Прекрасная Ариб

По правую руку от него ехал великий визирь Фадл ибн Сахль. Облачённый в пышные персидские одежды из парчи, он сиял торжеством. Он смотрел на Багдад не как гость, а как хозяин, осматривающий свои новые владения.

– Улыбнись, о Повелитель Правоверных! – склонившись к седлу Мамуна, вкрадчиво шепнул визирь. – Этот город теперь твой. Смотри, как они любят тебя! Слышишь этот рёв?

Мамун лишь скривил тонкие губы в горькой усмешке.

– Они кричали так же и моему брату Амину, когда он щедро разбрасывал золото с стен дворца. Они будут кричать так же и моему убийце, если он придёт завтра. Это не любовь, Фадл. Это страх, смешанный с надеждой на подачку.

Халиф тронул коня пятками и въехал под гулкие своды городских ворот. Тень от каменной арки на мгновение скрыла его лицо, словно предвещая грядущие испытания.

Он вспомнил, как уезжал отсюда совсем юным мальчишкой, полным обиды на отца, великого Харуна ар-Рашида. Тогда эти стены казались ему тюрьмой. Теперь, после всего случившегося, они казались ему фамильным склепом.

Где-то здесь, совсем рядом, над мостом через Тигр, ещё неделю назад была выставлена на всеобщее обозрение голова его брата.

Мамун приказал убрать этот страшный трофей и похоронить брата с почестями ещё до своего въезда, но тяжёлый, липкая тень братоубийства всё ещё витал в раскалённом воздухе, отравляя вкус победы.

Процессия медленно двигалась к Зелёному Куполу – сердцу халифата. Вдоль дороги, сверкая кольчугами, стояли суровые хорасанские гулямы, сдерживая напор ликующей толпы.

Женщины, забыв о приличиях, срывали с себя украшения и бросали под копыта коней цветы жасмина и лепестки роз. Сладостный аромат цветов смешивался с терпким запахом конского пота, пыли и разогретого камня.

Внезапно Мамун натянул поводья. Жеребец всхрапнул и остановился. Взгляд Халифа зацепился за почерневшие руины у дороги. Среди праздничного убранства, ярких ковров и флажков, этот чёрный, обгоревший остов выглядел как гнилой зуб в улыбке красавицы.

– Что это? – спросил он, указывая на пепелище плетью.

Фадл брезгливо поморщился, прикрыв нос надушенным платком.

– Печальные последствия осады, мой господин. Мы не успели расчистить всё… Город велик, а времени было мало.

– Я не спрашиваю, почему не убрали. Я спрашиваю, что здесь было раньше?

– Кажется, какой-то дом терпимости… или школа певиц, – небрежно бросил визирь, желая скорее продолжить путь к прохладе дворца. – Мелкая потеря, не стоящая твоего внимания.

Мамун смотрел на обугленные балки, торчащие в небо, как молящие руки. Ему показалось, что сквозь шум толпы он слышит тихий плач музыки. Или это пел ветер в пустых оконных проёмах?

– «Мелкая потеря»… – повторил он тихо, но так, что визирь вздрогнул. – Из миллионов таких «мелких потерь» отлита моя корона, Фадл. Запомни это. И прикажи восстановить этот дом. Первым.

– Но, Повелитель… – опешил ибн Сахль. – Дворец Халифа тоже пострадал! Купол требует ремонта, стены…

– Я сказал первым! – голос Мамуна хлестнул, словно удар бича, заставив свиту замереть. – Если мы пришли сюда только для того, чтобы пировать на руинах, то чем мы лучше диких тюрков, пришедших из-за Джейхуна? Мы принесли сюда Разум, визирь. А Разум начинается там, где учат и созидают, а не там, где набивают утробу.

Он ударил коня и поехал дальше, оставив визиря в растерянности глотать пыль. Халиф не знал, не мог знать, что именно из этого дома, из этого пепелища, вышла та, кто станет его судьбой, его наваждением и его единственной слабостью.

Но сердце, ожесточённое годами битв, вдруг предательски дрогнуло. Интуиция, спасавшая его от яда и кинжала, шептала: «Здесь начинается что-то важное. Важнее трона».

Вечером во дворце Ибрагима ибн аль-Махди давали грандиозный пир в честь прибытия Халифа.

Это был пир перемирия, тонкая политическая игра. Ибрагим, родной дядя Мамуна, был не просто вельможей, он сам был претендентом на власть. Он знал: чтобы выжить при новом режиме, нужно показать лояльность, но не раболепство. Нужно показать класс, вкус и величие, с которым приходится считаться.

Зал приёмов был залит мягким светом тысяч восковых свечей, отражавшихся в мраморном полу. Лучшие вина Шираза лились в хрустальные кубки рекой. Столы ломились от фазанов, фаршированных трюфелями, гор диковинных фруктов и сладостей, привезённых из Дамаска.

В центре зала, на бархатном возвышении, восседал Мамун.

Он снял тяжёлые доспехи, облачившись в простой белый халат без единого украшения – знак аскетизма и траура. Но напряжения он не снял. Он почти не ел, лишь изредка пригублял воду из серебряной чаши.

Его цепкий, внимательный взгляд скользил по лицам придворных, ища в улыбках, фальшь, а в поклонах, скрытый кинжал.

Ибрагим, сияющий, как полная луна, хлопнул в ладоши, призывая к тишине.

– О, Повелитель Правоверных! – провозгласил он, вставая с кубком в руке. – Мы приветствуем тебя не как грозного завоевателя, а как солнце, вернувшееся после долгой, холодной ночи. В твою честь я приготовил подарок, достойный твоего утончённого вкуса. Не золото, не скакуны, не бездушные камни. Я дарю тебе Голос.

Он сделал властный знак рукой.

Тяжёлые парчовые занавеси раздвинулись, и в зал, словно видение, вышла Ариб.

За эти месяцы жизни в роскошном дворце она изменилась до неузнаваемости. Исчезла угловатость голодной беженки, кожа приобрела цвет персика и молока. Теперь это была молодая женщина, осознающая свою губительную красоту.

Она была одета в платье из темно-синего шёлка, цвета багдадской ночи, расшитое серебряными звёздами. В её иссиня-чёрных волосах, убранных в сложную высокую причёску, мерцали жемчужины Бахрейна. Но главным украшением был её взгляд.

Взгляд не рабыни. Взгляд царицы, которая лишь временно, по капризу судьбы, согласилась взять в руки музыкальный инструмент.

Ариб прошла к центру зала и остановилась перед возвышением. Она не пала ниц, не поцеловала ковёр у ног Халифа, как того требовал строгий этикет. Она лишь склонила голову в лёгком, почтительном, но полном достоинства кивке.

По залу пронёсся испуганный шепот.

«Дерзость! Неслыханно! Рабыня не падает ниц перед Тенью Аллаха на Земле!»

Фадл ибн Сахль насторожился Его рука легла на эфес кинжала, он уже открыл рот, чтобы приказать страже схватить нахалку. Но Мамун поднял руку, останавливая любое движение.

Ему до тошноты надоели рабы, ползающие на брюхе. Ему опротивела сладкая лесть придворных поэтов. Этот гордый наклон головы, эта прямая спина показались ему глотком свежего горного воздуха в душной комнате.

– Пой, – сказал он просто. И в этом слове было больше интереса, чем в тысяче приветственных речей.

Ариб грациозно опустилась на ковёр. Она взяла в руки уд – тот самый, спасённый из огня, теперь отполированный до зеркального блеска и украшенный новой инкрустацией из перламутра.

Она знала, кто сидит перед ней.

Человек, чьи катапульты сожгли её школу. Сын того, чьи солдаты убили её отца много лет назад. В её жилах, в её крови, смешанной с кровью древних визирей, кипела ненависть.

Но мудрая наставница Мария учила её: «Гнев – это огонь. Он может сжечь тебя, а может выковать клинок. Преврати ненависть в искусство, дитя мое».

Ариб не стала петь хвалебную касыду победителю. Это было бы пошло, это было бы предательством самой себя.

Она ударила по струнам. Звук был глубоким, тревожным, словно стон земли.

Ариб запела старинную песню о страннике, который после долгих странствий возвращается в отчий дом и находит там лишь ветер, гуляющий в руинах, и горькие воспоминания.

«Я спросил у руин: где те, кто любил меня?

Камни молчали, лишь песок шуршал у ног, укрывая следы былого…

Победа сладка, как мёд, но на дне чаши – полынь,

Ибо нет одиночества горше, чем на троне царей, среди шумного пира…»

Ее голос, низкий, грудной, вибрирующий страстью, обволакивал зал, проникал под кожу, касался самых потаённых струн души каждого присутствующего. Это была не просто песня. Это был откровенный разговор души с душой.

Она пела о том, что чувствовал сейчас сам Мамун, хотя никто, даже он сам, не смел признаться в этом. Она пела о его боли потери. О его неискупимой вине перед братом. О его леденящем страхе быть непонятым теми, кем он призван править.

Мамун замер, словно поражённый молнией. Серебряный кубок в его руке дрогнул, капля вина упала на белый халат, как капля крови.

«Откуда? – билась мысль в его висках. – Откуда эта девчонка знает? Как она видит меня насквозь, словно читает открытую книгу?»

Он смотрел на неё, не отрываясь, забыв о еде, о дяде, о визире. Смотрел на её тонкие, нервные пальцы, бегающие по грифу уда. На её прикрытые глаза, окаймлённые густыми ресницами, на трепещущую жилку на её нежной шее.

Он вдруг вспомнил ту одинокую ночь в далёком Мерве, когда он стоял у окна, глядя на звёзды, и молил Аллаха послать ему хоть одну родственную душу в этом холодном мире власти.

Неужели Всевышний ответил? Неужели это она? Рабыня? Певица? Дочь поверженного врага?

Когда последний аккорд растаял в воздухе, тишина в зале стала абсолютной, звенящей. Даже захмелевшие эмиры боялись дышать, чувствуя, что происходит нечто великое.

Мамун медленно встал. Он спустился с возвышения, ступая по коврам так, словно шёл по облакам. Нарушая все неписаные законы протокола, Халиф подошёл к рабыне.

Ариб подняла глаза.

Впервые их взгляды скрестились.

В его глазах она не увидела тирана-убийцу. Она увидела бесконечно уставшего мужчину, несущего на плечах тяжесть мира и ищущего хотя бы миг покоя.

В её глазах он увидел бездну, глубокую и манящую, в которой хотелось утонуть и забыть обо всём.

– Кто научил тебя этой песне? – спросил он тихо, и голос его слегка охрип.

– Жизнь, мой господин, – ответила Ариб, не отводя взгляда. – Жизнь и пепел Багдада.

Мамун медленно кивнул.

– Ты спела то, о чём я молчал. То, о чём кричит моя душа по ночам. Это опасно, девочка. Видящий правду слишком ясно часто рискует потерять голову.

– Я уже теряла всё, Повелитель: дом, семью, свободу, – спокойно ответила она. – Мне нечего бояться, кроме скуки и фальши.

Мамун улыбнулся. Впервые за многие месяцы, а может, и годы, эта улыбка коснулась не только его губ, но и глаз, осветив лицо внутренним светом.

– Ибрагим, – он повернулся к дяде, но продолжал смотреть на Ариб, словно боясь, что она исчезнет. – Твой подарок… он великолепен. Но ты ошибся в одном. Бриллиант такой чистоты не должен лежать в шкатулке вельможи, пусть даже и королевской крови. Он должен сиять в короне Владыки.

Лицо Ибрагима вытянулось.

– Что ты подразумеваешь, племянник? – насторожился он, чувствуя, как ускользает из рук драгоценность.

– Она едет со мной. Во дворец Халифа. Сейчас же.

– Но, Повелитель… уже поздно, да и приготовления… – начал было Ибрагим, пытаясь спасти положение.

– Я не прошу, дядя. Я объявляю свою волю, – сталь в голосе Мамуна пресекла любые возражения.

Он снова посмотрел на девушку сверху вниз.

– Ты боишься меня, Ариб?

– Нет, – твёрдо сказала она, и в её голосе звенела истина. – Я боюсь только того, что моя песня останется не услышанной.

– Я буду слушать тебя, – пообещал Халиф, и это прозвучало как клятва. – Я буду слушать тебя, даже когда весь мир будет кричать и требовать крови.

И тогда он сделал то, что потрясло двор больше, чем взятие Багдада. Он протянул ей руку, чтобы помочь встать. Рука Владыки Полумира, поданная бывшей невольнице!

Ариб на секунду замерла, а затем вложила свою ладонь в его. Его ладонь была горячей, жёсткой от рукояти меча, мозолистой. Её пальцы были тверды от струн.

Две силы встретились. Искра пробежала между ними, невидимая, но ощутимая, как удар молнии.

В ту ночь Ариб покинула роскошный дом Ибрагима. Она въезжала в Золотой Дворец не как военный трофей, и не как очередная наложница для утех. Она въезжала как Тайна, которую Халифу ещё только предстояло разгадать.

Сидя в паланкине, она смотрела через резное оконце на яркие звёзды, рассыпанные над спящим Багдадом, и думала: «Я вернулась. Я в самом сердце врага, в логове льва. Но почему моё сердце бьётся так радостно, так трепетно, будто после долгих скитаний я наконец-то нашла свой настоящий дом?»

Багдад спал, утомлённый праздником и надеждами.

А история великой страсти, которая станет легендой, переживёт века и империи, только начинала писать свою первую, самую главную страницу.

Но знала ли Ариб, что путь к сердцу Халифа лежит не только через песни, но и через яд дворцовых интриг, который уже начинали смешивать её завистницы?

Глава 9. Первая ночь в золотых покоях

Золотые Ворота Дар-аль-Хилафа сомкнулись за спиной Ариб с тяжёлым, утробным стоном, который эхом отозвался в самом её сердце.

Этот звук отсёк всё: шумный рынок рабов, пыль дорог, крики водоносов и призрачную свободу нищеты. Теперь мир сузился до размеров паланкина, обитого изнутри прохладным атласом.

Носильщики-нубийцы шли идеально ровно, их мощные плечи работали как детали слаженного механизма. Ариб прильнула к резному оконцу, затянутому полупрозрачным шёлком.

Сквозь него Багдад казался туманным сновидением. Она видела, как менялись декорации: вместо кирпичных лачуг потянулись бесконечные анфилады дворцовых садов, где за высокими стенами прятались диковинные птицы и редкие цветы.

Здесь пахло иначе. Не жареным мясом и сточными канавами, а свежескошенной травой, мокрым речным песком и тонким ароматом жасмина, который окутывал всё пространство.

Тишина внутри священного круга власти была почти осязаемой. Она давила на уши, прерываемая лишь равномерным хрустом гравия под ногами стражи и далёким, монотонным звоном фонтанов.

– Ты дома, Ариб, – шептала она себе, сжимая в руках край платья. – Просто дом теперь стал золотой клеткой. Помни, чья ты дочь. Твоя кровь благороднее этих стен.

Паланкин опустился на землю с едва слышным звуком. Тень занавеси дрогнула, и в проёме возникла рука – сухая, тёмная, с массивным перстнем, изображающим печать халифа. Ариб подняла взгляд.

Перед ней возвышался Масрур. Легендарный «Великий Палач» времён Харуна ар-Рашида. Он казался древним, как сами пески пустыни. Серебро в его бороде уже не просто проглядывало – оно полностью поглотило черноту волос, а глубокие борозды на лице напоминали русла высохших рек.

Его взгляд был лишён эмоций, это был взгляд человека, видевшего слишком много крови, чтобы удивляться жизни.

Но когда он посмотрел на Ариб, в его глазах что-то шевельнулось. Узнавание.

– Ты выжила, пылинка под ногами Господа, – прохрипел он.

Голос походил на скрежет точильного камня о клинок.

– Говорили, ты сгинула в пепле пожаров, когда Бармакидов низвергли в бездну. А ты вернулась.

Ариб вышла из носилок, гордо вскинув подбородок. Она медленно расправила складки своего платья, расшитого серебряными нитями, и заставила себя смотреть прямо в эти безжизненные глаза.

– Пыль имеет свойство подниматься выше минаретов, Масрур, когда её подхватывает ветер справедливости, – ответила она, и голос её не дрогнул.

На лице евнуха проступило подобие гримасы…

– Ветер. плохой союзник. Сегодня он наполняет паруса, а завтра бросает корабль на рифы. Не забывай, где ты. Халиф приказал подготовить тебя. Но предупреждаю: он ждёт не тепла твоего тела, а остроты твоего языка. Ты приглашена как гостья для беседы. Редкая честь, за которую многие в этом гареме отдали бы правую руку. Иди же. И прикуси этот самый язык, если хочешь увидеть завтрашний рассвет. Стены Дар-аль-Хилафа жадны до чужих тайн.

Путь к купальням лежал через лабиринты коридоров, где пол был выложен яшмой и малахитом. Ариб чувствовала на себе взгляды. Невидимые глаза следили за каждым её движением из-за тяжёлых гобеленов и резных решёток «мушараби».

Внутреннее убранство хаммама поражало воображение. Это был подводный замок, высеченный из голубого мрамора и лазурита. Под высоким куполом клубился густой, тёплый пар, пахнущий розовой водой и амброй.

Служанки, молчаливые тени в полупрозрачных одеждах, окружили её. Они действовали пугающе слаженно: сняли одежду, омыли тело тёплым молоком, смешанным с настоями трав, и принялись растирать кожу маслами.

Но Ариб не чувствовала расслабления. Краем глаза она видела других обитательниц гарема. Женщины стояли группами в отдалении, кутаясь в тончайшие шелка. В их взглядах была не просто завесть. Там был холодный, расчётливый страх.

– Это та самая певица? – долетел до неё чей-то змеиный шёпот.

– Говорят, Халиф услышал её в саду и потерял покой. Обычная рабыня с рынка, возомнившая себя госпожой.

– Пусть радуется. Буран, законная жена Мамуна, не любит конкуренции. Посмотрим, долго ли её голос будет звучать под этими сводами. Она слишком костлява, Халифу нравятся формы побогаче…

Ариб закрыла глаза, стараясь не слышать этот яд. Всплылось наставление её наставницы Марии: «Дочь моя, когда летишь выше всех, всегда дует встречный ветер. Если закроешь глаза от страха, разобьёшься. Смотри опасности в лицо».

Когда омовение закончилось, Ариб одели. Это не было нарядом наложницы. Ей принесли закрытое платье из тяжёлой белой парчи, расшитое тысячами мелких жемчужин.

Оно было целомудренным и величественным одновременно. Волосы уложили в сложную причёску, закрепив её золотыми шпильками в форме стрел.

Личные покои Халифа встретили её не блеском золота, а тишиной и запахом знаний. Это была огромная собране книг, где полки уходили в полумрак купола.

Сотни свитков, книги в кожаных переплётах с тиснением, астролябии, навигационные карты, разложенные прямо на полу.

Здесь пахло чернилами, старым пергаментом и воском – родной запах, запах детства, из времён, когда её отец ещё был в силе.

Аль-Мамун сидел за столом из чёрного дерева, на котором стояла доска для игры в шатрандж (шахматы). Он был в домашнем халате, простом, но сшитом из такой дорогой шерсти, что переливалась в свете свечей.

Халиф выглядел усталым: тени под глазами выдавали человека, на чьих плечах лежит груз огромной империи.

Услышав шаги, он поднял голову. В его взгляде не было похоти. Там был голод, но иного рода —интеллектуальный голод.

– Входи, Ариб, – голос его был глубоким и чуть хриплым. – Садись. Ты знаешь правила шатранджа? Или женщины в твоём мире предпочитают только карты и сплетни?

Ариб склонилась в глубоком поклоне и грациозно опустилась на подушку рядом с Халифом. Мой отец говорил, Повелитель, что шатрандж, это жизнь, где правила честны. Только на доске можно вернуть ферзя, если ты действительно мудр. В жизни же, павшие уходят навсегда.

Мамун замер, его пальцы на мгновение сжали фигуру из слоновой кости.

– Твой отец… Джафар ал-Бармаки? Он был величайшим игроком своего времени. И я глубоко сожалею, что партия с ним была доиграна так жестоко. Давай начнём.

Он расставил фигуры. Ариб заметила, что его руки слегка подрагивали – не от слабости, а от напряжения, которое этот человек носил в себе годами.

– Твой ход, белыми, – сказал он. – Для нашего рода Аббасидов это цвет чистоты, но и цвет скорби. Выбирай, какой смысл вложишь в этот ход.

Игра началась. Это была не просто партия. Это был разговор.

– О чём шепчутся на улицах Багдада, Ариб? – Мамун сделал резкий выпад конём. – Называют ли они меня великим реформатором? Или тираном, пролившим кровь собственного брата Амина?

Ариб передвинула пешку, не поднимая глаз.

– Они называют тебя Сильным, Повелитель. Победителей не судят. Но сила без мудрости – лишь пустой звук. Люди голодны. И я не про хлеб. Они хотят знать, зачем живут.

Халиф усмехнулся, забирая её ладью.

– Хлеб я им дам. Но я хочу дать им нечто большее. Ты слышала о «Байт аль-Хикма» (Доме Мудрости)? Я хочу собрать здесь все знания мира. Греческие трактаты, индийские вычисления, персидскую медицину. Желаю видеть, чтобы Багдад стал маяком в океане невежества. Веришь ли ты, что это возможно в мире, где люди предпочитают меч книге?

– Я верю, что истина единственный свет, который не отбрасывает тени, – ответила Ариб и плавно передвинула фигуру.– Шах и мат, Повелитель.

Мамун замер. Его король оказался зажат между её ферзем и слоном. Он так увлёкся разговором, что просмотрел ловушку.

В комнате повисла тишина, такая густая, что слышно было, как тает воск.

Ариб почувствовала, как по спине пробежал холодок. Обыграть правителя правоверных? В его первый же вечер? Это могло стать концом её недолгой карьеры.

Она подняла глаза, готовая встретить гнев. Но Халиф… рассмеялся. Громко, искренне, сбросив маску усталости.

– Клянусь Аллахом! – воскликнул он, хлопнув ладонью по столу так, что фигуры подпрыгнули. – Ты первая за десять лет, кто не поддался мне из страха! Мои визири льстят мне, мои генералы дрожат, а ты… Ты просто загнала меня в угол и даже не попросила пощады.

Он подался вперёд, и его горячие пальцы коснулись её руки.

– Я искал наложницу, Ариб. Красивое дополнение к интерьеру. А нашёл собеседника, чей ум острее дамасской стали. Ты опасна. Твой голос крадёт души, а твой мозг – покой.

– Разве Халифу нужна кукла без души? – выдохнула тихо, не убирая руки.

– Многим моим подданным, да. Но я проклят любовью к разуму. Мне невыносимо скучно с теми, кто только соглашается.

Он поднёс её руку к губам. Ариб почувствовала жёсткость его бороды и тепло дыхания.

– Твои пальцы в мозолях от струн уда, – заметил он. – Для меня они нежнее самого дорогого шёлка. Потому что они создают музыку, которая способна усыпить моих демонов.

В ту ночь между ними не было телесной близости. Они проговорили до самого рассвета. Об Аристотеле и его логике, о движении небесных светил, о том, как перестроить разрушенные районы Багдада.

Ариб тихо пела ему древние баллады, и Халиф впервые за долгое время уснул, положив голову ей на колени. Его сон был спокойным, лишённым видений крови и предательства.

***

Утром её проводили в новые покои – роскошный павильон «Тигра», чьи окна выходили на реку. Слуги кланялись ей так низко, словно она уже была царицей.

Весть о том, что певица провела ночь с Халифом в беседе, разлетелась по дворцу быстрее пожара. Это возвысило её над всем гаремом, но Ариб понимала: теперь её спина стала идеальной мишенью.

Утомлённая, но с чувством тихой победы, она вошла в спальню. Повсюду стояли вазы с благовониями, на кровати лежал тончайший шёлк цвета слоновой кости. Она подошла к ложу, чтобы скорее лечь и уснуть.

И застыла.

Прямо в центре белоснежной подушки лежало крошечное тельце. Мёртвый соловей. Его горло было перерезано одним тонким, хирургически точным разрезом. Кровь уже успела засохнуть, превратившись в тёмное пятно на шёлке. В клюв птицы была вложена записка, свернутая в плотную трубочку.

Руки Ариб задрожали, когда она разворачивала бумагу. Там не было слов. Только искусный рисунок: сломанный уд и одна крупная капля крови.

Холод мгновенно сковал её внутренности. Победа обернулась смертельной угрозой. Она чувствовала, как из стен павильона на неё смотрит чья-то ненависть. Тысяча глаз следила за её триумфом, и теперь эти глаза требовали её падения.

Это было послание от тех, кто не желал делить Халифа с «уличной девкой». «Пой, пока можешь, соловей. Но помни: в золотых клетках горло перерезают без предупреждения».

Ариб медленно взяла мертвую птицу. Её лицо стало каменным. Страх отступил, уступая место ледяной ярости. Она подошла к окну, распахнула его и выбросила тельце в мутные воды Тигра.

– Вы хотите войны? – тихо проговорила в пустоту, обращаясь к невидимым соперницам и завистливым евнухам. – Пусть будет война. Но я не соловей. Я – ястреб.

В её глазах зажегся тот самый огонь, который помог ей выжить в день казни её семьи. Она села за стол, взяла перо и чистый лист бумаги. Она напишет новую песню. Песню, которая станет её щитом и её клинком.

Багдад просыпался под лучами палящего солнца. И вместе с ним просыпались тени Золотого Дворца, готовые к большой охоте.

Глава 10. Гнездо сплетённых гадюк

Утро в Багдадском дворце распускалось обманчиво нежным лотосом. Сквозь ажурные решётки окон просачивался жемчужный свет, окрашивая мозаичный пол в розовые и золотистые тона.

В садах заливались соловьи, живые, ещё не знавшие лезвия, а мерное журчание воды в каналах из белого мрамора убаюкивало, словно шёпот кормилицы.

Но Ариб не спала.

Певица сидела у распахнутого окна, не отрывая взгляда от свинцовых вод Тигра. На низком столике белел пергамент, покрытый стремительной вязью стихов.

Чернила ещё поблёскивали влагой, точь-в-точь как ярость, кипевшая в груди после ночного кошмара.

Мёртвая птица на шёлковой подушке была не просто угрозой – это был вызов. И вызов требовал сокрушительного ответа.