосе была вся горечь сиротства, вся обида униженной гордости и вся ярость жизни, которая отказывается умирать.

Музыка заполнила весь двор, отразилась от стен, проникла в каждый уголок спящего дома.

Когда она закончила, последняя нота повисла в воздухе, дрожа долго и пронзительно, пока не растворилась в ночном стрекотании цикад.

Ариб открыла глаза. Она тяжело дышала, грудь ходила ходуном. По лицу текли слезы, но это были не те злые, едкие слезы бессилия, что душили её раньше. Это были слезы очищения. Дождь, смывший грязь с души.

Мария сидела неподвижно, словно изваяние. По её суровой щеке тоже медленно катилась одинокая слеза, блестя в лунном свете, как алмаз.

– Вот, – прошептала наставница едва слышно.– Вот теперь ты певица.

Она протянула руку и вытерла мокрое лицо девочки своим жестким, пахнущим сандалом пальцем.

– Запомни это чувство, Ариб. Сохрани его в памяти. Когда ты поешь так, ты не рабыня, ты повелительница. В тот момент, когда звучит такая музыка, даже могущественный Халиф всего лишь твой покорный слушатель. Ты держишь его сердце в своих руках и можешь сжать его или исцелить.

Мария тяжело встала, расправляя складки платья. К ней вернулась её обычная строгость, но в глубине глаз светилась гордость мастера, увидевшего, как необработанный алмаз впервые сверкнул гранью.

– А теперь иди спать. Завтра будет трудный день. Мы начнем учить сложные персидские лады. И клянусь, если ты сфальшивишь хоть раз, я ударю тебя палкой так, что ты неделю не сядешь.

– Я знаю, – ответила Ариб.

И впервые за полгода на её губах появилась улыбка. Не робкая, не заискивающая, а спокойная и уверенная.

Она посмотрела на свои руки. На детских пальцах алели свежие следы от струн. Но теперь они казались ей не ранами, а знаками отличия. Медалями за битву, которую она только что выиграла.

Она больше не Марйам, маленькая испуганная девочка, потерявшая отца. Она – Ариб аль-Мамунийя. И её голос способен разрушать стены и возводить дворцы.

Где-то далеко, в Золотом дворце, Халиф ворочался на прохладных шелковых простынях, терзаемый смутными кошмарами о предательстве. А здесь, на жесткой циновке, маленькая рабыня заснула спокойным, глубоким сном воина перед решающей битвой.

Её школа слёз закончилась. Началась школа славы.

Глава 6. Осаждённый город

Время в Багдаде, некогда тягучее и сладкое, словно финиковый сироп, теперь горчило полынью и гарью.

Прошло несколько лет с той роковой ночи, когда маленькую дочь визиря, словно вещь, продали на невольничьем рынке.

Годы эти пронеслись, как яростная песчаная буря – хамсин, стирая имена, ломая судьбы и размывая границы дозволенного.

Великий Харун ар-Рашид ушёл к праотцам, оставив империю двум сыновьям, как делят лепёшку пополам.

Но разве можно раздать безграничную власть и не окропить землю красным? Старший брат пошёл против младшего.

Армия Мамуна, закованная в суровое хорасанское железо, плотным кольцом стояла у стен Багдада. Войска Амина, пьяная, разрозненная и потерявшая надежду, заперлась внутри.

«Город Мира» превратился в место войны и хауса.

Масрур аль-Кабир, верный палач и тень покойного Харуна, стоял на крепостной стене у Хорасанских ворот.

Он постарел. В густой бороде серебрилась седина, но старец всё ещё был могуч, как вековой дуб, корни которого уходят в самую суть халифата. Его чёрный плащ бился на горячем ветру, словно крыло раненого ворона.

Взгляд старого воина был прикован к низине, туда, где когда-то зеленели знаменитые райские сады предместий. Теперь там, словно скелеты доисторических чудовищ, возвышались осадные машины.

Огромные деревянные конструкции скрипели жилами натянутых канатов, готовые выплюнуть смерть.

ГР-Р-Р-АХ!

Большая глыба, пущенный катапультой хорасанцев, с низким гулом рассёк раскалённый воздух и рухнул где-то в квартале гончаров.

Земля под ногами содрогнулась, будто в лихорадке. К белому небу взметнулся столб пыли, смешанный с криками, которые отсюда, с высоты, казались писком потревоженных муравьёв.

Масрур даже не моргнул.

За долгие месяцы осады его сердце покрылось коркой безразличия. Он видел, как жемчужина Востока превращается в руины.

Наблюдал, как изысканные поэты дерутся за кусок хлеба. Был свидетелем того, как дворцы, где прежде звучала лишь лютня, стали конюшнями, пропитанными запахом навоза и пота.

– Сахиб, Повелитель ждёт тебя, – раздался за спиной робкий голос вестового.

Масрур сплюнул вязкую пыль и медленно направился к лестнице. Ему предстояло самое трудное испытание. Не битва с врагом, а взгляд в глаза безумию.

***

Во дворце Халифа аль-Амина шло пиршество слепых.

Снаружи за толстыми стенами цитадели, правоверные умирали от голода и стрел, а здесь, в Павильоне Вечности, лилось рекой ширазское вино и звенели браслеты наложниц. Но это веселье было истеричным, надрывным, фальшивым.

Так смеётся человек, уже чувствующий холодное дыхание бездны у своих ног.

Халиф аль-Амин сидел у кромки искусственного пруда, облицованного лазуритом. Правитель лениво, словно во сне, бросал в воду крошечные кусочки золотой фольги.

Сын великой Зубайды был неотразим, но той порочной, оплывшей красотой, которая бывает у перезревшего персика, забытого на солнце. Его глаза, подведённые сурьмой, были мутными от опиума и липкого страха.

– Масрур! – воскликнул правитель, увидев своего верного слугу. В голосе халифа звучала детская надежда. – Ты принёс мне благие вести? Мой брат отступил? Аллах наслал на его войско язвы?

– Нет, Повелитель, – глухо ответил евнух, опускаясь на одно колено. – Армия Тахира, полководца твоего брата, прорвало оборону у моста. Они забросали рынок Карх горшками с горящим нафтом. Весь квартал в огне. Если мы не выведем гвардию сейчас…

– Рынок? – капризно перебил Амин, обиженно надув пухлые губы. – Пусть горит. Там всегда воняло тухлой рыбой и простолюдинами.

Он отвернулся к пруду, потеряв интерес к войне.

– Посмотри, Масрур. Подойди ближе. Моя любимая рыбка… Она умерла сегодня утром.

Халиф указал пальцем, унизанным перстнями, на всплывшую брюхом вверх золотую рыбку.

– Вот где трагедия! – голос его задрожал от искренних слёз. – Я так любил её. Я уже приказал казнить слугу, который менял воду. Как ты думаешь, мой друг, это справедливо? Хватит ли одной жизни за такую утрату?

Масрур сжал рукоять меча так, что побелели костяшки огромных пальцев. Кожаная оплётка жалобно скрипнула.

Перед ним сидел правитель половины мира. Амир аль-муминин. Человек, ради которого прямо сейчас на стенах гибли тысячи преданных солдат. И он оплакивал рыбку, пока его столица захлёбывалась в собственной крови.

«Твой отец, Харун, перевернулся бы в своей усыпальнице, видя это ничтожество», – с горечью подумал старый воин, но вслух произнёс лишь:

– Справедливость – в руках Аллаха, Повелитель. Но стены дворца не выдержат ещё одного штурма. Тебе нужно бежать. Или сражаться, как подобает льву.

– Скакать на коне и махать мечом? – Амин рассмеялся, и смех этот был похож на звон битого венецианского стекла. – Я Халиф! Я Тень Бога на земле! Зачем мне ввязываться, если у меня есть ты?

Он махнул рукой, прогоняя назойливую реальность:

– Иди, Масрур. Убей их всех. А я… я хочу послушать музыку. Где певицы? Почему так тихо? Пусть сыграют мне что-нибудь печальное, под стать моей скорби по этой рыбке.

Великий евнух поклонился, пряча в глазах смесь жалости и отвращения. Он вышел из прохладного павильона, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.

Этот мир был обречён. Золотой Век заканчивался не великой битвой героев, а жалким, постыдным фарсом.

Масрур вскочил на коня и направил скакуна в город.

***

Улицы Багдада напоминали преисподнюю. Дома с зияющими проломами в стенах смотрели на всадника пустыми, закопчёнными глазницами окон. На мостовых валялись тела, которые некому было убирать; стаи бродячих собак грызлись за страшную добычу.

Внезапно внимание старого воина привлекло знакомое здание в богатом квартале Русафа.

Высокий забор, увитый засохшим плющом. «Дом Струн». Школа той самой гречанки, Марии.

Масрур натянул поводья, заставляя коня плясать на месте. Он помнил. Хранил в памяти тот приказ, который сам же отдал несколько лет назад своим шпионам: «Следите за ней».

Он знал, что дочь Джафара Бармакида всё ещё там.

«Жива ли эта девочка?» – мелькнула шальная мысль. – «Или война забрала и это последнее семя великого рода?»

Любопытство, странное и неуместное среди всеобщей гибели, толкнуло его к воротам.

И в этот самый миг небо раскололось.

Свист. Жуткий, нарастающий вой, от которого кровь стынет в жилах. Огромный камень, пущенный осадной машиной, пролетел над головой Масрура и врезался в соседнее здание – старую пекарню, примыкающую к мектебу.

БАБАХ!

Стена рухнула, подняв тучу удушливой пыли и осколков. Адское пекло хлестнуло в лицо, и силой этого удара распахнуло ворота «Дома Струн».

Из них с визгом и криками выбегали девочки-ученицы, кашляя и закрывая лица рукавами. Они тащили узлы с одеждой, кувшины с водой, кто-то в страхе прижимал к груди чёрствые лепёшки.

Паника. Хаос. Крик.

Мария, постаревшая за эти годы на целую жизнь, посеревшая от пыли, пыталась навести порядок, размахивая своей неизменной тростниковой палкой.

– К реке! Всё к Тигру! – кричала наставница, срывая голос. – Там лодки! Не останавливайтесь!

Масрур наблюдал за этим с высоты седла, неподвижный и мрачный, словно ангел смерти Азраил, пришедший за жатвой.

И вдруг он увидел её.

Девушка-подросток. Ей было лет четырнадцать. Тонкая, как тростинка, в простом сером платье, покрытом пеплом.

Она выбежала вместе со всеми, но вдруг остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену.

Что-то заставило беглянку замереть посреди улицы, где градом сыпались камни и черепица. Она оглянулась на горящий дом, на чёрный дым, валивший из окон спален.

– Нет! – закричала она.

Голос был звонким, сильным, перекрывающим грохот войны и треск пожара.

– Я забыла!

– Беги, дура! – рявкнула ей Мария, грубо толкая в спину. – Жизнь дороже! Уходим!

Но девушка вырвалась с кошачьей ловкостью. Она развернулась и бросилась обратно. В дым. В огонь. В нутро умирающего дома.

Масрур замер, не веря своим глазам.

Что она забыла? Золото? Драгоценности, спрятанные под половицей? Письма родных? Ради чего можно добровольно шагнуть в пекло?

Секунды тянулись как часы. Очередной снаряд с треском ударил совсем рядом, осыпав улицу градом осколков. Конь под евнухом испуганно всхрапнул.

«Погибла», – равнодушно отметил про себя воин. – «Глупая девчонка. Жадность сгубила её, как и многих других».

Но из клубов едкого дыма, кашляя и спотыкаясь, появилась фигура.

Её платье тлело на подоле, лицо было чёрным от сажи, по щеке текла кровь. Но девушка бежала, прижимая к груди не мешок с динарами. И не шкатулку с камнями.

Ариб прятала в объятиях уд.

Старый, потёртый инструмент с пузатым корпусом. Девушка закрывала его своим телом, как мать защищает младенца от стрелы.

Она берегла его хрупкий деревянный гриф от ударов, не обращая внимания на то, что сама сбила босые ноги в кровь о камнях мостовой.