Прекрасная Ариб

Женщины, потерявшие мужей в одну страшную ночь. Юные служанки, чьи прекрасные глаза опухли от бесконечных слёз. Мальчики, испуганно озирающиеся по сторонам, словно затравленные зверьки.

Все они – «наследство Бармакидов». Осколки разбитого величия некогда могущественного рода.

Марйам не плакала. Слёз больше не осталось. Источник высох.

Внутри неё, там, где раньше трепетно билось детское сердце, теперь лежал холодный, тяжёлый булыжник. Девочка машинально касалась тонкой шеи, где саднила царапина от сорванного мародёром медальона. Это была её единственная ниточка, связывающая с прошлым. Жгучая боль напоминала:

«Ты жива. Ты помнишь. Ты дочь Джафара».

К их навесу подошёл торговец живым товаром – грузный сириец с бельмом на левом глазу. Его редкая борода лоснилась от жира, в ней застряли крошки утренней лепёшки. Звали его Абу-Сахр, «Отец Камня», и это прозвище подходило его душе как нельзя лучше.

Он прохаживался между рядами пленников, бесцеремонно тыкая их бамбуковой тростью, словно выбирал дыни на базаре.

– Встать! – рявкнул торговец, больно ударив тростью по ноге рыдающую женщину.– Вытри мокроту, глупая! Никто не купит корову, которая только и делает, что мычит. Улыбайся! Покажи покупателям, что у тебя ещё есть зубы!

Несчастные женщины покорно поднимались, вытирая лица грязными подолами. Марйам встала последней.

Она не ссутулилась и не опустила головы – неожиданно для всех, держала спину прямо, словно стояла на приёме у халифа. Её хрупкая фигурка натянулась, как струна уда.

Взгляд маленькой пленницы был устремлён не на мерзкого торговца, а сквозь него туда, где над глиняными стенами рынка в мареве жары дрожали верхушки минаретов.

Абу-Сахр остановился перед ней. Прищурил здоровый глаз, оценивая лот.

– А, дочь визиря… – протянул он с кривой ухмылкой, обнажив гнилые пеньки зубов. – Масрур говорил, ты с характером. Ну-ну. Характер – это хорошо, пока он не мешает работе и покорности.

Он протянул липкую руку и грубо схватил её за подбородок, поворачивая личико к безжалостному солнцу. Его пальцы пахли луком и старыми, захватанными монетами.

– Кожа белая, нежная, – бормотал он себе под нос, словно мясник, оценивающий тушу. – Кости тонкие. Слишком тощая, одни глаза остались. Но порода видна…

Марйам не отстранилась. Она даже не моргнула.

Девочка позволила ему осматривать себя как вещь, но её дух в этот момент был далеко. В своём воображении она стала мраморной статуей в саду отца. Мрамор не чувствует прикосновений грязных рук. Мрамор холоден, твёрд и вечен.

– Открой рот, – приказал торговец.

Она плотно сжала губы.

– Открой рот, я сказал! – он сжал её челюсть сильнее, почти до хруста.

Марйам, превозмогая боль, разжала зубы.

– Хорошо, – хмыкнул Абу-Сахр, заглядывая внутрь. – Зубы ровные, здоровые, как жемчужины. Голос, говорят, у тебя есть? Спой что-нибудь.

Марйам молчала.

– Пой! – Тростниковая палка со свистом рассекла горячий воздух и ожгла её плечо.

Удар был не сильным, но обидным, как звонкая пощёчина. Однако дочь Джафара даже не вздрогнула. Она медленно подняла глаза и посмотрела торговцу прямо в зрачки.

В этом детском взгляде было столько ледяного, взрослого презрения, что Абу-Сахр, повидавший на своём веку тысячи рабов и сотни сломанных судеб, на миг растерялся. Он ожидал крика, мольбы, детского плача. Но молчание этой шестилетней девочки пугало больше, чем проклятия старой колдуньи.

– Ладно, – сплюнул он на сухую землю, скрывая замешательство.– Не хочешь петь, будешь молчать. Немая кукла тоже чего-то стоит. На кухне горло драть не нужно, там нужны руки.

Начался торг.

Шум рынка нарастал, превращаясь в гул океана перед страшным штормом. Крики зазывал, звон динаров и дирхамов, ржание коней, яростные споры покупателей – всё слилось в единую, оглушающую симфонию человеческой алчности.

Людей выводили на деревянный помост по одному. Срывали с них накидки, показывая товар лицом, поворачивали во все стороны. Толпа внизу обсуждала мышцы мужчин, бёдра женщин, выносливость детей, словно речь шла о скоте.

Марйам видела, как продали её старую няню, которая ещё вчера пела ей колыбельные и укрывала от ночной прохлады. Её купил за гроши сутулый кожевник, ему нужна была дешёвая сила для вымачивания шкур в едком растворе. Няня уходила, сгорбившись, не смея поднять глаз на свою маленькую госпожу, чтобы не выдать её своим горем.

Настала очередь Марйам.

Абу-Сахр вытолкнул её на помост. Солнце ударило в глаза, ослепив на мгновение. Толпа внизу казалась морем разноцветных тюрбанов и халатов. Сотни хищных глаз устремились на одинокую фигурку.

В этих глазах не было сочувствия. Только расчёт.

– Лот особый! – заорал зазывала, чей голос был скрипучим, как несмазанная телега. – Цветок из райского сада, который вчера срубили! Нежная, как персик! Крови самой благородной, хоть и опальной! Кто даст стартовую цену?

– Десять динаров! – крикнул кто-то из задних рядов.

– Она тощая, как щепка! – захохотал другой. – В ней и мяса-то нет, помрёт через неделю! Пять динаров!

– Двенадцать! Я возьму её для своей жены, пусть веером машет!

Марйам стояла неподвижно. Ей казалось, что с неё живьём сорвали кожу. Каждый липкий взгляд касался её тела, пачкал душу. Ей хотелось закрыться руками, сжаться в комок, убежать, исчезнуть. Но она помнила свою клятву.

«Я дочь Джафара из рода Бармакидов. Я не доставлю им удовольствия видеть мой страх».

Она нашла точку поверх голов толпы, золотой полумесяц на шпиле далёкой мечети, и смотрела только на него. Пусть они торгуются за её тело. Её душа сейчас парила там, высоко, вместе с вольными птицами.

В первом ряду стоял толстый купец в дорогом парчовом халате, который едва сходился на его необъятном животе. Он пожирал девочку маслеными глазками, облизывая пухлые, влажные губы.

– Пятнадцать динаров! – крикнул он, звеня тугим кошельком. – Выращу из неё наложницу. Лет через пять она окупится сторицей. Будет услаждать мой взор!

Марйам почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Быть игрушкой этого человека? Терпеть его прикосновения? Лучше смерть. Лучше броситься с городской стены вниз головой.

– Двадцать динаров, – раздался спокойный, тихий голос.

Он перекрыл базарный гам не силой звука, а невероятной властностью тона. Так говорят те, кого привыкли слушать беспрекословно.

Толпа инстинктивно расступилась.

К помосту подошёл высокий мужчина. Он был одет скромно, но опытный глаз сразу заметил бы, что ткань его плаща – из самой дорогой шерсти, а на пальце, державшем посох из чёрного дерева, блестел перстень с печаткой управляющего.

Его лицо было умным, усталым и внимательным. Тёмные глаза смотрели не на тело девочки, а прямо ей в душу.

Это был аль-Амин ибн Мухаммад, доверенный слуга из дворца наместника. Человек, который искал на этом грязном рынке не рабочую скотину, а жемчужины для ожерелья Халифата.

– Двадцать пять! – взвизгнул толстый купец, недовольный появлением соперника. Его лицо пошло красными пятнами. – Я видел её первым!

– Тридцать, – равнодушно произнёс незнакомец, даже не взглянув на толстяка.

– Тридцать пять! Ты разоришься, старик! – брызгал слюной купец. – За эти деньги можно купить двух крепких нубийцев! Ты безумен!

– Пятьдесят динаров, – сказал мужчина с посохом, и в голосе его прозвучала точка.

Толпа ахнула. По рядам пробежал шёпот. Пятьдесят золотых динаров за маленькую девочку? Это было целое состояние. За эти деньги можно было купить хороший дом на окраине Багдада или табун чистокровных лошадей.

Толстый купец поперхнулся своей алчностью, сплюнул под ноги и махнул рукой.

– Забирай! Безумец. Она того не стоит. Сдохнет к вечеру от тоски.

Абу-Сахр, не веря своему счастью, засуетился, низко кланяясь щедрому покупателю.

– Продано! Продано почтенному господину! Великая сделка! Аллах свидетель, вы не пожалеете!

Мужчина поднялся на помост. Он подошёл к Марйам и, к изумлению толпы, встал перед ней на одно колено, чтобы их глаза оказались на одной высоте.

Впервые за этот бесконечный, кошмарный день на неё смотрели не как на товар, не как на кусок мяса, а как на человека.

– Как тебя зовут, дитя? – спросил он тихо.

Марйам молчала. Имя «Марйам» принадлежало избалованной дочери всесильного визиря. Дочь визиря умерла вчера ночью, когда солдаты ворвались в их дом. А у этой рабыни на помосте имени не было.

– Молчишь? – он не рассердился, а лишь еле уловимо улыбнулся уголками глаз, вокруг которых залегли морщинки мудрости. – Это хорошо. Молчание – золото, которого так мало на этом крикливом базаре.

Он протянул руку, но не схватил её, а раскрыл ладонь, приглашая.

– Пойдём со мной. Я не покупаю тебя для кухни или утех. Я вижу в тебе искру, девочка. А искру нужно беречь от ветра, чтобы она стала пламенем, способным осветить мир.

Марйам посмотрела на его ладонь. Линия жизни на ней была длинной и чёткой. Она колебалась всего секунду.

Потом медленно, очень осторожно вложила свою маленькую ледяную ручку в его тёплую, надёжную ладонь.

– Как мне называть тебя? – спросил он снова, когда они спускались с помоста, оставляя позади жадные взгляды и радостные вопли торговца.

Она остановилась. Посмотрела на серую пыль под ногами, на свои босые, сбитые в кровь ступни. Потом подняла взгляд на своего нового покровителя. В её глазах зажёгся новый огонь, холодный и решительный.

– Ариб, – произнесла она впервые. Голос её был хриплым от жажды, но твёрдым, как сталь дамасского клинка.

– Ариб? – удивился он, приподняв бровь. – «Умная»? «Сметливая»? Странное имя для ребёнка.

– Марйам умерла, – ответила она, и в голосе её не дрогнула ни одна нота. – Ариб будет жить. И Ариб запомнит всё.

Мужчина посмотрел на неё с глубоким уважением.

– Да будет так, Ариб. Я отвезу тебя туда, где твой ум и твой голос будут цениться дороже золота и каменьев. Но помни: путь к вершине лежит через боль и труд. Ты готова?

Она молча кивнула.

Они шли к выходу с рынка.

Маленькая Ариб ни разу не оглянулась. Она шла спиной к солнцу, и её тень, длинная и тёмная, бежала впереди неё, словно указывая дорогу в неизвестное будущее.

Тяжёлые кованые ворота рынка захлопнулись за ними с глухим гулом, отсекая шум толпы и смрад неволи. Наступила тишина.

В этой тишине закончилось детство.

Она была продана за пятьдесят динаров. Но в тот момент, когда тяжёлые монеты перешли из рук в руки, она знала: однажды она будет стоить больше, чем вся казна Халифата.

Потому что жемчужину можно купить, но тот внутренний свет, который она излучает, купить нельзя – им можно только восхищаться.

И только когда они сели в крытую повозку, и плотные бархатные занавеси скрыли от неё жестокий город, Ариб позволила себе слабость.

Одна-единственная слеза выкатилась из глаза. Она медленно скатилась по щеке, смывая грязь и копоть, и упала на ладонь. Прозрачная, как роса, и солёная, как море.

Ариб сжала кулак, раздавливая эту влагу.

«Это последняя», – пообещала она себе, глядя в полумрак повозки. – «Больше я не плачу. Теперь плакать будут они. Все они».

Повозка мягко качнулась и покатилась прочь от проклятого Сук-аль-Ракик. Колёса стучали по мостовой, отсчитывая мгновения новой жизни, увозя маленькую рабыню навстречу её великой и страшной судьбе, о которой вскоре будут слагать легенды.

Глава 4. Бремя принца

Ветер в Хорасане не пел, как в изнеженном Багдаде. Он рыдал.

Здесь, на самых восточных окраинах Халифата, в древнем, как само время, городе Мерве, ночь пахла не жасмином и нагретыми за день мраморными ступенями. Она несла запах холодной пыли, горькой полыни и старого, рассыпающегося пергамента. Это был аромат вечности – сухой, безжалостный и честный.

Абдуллах аль-Мамун, второй сын Повелителя правоверных Харуна ар-Рашида, стоял на высокой террасе губернаторского дворца, вцепившись пальцами в каменные перила.

Ему едва исполнилось семнадцать, но юность уже покинула это лицо. В уголках миндалевидных глаз залегли тонкие тени – печати ранней мудрости и той тревоги, что не дает спать праведникам. Он кутался в тяжёлый халат, подбитый лисьим мехом, пытаясь согреться, но озноб шёл не от ветра.

Этот холод жил внутри. Там, где должна быть отцовская любовь.

Внизу, в тёмном провале внутреннего двора, глухо перекликались караульные. При свете факелов хищно поблёскивали наконечники копий. Мерв был не дворцом наслаждений. Это была крепость, военная ставка, край обитаемой земли.

Как же невыносимо далеко это было от «Города Мира» – Багдада, с его журчащими фонтанами, благоухающими садами и поэтами, чьи речи слаще шербета! Но Абдуллах, сын персидской невольницы, научился любить эту суровость.

Здесь, среди свирепых песков, мысли становились яснее, а ложь – очевиднее. Здесь нельзя было спрятаться за шёлковыми занавесями.

Юноша резко развернулся и шагнул обратно в комнату.

Покои наместника меньше всего напоминали спальню особы царской крови. Скорее – келью одержимого учёного или приют отшельника. Вместо мягких пуфов и драгоценных ковров, в которые проваливается нога, здесь царили книги.

Свитки громоздились шаткими башнями на столах, змеились по полу, занимали все ниши в стенах, вытесняя собой роскошь. Греческие трактаты, переведённые терпеливыми сирийскими монахами, персидские хроники падишахов, индийские карты звёздного неба…

Это были его единственные верные друзья. Они не умели льстить, не прятали кинжал в рукаве и не требовали золота за свою мудрость.

Абдуллах подошёл к массивному дубовому столу и кончиками пальцев коснулся раскрытого манускрипта. Пергамент был шершавым и тёплым.

– «Счастье есть деятельность души в полноте добродетели», – прочел он вслух строки из «Никомаховой этики».

Слова Аристотеля повисли в тишине, и губы принца тронула горькая усмешка. Счастье? Разве царям дозволено знать, каково оно на вкус? В их кубках обычно лишь вино, смешанное с ядом подозрения.

Тяжёлая дверь скрипнула, нарушив его уединение.

В комнату бесшумно скользнул Фадл ибн Сахль – его наставник, его визирь, его тень. Человек с хищным, словно ястребиный клюв, носом и глазами, которые, казалось, видели судьбу на три хода вперёд.

Он был персом, потомком жрецов огня, принявшим ислам, и в Багдаде его ненавидели за острый ум так же сильно, как уважали за лисью хитрость.

– Ты снова ведешь беседы с тенями, мой господин? – тихо произнёс Фадл, ставя на стол серебряный поднос. От глиняной чаши поднимался пар, пахнущий чабрецом и мятой.

– Звёзды уже повернули к западу, Фадл. Телу нужен покой.

– Сон бежит от меня, как вода сквозь пальцы. – Абдуллах не притронулся к питью. Он снова подошёл к окну, вглядываясь в непроглядную черноту. – Я закрываю глаза и вижу багровый туман.

– Кровь Джафара Бармакида? – прямо, без обиняков спросил наставник.

Он никогда не боялся называть вещи своими именами. В этом была его сила.

Принц вздрогнул, словно от удара хлыстом. Страшная весть о падении могущественного рода Бармакидов долетела до Хорасана с загнанным гонцом всего три дня назад, но в ушах всё ещё стоял звон погребального колокола.

Джафар… Джафар ибн Яхья был не просто великим визирем. Он был другом. Он был наставником самого Абдуллаха, когда тот был всего лишь испуганным ребенком во дворце. Именно Джафар учил маленького принца правильно держать калам, именно он подарил ему первую медную астролябию, показывая путь к звёздам.

Он был тем щитом, что закрывал Абдуллаха, сына наложницы, от ядовитых насмешек надменной арабской знати.

– Отец уничтожил его, – голос юноши звучал глухо, словно из подземелья. – Повелитель правоверных отнял жизнь у своего молочного брата, у своего лучшего друга. У того, кто сделал его правление великим, кто держал империю на своих плечах! Если Харун ар-Рашид способен на такое… что ждет меня?

Фадл сделал шаг ближе. В неверном свете свечей его лицо казалось высеченным из камня.

– Тебя ждёт судьба, мой повелитель. Твой отец сейчас болен. Не телом, но духом. Он видит измену в каждой тени, предательство в каждом шёпоте. Он сокрушил Бармакидов не за вину, а за силу. Они стали слишком могущественны. Но ты… ты – не визирь. Ты – наследник.

– Я ВТОРОЙ наследник! – быстро обернулся Абдуллах, и халат метнулся за ним, как крыло раненой птицы.

В глазах принца вспыхнул яростный огонь – тот самый, что сжигал города.

– Первый – аль-Амин! Мой «драгоценный» брат. Сын чистокровной арабки Зубайды, принцессы из рода Хашимитов! Багдад боготворит его. Гвардия целует следы его коня. Поэты воспевают его красоту, словно он юсуф из Корана. А я? Я – сын рабыни-персиянки Мариды. «Сын служанки» – вот что они шепчут мне в спину, когда думают, что я не слышу!

Он начал мерить шагами комнату, в бешенстве пиная лежащие на полу свитки.

– Отец разделил империю, как разрезают яблоко. Амину – сияющий Багдад, казну и власть. Мне – этот дикий восток, Хорасан и вечную войну с тюрками на границах. Это не наследство, Фадл! Это ссылка. Почётное изгнание, чтобы я не мешал его любимчику играть в великого халифа!

Визирь спокойно наблюдал за этой вспышкой, не перебивая. Лишь когда принц умолк, тяжело дыша, перс заговорил.

– Ты смотришь глазами обиженного мальчика, Абдуллах. А должен смотреть глазами Государя.

Фадл решительным жестом смахнул со стола бумаги и развернул большую карту. Пергамент зашуршал.

– Подойди. Посмотри сюда. Да, у Амина Багдад. У него золото, шелка, гаремы с тысячами красавиц и сладкая лесть придворных лизоблюдов. Он – павлин, распустивший хвост в золотой клетке. Но у тебя… у тебя Хорасан. У тебя – железо.

Визирь ткнул сухим пальцем в карту, туда, где были обозначены горные крепости.

– У тебя люди, которые привыкли смотреть смерти в лицо каждое утро, а не любоваться собой в зеркале. Здесь куют мечи, а не слагают оды. – Фадл поднял палец, указывая в потолок, и голос его зазвенел сталью.– Амин получит трон, это верно. Но он не удержит его. Он слаб, избалован и капризен. Он любит удовольствия больше, чем долг перед Аллахом. А ты… ты любишь Истину. И ты сын своей матери.

При упоминании матери лицо Абдуллаха смягчилось.

Марида. Он знал её лишь по рассказам старых служанок. Тихая, нежная женщина с грустными глазами лани. Она ушла к праотцам в муках, даря ему жизнь. Он никогда не знал её тепла, не засыпал под её колыбельную, но чувствовал её горячую кровь в своих жилах. Кровь древних персидских царей, ставших рабами, но не потерявших величия.

– Персия за тобой, мой господин, – продолжал шептать визирь, словно змей-искуситель. – Весь Восток видит в тебе надежду на возрождение былой славы.

Абдуллах бессильно опустился в кресло, закрыв лицо руками.

– Я не хочу войны с братом, Фадл. Клянусь, не хочу. Я помню, как мы играли в дворцовом саду, когда были детьми. Амин смеялся, когда я падал, это правда. Но он всегда, слышишь, всегда подавал мне руку, чтобы помочь встать.

– Тот мальчик Амин умер, – безжалостно отрезал наставник. – Теперь есть Халиф аль-Амин. И вокруг него уже вьются шакалы, которые день и ночь нашёптывают ему: «Твой брат опасен. Твой брат слишком умен. Он читает книги, пока ты пьешь вино. Убей его, пока он не забрал твой трон».

– Почему знание приносит столько печали? – прошептал Абдуллах. – Я хотел бы быть простым переписчиком книг. Сидеть в тихой библиотеке, дышать книжной пылью, переводить Платона… Зачем Всевышний возложил на мои плечи эту ношу – быть принцем?

В этот момент за окном раздался протяжный, тоскливый звук боевой трубы. Смена ночного караула. Звук этот был похож на плач огромного, раненого зверя, эхом отразившийся от стен цитадели.

Абдуллах поднял голову. В его взгляде что-то изменилось. Детская обида, еще минуту назад терзавшая душу, уступила место холодной, взрослой решимости. Словно внутри него захлопнулась тяжелая книга прошлого.

– Джафар мертв, – произнес он твердо. – Моего учителя больше нет. Мой отец стал заложником своего страха. Мой брат станет марионеткой в руках льстецов.

Он встал и медленно подошёл к столу, где лежал Аристотель. С почти благоговейным трепетом он закрыл книгу. Тяжелый переплет глухо ударил о дерево.

– Хватит читать о добродетели, – сказал он, и голос его окреп. – Пришло время защищать её мечом. Фадл!

– Я слушаю.

– Готовь указ. Мы не отправим в Багдад налоги за этот год. Ни единого дирхема. Ни единого зёрнышка.

Визирь слегка улыбнулся. Это была улыбка победы, которую он ждал годами.

– Это открытый бунт, мой господин. Халиф будет в ярости. Амин потребует твоей головы на блюде.

– ПУСТЬ ТРЕБУЮТ! – Голос Абдуллаха заполнил комнату, в нем зазвенела та самая хорасанская сталь. – Пусть приходят и возьмут, если у них хватит духа проливать братскую кровь. Я больше не буду «сыном рабыни». Я буду тем, кто вернет этому миру разум. Если Багдад добровольно погрузился во тьму невежества и порока, тогда, Солнце должно взойти здесь, на Востоке.

Он подошёл к окну и резким движением распахнул тяжёлые ставни. Ледяной ветер ворвался в комнату, заставив пламя свечей метаться, как испуганные души грешников. Но принц даже не поёжился.

– Знаешь, Фадл… – задумчиво сказал он, глядя на россыпь звёзд, сияющих над пустыней. – Мне кажется, где-то сейчас есть душа, такая же одинокая, как моя. Кто-то, кого тоже лишили дома, кого пытались сломать, превратить в вещь, в игрушку для утех.

– О ком ты, мой господин? О какой-то женщине?

– Не знаю… Просто предчувствие. Странное чувство, будто я не один в этой темноте. Будто кто-то зовёт меня.

Абдуллах не знал и не мог знать, что в этот самый миг, в сотнях лиг от холодного Мерва, по каменистой дороге тряслась бедная повозка. В ней, сжав маленькие кулачки до белизны, сидела девочка. У неё не было ничего, кроме гордости и таланта. Она ехала прочь от невольничьего рынка, прочь от прошлого.

Её звали Ариб.

Он не знал её имени. Он никогда не видел её лица.

Но невидимая нить судьбы, та самая, что прочнее китайского шёлка и острее дамасской стали, уже протянулась между ними через пустыни, годы и испытания.

Нить, которая однажды свяжет Повелителя Мира и его самую непокорную, самую талантливую рабыню.

Принц отвернулся от окна, оставив звёзды свидетелями своей клятвы.

– Убери книги со стола, визирь, – приказал он тоном, не терпящим возражений. – И принеси карты. Мне нужны подробные карты укреплений Багдада.

– Слушаюсь, о аль-Мамун, – низко поклонился Фадл, впервые назвав его не по имени, а по тронному титулу, который юноша выбрал себе сам.

Аль-Мамун. Тот, кому доверяют.

Ночь продолжалась, укрывая землю своим бархатным плащом. Ветер всё так же выл над зубцами мервской цитадели, но теперь в этом вое слышалась не тоска, а грозная, нарастающая угроза.

В далёком Багдаде стареющий Халиф Харун ар-Рашид в безумии оплакивал потерю друга, которого сам же обрёк на гибель. На пыльных дорогах империи скрипели колёса повозки, увозящей девочку навстречу неизвестности.

А здесь, в холодной келье, юноша отложил перо и потянулся к рукояти меча.

Мир, затаив дыхание, замер. Великие весы истории качнулись. Три линии судьбы начали своё сближение, чтобы однажды пересечься и вспыхнуть пожаром, в котором сгорит старая эпоха и из пепла родится Золотой Век.

Абдуллах сел за стол, разглаживая карту широкой ладонью. Его палец лёг на точку, обозначающую Багдад – город его детства, город его боли.

– Я вернусь, – прошептал он то же самое обещание, что в этот миг дала себе маленькая Ариб, глядя на луну. – Но я вернусь не просителем, стоящим на коленях.

Глаза будущего халифа сверкнули в полумраке.

– Я вернусь Хозяином.

Свеча догорела и погасла, оставив комнату в предрассветных сумерках. Но Абдуллах больше не боялся темноты.

Он учился быть светом для самого себя.

Глава 5. Школа слёз

Повозка качнулась в последний раз и замерла. Скрип колес, мучивший Ариб всю дорогу, сменился гулкой, ватной тишиной. Сквозь плотную ткань полога пробивались лучи заходящего солнца, окрашивая всё внутри в тревожный багрянец.

Ариб не знала, куда её привезли. Но её нос, чуткий, как у маленького зверька, уловил перемену. Здесь пахло иначе. Не гарью и пеплом, пропитавшими руины отцовского дворца. Не липким страхом и прогорклым потом, как на невольничьем рынке, где её оценивали, словно кобылицу.

Здесь пахло строгой, холодной чистотой. Старым воском, розовой водой, сухой древесиной и… напряжением. Этот запах напоминал натянутую до предела струну уда, готовую лопнуть от одного неосторожного вздоха.

Тяжёлые ворота отворились бесшумно, словно их петли были смазаны маслом покорности.

– Выходи, – раздался голос её нового владельца, аль-Амина ибн Мухаммада. Он звучал мягко, как бархат, под которым скрывается сталь.