Прекрасная Ариб

Алексей Чернов

Прекрасная Ариб

Глава 1. Я была дочерью визиря

Багдад той ночью не просто спал – он задыхался в золотой клетке духоты. Воздух стоял густой, сладкий, тягучий, словно растопленный мёд, в котором безнадёжно увязли звёзды.

Пахло одурманивающим жасмином, пряным шафраном и едва уловимой, тревожной сыростью от Тигра. Великая река равнодушно несла свои тёмные воды мимо дворцов, чьи купола пытались переспорить своим сиянием полную луну.

Но был в Багдаде дом, где ночь отступила перед тысячами огней. Дворец Джафара ибн Яхьи из рода Бармакидов – великого визиря, тени Халифа, человека, чьё имя открывало любые двери от знойной Индии до песков Магриба.

Здесь, в мраморных чертогах, горели светильники, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Казалось, сам дом дышал – тяжело, прерывисто, предчувствуя беду, которую его обитатели, опьянённые вином и музыкой, пока не замечали.

На широком подоконнике, скрытая резной решёткой машрабии, сидела маленькая фигурка. Марйам. Ей едва исполнилось шесть, но в её тёмных, глубоких глазах, окаймлённых густыми ресницами, уже жила мудрость, несвойственная детям.

Ей полагалось видеть сны в мягкой постели, под присмотром грузной кормилицы, чей храп сотрясал шёлковые занавеси. Но разве можно спать, когда внизу, в главном дворе, творится волшебство?

Девочка прижалась лбом к прохладному дереву решётки.

– Смотри, Аиша, – прошептала она своей кукле, сшитой из лоскутков драгоценной парчи. – Слышишь, как поёт уд? Они думают, что эта ночь будет длиться вечно.

Внизу, на коврах, стоивших дороже, чем жизнь целой деревни, восседал её отец. Джафар Бармакид. «Золотой Визирь». Даже отсюда, с высоты женской половины, Марйам видела, как играют блики на драгоценных камнях его тюрбана.

Он улыбался, поднимая чеканную чашу, но чуткое сердце дочери сжалось от непонятного холода. Плечи отца были опущены, словно невидимый груз давил на них сильнее, чем расшитый золотом парадный халат.

– О, светоч наших очей, Джафар! – разнёсся над двором хмельной, льстивый голос одного из придворных поэтов. – Твоя щедрость подобна весеннему ливню, что напоит любую пустыню! Говорят, даже Повелитель правоверных завидует стати твоего скакуна!

Гости разразились хохотом. Слуги, скользящие между столами бесшумными тенями, подливали в кубки густое, тёмное вино. Оно лилось рекой – красное, как гранатовый сок… или как то, чему суждено пролиться до рассвета.

Внезапно тяжёлая дубовая дверь за спиной Марйам скрипнула. Девочка вздрогнула и юркнула за плотную бархатную портьеру.

В комнату влетела, словно раненая птица, её мать – Фатима. Она была красива той особой, трагической красотой, которая свойственна розам перед самой бурей. Женщина не шла – она металась.

– Где он? Почему Джафар не поднимается ко мне? – её шёпот срывался на крик. Она ломала тонкие пальцы, унизанные кольцами.

– Сердце моё не на месте… Я видела сон, няня. Страшный сон. Чёрный сокол клевал глаза золотому павлину.

Следом, шаркая, вошла старая служанка с подносом щербета. Руки старухи дрожали, и хрустальный графин жалобно звякал.

– Успокойтесь, госпожа, – прошамкала она. – Халиф любит вашего мужа. Они же ближе, чем братья. Разве брат поднимет руку на брата?

Фатима резко остановилась у зеркала, глядя в своё бледное отражение.

– У Халифов не бывает братьев, – глухо, с горечью ответила она.

– У них есть только рабы и враги. А Джафар… он стал слишком велик. Тень от него падает на трон Харуна ар-Рашида. А Повелитель не терпит чужих теней.

Марйам, затаив дыхание, сжимала в кулачке медальон, который отец надел ей на шею этим утром. Золотой диск был тёплым от её ладони. «Это твой оберег, моя маленькая газель, – сказал отец, гладя её по чёрным кудрям. – Пока он на тебе, ты помнишь, кто ты. Ты – дочь Бармакидов. Мы те, кто держит небо над Багдадом».

Но сейчас небо над Багдадом казалось свинцовым, готовым рухнуть и раздавить их всех.

Внизу музыка оборвалась. Это произошло не так, как заканчивается песня. Это было похоже на то, как лопается струна – с жалобным визгом и болью. Наступила тишина. Звенящая, мёртвая тишина.

Марйам снова прильнула к решётке. То, что она увидела, заставило её кровь застыть. Ворота дворца были распахнуты настежь. Во двор втекала чёрная река. Всадники.

Их кони были вороными, доспехи не блестели, словно были сотканы из самой тьмы. Они не кричали, не размахивали мечами. Они просто заполняли собой пространство, вытесняя свет, смех и жизнь.

Во главе отряда возвышался гигант на могучем коне. Человек, чьё имя шёпотом произносили даже самые отчаянные головорезы в тавернах. Масрур. Главный палач. Тень Халифа.

Его лицо, гладкое и лишённое эмоций, казалось маской, высеченной из гранита. В нём не было ни злобы, ни жалости – только страшная, неотвратимая исполнительность.

– Джафар ибн Яхья! Голос Масрура был негромким, но в гробовой тишине он ударил, словно гонг, возвещающий конец света.

– Повелитель правоверных шлёт тебе своё приветствие. И требует твою голову.

Джафар медленно поднялся. Он не выронил чашу, не закричал. С истинным величием он лишь поправил складки халата.

– Так скоро? – спросил Визирь, и в голосе его прозвучала невыразимая горечь. – Я думал, у меня есть время до утреннего намаза.

– Время вышло, – равнодушно бросил Масрур. – Имущество твоего рода конфисковано. Твой отец и братья уже в цепях. Твой дом больше не твой дом.

Гости, ещё минуту назад клявшиеся в вечной любви, начали пятиться, вжимаясь в стены, стараясь слиться с тенями, исчезнуть. Страх превратил львов в шакалов. Никто не встал рядом с «Золотым Визирем».

В комнате наверху Фатима издала звук, похожий на стон раненого зверя, и осела на ковёр.

– Нет… – выдохнула она, теряя сознание. – Нет! Марйам! Спасите Марйам!

Девочка хотела броситься к матери, но древний инстинкт заставил её замереть. Она увидела, как в комнату ворвались стражники.

– Взять всех! – лязгнул голос стражника. – Женщин, детей, слуг. Приказ Масрура: род Бармакидов должен быть выкорчеван, как сорняк!

Марйам зажала рот обеими руками, чтобы не закричать. Горячие слёзы катились по щекам, но она не издала ни звука. Она поползла глубже, под тяжёлые складки бархата, туда, где пахло пылью и старым лавандовым саше. Она стала маленькой, незаметной, почти несуществующей.

Внизу, во дворе, разыгрался последний акт трагедии. Джафар сделал шаг к палачу.

– Позволь мне написать прощальное письмо Халифу, – попросил он с достоинством. – В память о нашей дружбе.

– У тебя нет друзей, – отрезал Масрур, и сталь блеснула в свете факелов. – И у тебя нет прав. На колени.

Марйам зажмурилась. Она не видела удара. Но она услышала его. Глухой, страшный звук, после которого мир раскололся надвое. А потом – хаос.

Солдаты рассыпались по дому, как саранча. Треск разрываемой ткани, звон разбиваемой посуды, женские крики – всё слилось в единую симфонию ужаса. Они срывали гобелены, вытряхивали сундуки с приданым, топтали ногами то, что ещё вчера было бесценным.

Дверь в её укрытие распахнулась от удара сапогом. Вошли двое мародёров. От них разило дешёвым вином и чужой бедой.

– Гляди-ка, Ахмед, – ухмыльнулся один, поднимая с пола золотой гребень, выпавший из волос матери. – Неплохой улов. Моей жене понравится.

– Ищи девчонку, – буркнул второй, шаря глазами по углам. – Велено найти всех детей. Говорят, у визиря дочь была. Красивая, как кукла. За такую на невольничьем рынке дадут хорошую цену.

Сердце Марйам билось так громко, что казалось, этот стук слышит весь Багдад. «Рынок… Цена…» Слова падали в её сознание тяжёлыми камнями. Она больше не дочь визиря. Она – вещь. Товар.

Солдат дёрнул портьеру. Яркий свет факела ударил ей в глаза.

– Вот она! – гаркнул он, хватая её за тонкое запястье. Его пальцы были жёсткими, грубыми. – Иди сюда, маленькая госпожа!

Она не сопротивлялась. Силы были слишком неравны. Но она подняла подбородок и посмотрела на него так, как смотрел её отец на просителей. Во взгляде шестилетней девочки было столько ледяного достоинства, что солдат на миг опешил.

– Ишь ты, глядит как царица, – хмыкнул он, но хватку не ослабил.

Её потащили по коридорам дома, который ещё утром был её крепостью, а теперь стал склепом. Мимо разбитых ваз, мимо перевёрнутых столов. Во дворе она увидела тёмное пятно на ковре там, где стоял отец. Самого отца уже не было.

Её подвели к Масруру. Великий Евнух сидел на коне, возвышаясь над пепелищем чужой жизни.

– Дочь Джафара? – спросил он, глядя сквозь неё.

– Да, господин.

– Сними с неё всё ценное, – бросил Масрур, разворачивая коня. – И в повозку к остальным. Завтра её продадут. Имя забудьте. Нет больше рода Бармакидов. Есть только пыль под копытами коня Халифа.

Солдат потянулся к её шее. Тонкая золотая цепочка натянулась.

– Не трогай! – впервые за ночь закричала Марйам, вцепившись в медальон обеими руками. – Это моё! Это папа дал!

– Нет у тебя папы, – рявкнул морадер и резко дёрнул рукой.

Золото впилось в кожу, оцарапав нежную шею, и с тонким звоном порвалось. Медальон остался в грязной ладони чужака. Марйам почувствовала, как вместе с этим кусочком металла от неё оторвали душу.

Её грубо толкнули в повозку, где уже жались друг к другу плачущие женщины и дети слуг. Телега скрипнула и тронулась.

Марйам сидела у самого края, глядя на удаляющийся дом. Огни в окнах гасли один за другим, словно чья-то невидимая рука закрывала глаза мертвецу. Она не плакала. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Внутри неё, там, где раньше жили детский смех и сказки, образовалась пустота. Огромная, гулкая, чёрная пустота.

Она провела ладонью по шее, где саднил след от цепочки. «Я запомню», – подумала она, и мысли её стали чёткими и острыми, как клинок. – «Я запомню каждое лицо. Я запомню этот запах гари. Вы забрали моё имя. Вы забрали моего отца. Вы забрали мой дом. Но мой голос… Голос вы забрать не сможете».

Она начала тихо, едва слышно мычать мелодию. Это была не песня. Это был стон, облечённый в ритм. Мелодия без слов, песнь раненого зверя, который обещает выжить назло всему миру.

– Замолчи, дитя, – испуганно прошептала женщина рядом. – Не гневи Аллаха.

Но Марйам не замолчала. Она смотрела на равнодушное чёрное небо Багдада и давала себе клятву. «Я вернусь. Не как дочь визиря, которую можно унизить. А как та, перед кем склонятся даже цари. Я стану музыкой. А музыку нельзя обезглавить. Музыку нельзя заковать в цепи».

Повозка скрылась в лабиринте узких улочек, увозя пленниц в неизвестность. Ночь поглотила маленькую дочь Джафара, чтобы через годы вернуть миру великую Ариб – женщину, которая будет править сердцами мужчин одной лишь песней.

Но это будет потом. А пока… пока колеса телеги стучали по камням мостовой, отсчитывая первые мгновения её новой жизни. Жизни рабыни.

Глава 2. Тень, что длиннее жизни

Ночь над Багдадом сгустилась, став плотной и душной, словно небосвод, узнав о страшном деянии в доме визиря, в трауре накинул на звёзды чёрное покрывало. Город спал, не ведая, что его золотой век только что дал трещину.

По пустым улицам, разрезая тьму, двигался всадник.

Масрур аль-Кабир. Великий Евнух. Тень Халифа.

Копыта его вороного жеребца были обмотаны толстым слоем войлока. Стук о мостовую выходил глухим, болезненным, напоминающим неровное биение угасающего сердца: тук… тук… тук…

Позади, соблюдая почтительную дистанцию, безмолвными призраками скользили «чёрные мамлюки» – личная гвардия, преданная лишь своему командиру. Они не задавали вопросов. Они были продолжением его воли.

Сам же Масрур ехал с прямой спиной, глядя невидящим взором вперёд, туда, где чернели громады дворцовых стен. В груди у него было пусто. Говорят, палачи черствеют душой, но Масрур давно перестал считать себя человеком в том смысле, который воспевают поэты.

Он был инструментом.

Изысканным клинком из дамасской стали. А разве клинок спрашивает, чью плоть он рассекает? Разве сталь плачет?

Однако сегодня… сегодня этот меч ощущал невыносимую, свинцовую тяжесть.

Масрур опустил взгляд на свои широкие ладони, сжимающие кожаные поводья. В лунном свете кожа отливала бронзой. Она была чиста. Он совершил омовение розовой водой ещё во дворе Джафара, сразу после того, как свершилось непоправимое.

Но палачу казалось, что подушечки пальцев всё ещё липкие. Ему чудился запах железа и горячей жизни.

Это была память о Бармакидах.

О людях, с которыми он десятилетиями преломлял хлеб, слушал чарующие мелодии уда и смеялся над тонкими шутками. А теперь…

– Господин, – тихий голос одного из стражников нарушил гнетущую тишину. Всадник поравнялся с ним, но не смел поднять глаз. – Мы везём груз в подвалы? Или сразу в покои?

Масрур не повернул головы. Кадык на его мощной шее дёрнулся. Он прекрасно знал, о каком «грузе» идёт речь. Кожаный мешок, притороченный к седлу одного из мамлюков, казался тяжелее горы.

В нём покоилось то, что осталось от величия, гениального ума и легендарной щедрости Джафара.

– Прямо к Повелителю, – голос Великого Евнуха прозвучал сухо, словно скрежет камня о камень. – Он не сомкнёт глаз, пока не увидит подтверждения.

Кавалькада въехала в Золотые Ворота дворцового комплекса.

Стражники, едва завидев высокую фигуру в развевающемся чёрном плаще, мгновенно вжались в стены, стараясь слиться с камнем. В их расширенных зрачках читался животный, первобытный ужас.

И это было правильно.

Страх – единственный клей, способный удержать империю от распада, когда любовь и верность уже мертвы.

Дворец Халифа Харуна ар-Рашида, обычно наполненный звонким смехом наложниц, спорами мудрецов и переливами музыки, сегодня напоминал гробницу древнего фараона. Тишина здесь стояла такая, что каждый шаг Масрура по бесконечным коридорам отдавался гулким эхом, похожим на удары молота.

Ни души. Ни звука. Только холодный мрамор и пляшущие тени от факелов.

Он шёл к Личным Покоям Неспящего.

У резных дверей, инкрустированных перламутром, застыли два исполинских нубийца с алебардами. Они расступились перед Масруром ещё до того, как он приблизился. Даже если бы он пришёл с обнажённым кинжалом, они не посмели бы преградить ему путь.

Двери бесшумно распахнулись.

Халиф не спал.

Харун ар-Рашид, Повелитель правоверных, владыка земель от Инда до Атлантики, сидел прямо на холодном полу, игнорируя расшитые золотом подушки и диваны. В комнате царил могильный холод, несмотря на летний зной снаружи.

Перед правителем стояла шахматная доска из слоновой кости и эбенового дерева.

Халиф был одет не в парадные шелка, а в простой белый халат, делавший его похожим на призрака или безумного отшельника.

Масрур вошёл, и тяжёлая дверь за его спиной закрылась, отрезав мир живых от мира скорби. Он опустился на колени, коснувшись лбом ледяных плит.

– Повелитель…

Харун не обернулся. Его рука, унизанная тяжёлыми перстнями, зависла над шахматной фигурой. Пальцы, обычно твёрдо держащие скипетр, мелко дрожали.

– Ты сделал это, Масрур? – вопрос прозвучал так тихо, что его можно было принять за шелест ветра в сухих листьях.

В этом голосе больше не было властности. Только бездонная, черная тоска.

– Твоя воля исполнена, о Амир аль-муминин, – произнёс палач, не поднимая головы. – Род Бармакидов низвергнут. Имущество описано. Слуги взяты под стражу. Джафар…

Масрур сделал паузу. Слова застревали в горле, словно осколки стекла.

– Джафар больше никогда не отбросит тень на твой трон.

Халиф медленно, словно сломанная кукла, повернул голову. За одну эту ночь его лицо осунулось на десять лет. Глаза воспалились, под ними залегли глубокие тёмные круги, а губы были искусаны в кровь.

– Где он? – хрипло спросил Харун.

– Здесь, Повелитель. Со мной.

– Покажи.

Масрур поднялся. Движения его были чёткими, механическими. Он вышел в коридор и вернулся с тем самым кожаным мешком. Бережно, с почти религиозным трепетом, он положил его на серебряный поднос у ног Халифа и потянул за шнурок.

В неверном свете свечей лицо Джафара казалось спокойным, почти безмятежным. Смерть стёрла с него тревогу последних месяцев, оставив лишь ту лёгкую, ироничную полуулыбку, с которой визирь обычно встречал друзей за чашей вина.

Харун ар-Рашид смотрел.

Смотрел на своего лучшего друга. На молочного брата. На человека, которого любил больше, чем своих жён, сыновей и саму власть.

Минута тянулась, как час. Тишина в комнате звенела натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть.

И вдруг Халиф закричал.

Это был не крик гнева. Это был вой. Жуткий, нечеловеческий вой раненого зверя, попавшего в капкан и осознавшего, что выхода нет.

Харун упал на колени перед подносом, обхватив голову руками, и начал раскачиваться из стороны в сторону.

– Джафар! О, мой брат! – рыдал повелитель полумира, и слёзы текли по его бороде. – Кто сотворил это с тобой?! Кто посмел отнять у меня мою душу?! Кто вырвал моё сердце?!

Масрур стоял неподвижно, как изваяние из чёрного базальта. Он знал эти приступы. Он понимал, что Халиф, лично отдавший приказ о казни, теперь будет оплакивать друга искренне и безутешно.

Такова извращённая природа абсолютной власти: убивать то, что любишь, чтобы сохранить то, чем владеешь.

– Это ты!

Харун резко поднял голову. Его глаза, полные слёз, сверкнули безумием. Он ткнул дрожащим пальцем в сторону своего верного слуги.

– Ты убил его! Ты, проклятый мясник! Как у тебя поднялась рука?! Как ты посмел коснуться его?!

– Я лишь меч в твоей деснице, Повелитель, – спокойно, без тени страха ответил Масрур.

Он не боялся смерти. Смерть была его ремеслом, его давней знакомой. Он знал: сегодня Халиф не убьёт его. Ему нужен свидетель его горя. Нужен кто-то, на кого можно выплеснуть яд собственной вины.

– Уходи! – взвизгнул Харун, схватив с доски шахматную фигуру и швырнув её в палача.

Белый ферзь ударился о нагрудник Масрура и покатился по мрамору с сухим, костяным стуком.

– Вон отсюда! Убери это! Унеси его! Выставь голову на мосту, как я приказал… Пусть все видят… Пусть все трепещут…

Халиф рухнул лицом в подушки, его плечи содрогались от рыданий, переходящих в хрип.

Масрур молча поклонился, аккуратно завязал мешок, скрывая лицо бывшего визиря, и вышел прочь.

В коридоре он прислонился спиной к прохладной стене и закрыл глаза. Сердце всё ещё стучало ровно, но в животе образовался ледяной комок, который не мог растопить никакой жар Багдада.

К нему бесшумно подошёл помощник, молодой евнух по имени Ясир, прижимавший к груди свитки с описью.

– Господин, – Ясир говорил едва слышным шёпотом, боясь нарушить траурную атмосферу. – Мы закончили во дворце Джафара. Золото, самоцветы, скакуны… Всё учтено и опечатано. Женщины отправлены на невольничий рынок. Дети…

– Что дети? – резко спросил Масрур, распахивая глаза. В них мелькнул опасный огонёк.

Перед его внутренним взором внезапно, ярко и чётко, всплыло лицо той девчонки. Дочери Джафара.

Она не билась в истерике, не выла и не молила о пощаде, хватаясь за полы его плаща, как остальные наложницы и родственницы. Нет. Она стояла посреди хаоса, вцепившись маленькой ручкой в какой-то дешёвый медальон, и смотрела на него.

В её тёмных глазах не было детского страха. В них читалось ледяное, совсем взрослое обещание.

«У неё взгляд отца, – подумал тогда Масрур. – И гордость матери. Опасная смесь. Горючая».

– Детей тоже отправили с рабами, – поспешно отрапортовал Ясир, испугавшись взгляда начальника.– Мальчиков в школу евнухов или на продажу в дальние провинции, девочек в гаремы или на утеху черни. Род прерван, господин. Никто из них больше не поднимет головы.

– Ты уверен? – Масрур сделал шаг ближе, всмотревшись в темноту коридора. – Змеёныш может вырасти в дракона, если оставить его в живых.

– Они всего лишь дети, господин. Лишённые имени, дома, выброшенные в грязь. Что они могут сделать против мощи Халифата? Через год они забудут, кем были, и будут целовать ноги новым хозяевам за корку чёрствого хлеба.

Масрур медленно кивнул, но тревога, поселившаяся в душе, не уходила. Он был человеком, который выживал при дворе тридцать лет благодаря звериному чутью.

И сейчас этот инстинкт, тот самый, что заставлял шерсть на загривке вставать дыбом за секунду до удара в спину, настойчиво шептал: ошибка.

Надо было решить это там. Надо было оборвать нить жизни той девчонки с глазами-омутами прямо в разграбленном зале.

– Проследи, куда продадут дочь Джафара, – внезапно приказал он, отталкиваясь от стены.

Ясир удивлённо моргнул, переминаясь с ноги на ногу.

– Дочь? Но их там были десятки, господин… Какую именно? Вы знаете её имя?

Масрур встревожился. Он не спросил её имени. Для него в тот момент они были лишь безымянной массой обречённых.

– Ту, что посмела смотреть мне в глаза, – медленно, чеканя каждое слово, произнёс Великий Евнух. – Ту, у которой на тонкой шее остался красный след от моей хватки. Найди её. Не возвращай, не трогай пока… Просто знай, где она. Я хочу знать, в чью землю упадёт это семя.

– Слушаюсь, господин.

Масрур развернулся и пошёл прочь по длинной галерее, в конце которой уже брезжил серый, безрадостный рассвет. Новый день вставал над Багдадом.

День без Бармакидов.

Масрур шёл, и факелы на стенах колебались от его стремительного движения, отбрасывая на пол причудливые, ломаные тени.

Но у самого Масрура тени не было.

Люди шептались по углам, что он продал её шайтану в обмен на то, чтобы никогда не чувствовать мук совести. Чтобы спать спокойно, когда руки по локоть в чужой беде.

Он вышел на широкую террасу, нависающую над водами Тигра. Внизу, на главном мосту, его люди уже деловито устанавливали высокие шесты.

Скоро первые лучи осветят голову того, кто ещё вчера правил половиной мира.

– Всё проходит, – прошептал Масрур в пустоту, глядя на мутные воды реки. – И величие, и дружба, и клятвы в вечной верности. Остаётся только страх.

Но где-то на периферии сознания, назойливой занозой, застряла картина: маленькая фигурка в повозке работорговца, неестественно прямая спина и взгляд. Взгляд, обещающий не смерть, а возвращение.

«Музыку нельзя обезглавить», – почудилось ему в шуме речной воды.

Масрур тряхнул головой, прогоняя наваждение. Это просто усталость бессонной ночи.

Это просто девчонка. Рабыня. Пыль под ногами истории.

Он не знал, что эта «пыль» однажды заставит его, несгибаемого и жестокого Масрура, испытать чувство, которое он считал невозможным для себя.

Уважение.

А пока телеги скрипели немазаными колёсами, увозя живой товар на невольничий рынок, и великий Багдад просыпался, ещё не зная, что, уничтожив Бармакидов, Халиф собственноручно занёс кинжал над будущим своей династии.

История маленькой Ариб только начиналась. И начиналась она не с песни, а с клятвы мести, прошептанной пересохшими детскими губами.

Глава 3. Цена жемчужины

Солнце над Багдадом взошло не как светило, дарующее жизнь, а как раскалённый медный щит палача. В то утро оно не ведало милосердия.

Небесному огню было всё равно, чьи дворцы освещать – ныне здравствующих владык или поверженных, мёртвых визирей. Его безжалостные лучи одинаково падали на сияющие золотом купола мечетей и на грязные, истоптанные тысячами ног камни Сук-аль-Ракик, Великого рынка рабов.

Для маленькой Марйам необъятный мир сузился до размеров этой пыльной площади, стиснутой высокими глинобитными стенами.

Здесь не пахло жасмином и розовой водой, как в прохладных садах её раннего детства. Воздух здесь был густым и липким, пропитанным едким запахом страха. Он был кислым, словно скисшее молоко в забытом кувшине, и горьким, как старый, въевшийся в одежду пот.

К этому смраду примешивались ароматы верблюжьего навоза и дешёвых благовоний – ими торговцы тщетно пытались заглушить дух немытых тел. А рядом, словно в насмешку, ветер доносил запах пряной жареной баранины из соседних лавок. Кощунственный аромат сытной еды там, где продавали людские души.

Марйам сидела, поджав ноги, в тени хлипкого навеса, сплетённого из сухих пальмовых листьев.

Её дорогое шёлковое платье, ещё вчера достойное принцессы, превратилось в жалкую тряпку, покрытую дорожной пылью и пятнами копоти. Ткань порвал грубый стражник, когда тащил её из отцовского дома. Но даже сквозь грязь проступала тончайшая вышивка, затейливые золотые нити теперь казались жестокой насмешкой судьбы.

Вокруг неё жались другие.