
Полная версия:
Комсомолец в палеолите. Новое мышление
Как бы избавиться от этой хоть и привлекательной, но нагловатой и столь явно себя предлагающей женщины? Айра вспыльчива и эмоциональна, и конфликт в племени ему был не нужен. Лин потянула на себя ветку, быстро очистила её от коры и несколькими точными движениями заострила палку внизу. Макс с восхищением наблюдал за её работой — её жесты были лаконичными и эффективными, она явно не впервые выполняла такую работу.
Он повернулся к Лин.
— Ты можешь сделать такие ножи и такие копалки?
Она кивнула и показала на стёсанную острую кромку орудия.
— Нужно обжечь.
Точно, вспомнил Макс. Первобытные люди обжигали кончики, чтобы сделать их твёрже. Он представил копьё, которым Айра ткнула его под рёбра при их знакомстве, копья Нао и Гана — их кончики были серыми, и теперь Макс понял, почему.
Лин слегка подтолкнула его в спину, и они подошли к огню. Лин отгребла из костра угли и положила в них кончик палки-копалки, присыпав его сверху.
— При обжиге удаляются смолы, структура дерева меняется, и оно становится жёстче, — задумчиво сказал Макс, и Лин, услышав непонятные звуки, недоумённо подняла на него голову. — А закалка металла вообще даёт ему новые свойства! — торжественно закончил Макс, глядя ей в глаза, и снова посмотрел вниз, на процесс.
Проследив направление его взгляда, Лин кивнула:
— Дух огня выгоняет слабых духов из палки, — сказала она. — В палке остаются только сильные духи, которые не боятся духа огня. Эти сильные духи могут бить, копать, протыкать и резать. Они твёрдые и не дают палке стираться.
Макс с удовольствием прослушал эту лекцию по сопромату каменного века и открыл было рот, чтобы объяснить, что духи тут не при чём, а рулит физика, но… её объяснение вдруг показалось ему более убедительным, чем то, которое он мог дать сам.
Минут через десять Лин вынула палку из-под углей, вытерла её о траву, чтобы остановить поднимавшийся от кончика дымок, и ткнула в землю. Палка легко вошла на десяток сантиметров.
— Новые технологии… — заворожённо сказал Макс, вспомнив, как соседский парень рассказывал ему про компьютеры, которые завезли на завод подшипников скольжения.
Он решил опробовать свою новую «лопату» немедленно. Почти бегом он добрался до ручья и всего за пару минут накопал килограммов пятнадцать глины. Палка работала безукоризненно. Кончик был прочным и твёрдым — Макс не заметил небольшой валун, который лежал под слоем дёрна, и копалка с лёгкостью выковырнула его из земли, обнажив гнездо каких-то насекомых, суетливо забегавших под солнечным светом. Хм… а палка-то получилась хороша — такой и драться можно.
Но эта мысль мелькнула и ускользнула. Он сел и уставился на кучу глины. Здесь минимум три–четыре горшка или десятка два табличек, или один кирпич… Кстати!
Макс приставил палку-копалку к дереву и рванул назад в лагерь. Там он подбежал к своим вчерашним гончарным поделкам и обречённо опустил руки — стенки его горшков пошли трещинами, ещё сильнее перекосились, а некоторые, образовавшиеся в стенках дырки, были такого размера, что сквозь них впору было направлять стрелу. Он взял один из них в руки и осмотрел. В детстве они с Диманом как-то раз забрели на глиняный карьер, набрали глины и потом, сидя во дворе дома его бабушки с упоением лепили кружки.
И тогда кружки тоже потрескались, но к тому времени они уже были увлечены строительством кордовой модели самолёта и про горшки тут же забыли.
— Хочар не будет, — услышал он за спиной и оглянулся.
Там стояла Хора и, улыбаясь показывала на горшки.
— Хренотень, — добавила она, повернулась к Лин, стоявшей чуть в отдалении, словно хотела поделиться с ней этим великим открытием.
Затем Хора задрала голову и захрюкала.
Лин посмотрела на неё, на Макса, потом на горшки.
— Хренотень? — повторила она с интересом.
Макс поймал себя на мысли, что это слово лучше всего описывает результат его трудов, за что бы он ни брался.
Глава 3. Цирк да и только

— Кто это? — флегматичный служащий цирка окинул взглядом Шаху и перевёл взгляд на Сашку и Валентина. — Зачем это?
— Так это… эээ… это же ваше, — сбивчиво принялся объяснять Сашка. — Мы там на раскопках… а оно вышло — пхай-пхай, пхай-пхай…
Шаха с интересом посмотрела на него:
— Пхай-пхай, — и протянула ему руку.
Сашка осторожно увернулся.
— Оно… то есть она — умная. Сами видите.
— Да вижу, вижу, — хмуро сообщил служащий. — Но мне-то что с того? Ну умная… И? Умных зверей полно.
— Так ваша же, — вставил Валентин. — Вы от своего-то не отказывайтесь.
— У нас такого зверя не было, — покачал головой служащий. — Я своих всех наперечёт знаю, как никак тридцать с лишком годов уже с этим цирком езжу… только в вашем Липецке уже в четвёртый раз…
— В Тамбове, — поправил Сашка.
— В Тамбов мы на следующей неделе едем, — сказал служащий.
— Извините, а вы кто? — спросил Валентин.
— Я администратор этого цирка, парни. Ватрухин Владимир Владимирович. Давайте, идите уже со своей обезьянкой, не отвлекайте от дел.
— Владимир Владимирович, — с достоинством начал Краснянский. — Во-первых, вы в Тамбове. Да-да-да — в том самом городе, тамбовских волков. Во-вторых, заявляю вам официально: мы уполномочены передать вам один экземпляр очень ценного для науки и культуры животного, обнаруженного археологической группой в лесу. Если вы отказываетесь принять, извольте дать нам письменный отказ.
Сашка ошарашенно уставился на него, а Ватрухин оторопел.
— А ты, парень, ушлый… — протянул он, глядя на Валентина.
Тот приосанился, подтянул брюки и перестегнул ремень на одну дырочку. Ватрухин постоял с минуту, раздумывая.
— Значит, слушай сюда, ушлый… — начал он, меряя взглядом Краснянского. — Животного такого у нас не было и ни на кого из наших обезьян оно не похоже.
Валентин открыл было рот, чтобы возразить, но Ватрухин поднял руку, показывая, что ещё не закончил.
— …но мы примем это чудо местных лесов по составлении акта о приёмке. Для составления акта нужна комиссия — три человека с вашей стороны, три с нашей.
— Бюрократия! — возмутился Сашка. — Хватит писанину разводить!
Ватрухин покосился на него и развёл руками.
— Ну хватит, так хватит — идите и не отвлекайте, — он повернулся к Сашке. — Ну скажи мне, дорогой — как я её без акта на довольствие поставлю? Ты знаешь, сколько жрёт шимпанзе? Одного мяса три кило в месяц подавай… а эта-то покрупнее, чем шимпанзе. Хм… — он коснулся плеча Шахи, оглядел её спереди и сзади. — Килограмм на шестьдесят потянет. Для гориллы мелковата, для шимпанзе крупновата…
Наконец, он встал прямо перед Шахой.
— А глаза-то умненькие, — заключил он. — Эй, животная, — в его голосе появилась игривость. — Ты кто?
— Я Шаха, — быстро ответила Шаха, и администратор от неожиданности отпрыгнул.
— Ни хрена себе… — пробормотал он и посмотрел на Сашку с Валентином. Те кивнули:
— А вы как думали? Мы вам нормальное дрессированное животное привезли.
— Так-так-та-а-ак… — протянул Ватрухин и приложил ладонь к подбородку. — Ну что ж, Горбунову такая подойдёт… — он повернулся к ребятам: — А пары-то у вас к ней нет случайно?
Сашка развёл руками.
— Так, — в голосе администратора появилась сталь. — Животное — в клетку, — он показал жестом кому-то из подсобных рабочих. — А вы — айда за мной, будем акт составлять.
Он сделал несколько шагов и обернулся:
— Третьего-то у вас нет?
— Пашка… — сказал Сашка и показал рукой на улицу. — Шофёр.
— Дуй за ним и потом вот так мимо арены ко мне в закуток, — Ватрухин показал Сашке, куда идти.
Через полчаса акт был составлен, подписан, скреплён гербовой печатью цирка и даже подшит в папочку. Ватрухин пожал всем троим руки, Пашка тут же убежал, а Валентин с Сашкой, проходя к выходу мимо клетки с обезьянами, вдруг услышали:
— Сашшка-а! — и обернулись. Шаха сделала приветливый жест правой рукой.
Валентин усмехнулся и пошёл на выход, а Сашка вдруг остановился и подошёл к клетке.
— Шаха, — начал он, запинаясь и теребя в руке кепку. — Ты не думай, мы тебя не бросили. Тут тебе будет хорошо — корм, уход… новым фокусам тебя научат. Будешь на сцене… то есть на арене выступать… аплодисменты, цветы…
Шаха молча просунула сквозь прутья клетки волосатую руку и дотронулась до Сашкиного плеча.
— Пхай-пхай! — сказала она. — Махс там, я здесь.
Слеза скатилась по её мохнатому лицу.
— Я буду тебя навещать, Шаха, — сказал Сашка и, не оглядываясь больше, пошёл к выходу, где его уже ждал Краснянский.
Шаха осталась в клетке с двумя макаками. Те кривлялись, лазали по стенкам клетки, поминутно ссорились и разбегались по углам, отворачиваясь друг от друга. Наконец, одна из макак несмело подошла к Шахе, сидевшей на полу, и, положив руку ей на колено, заглянула в глаза. Шаха прикоснулась к её голове и, вспомнив Макса, провела ладонью по шерсти. Макака моментально откликнулась на ласку и, усевшись рядом, принялась что-то довольно урчать. Вторая, увидев, что её собрат пристроился к новенькой, немедленно подбежала и уселась с другой стороны. Шаха обняла обоих за плечи и стала прислушиваться к их бормотанию.
Похожие животные, только немного покрупнее, жили в её лесу. Случалось, они устраивали опустошительные набеги на их лагерь, опрокидывая шалаши и воруя еду. Пару раз уламры пытались отогнать их подальше от лагеря, но макаки были многочисленны, в ответ на любую атаку десятки их сбегались со всех сторон и забрасывали уламров орехами, шишками, а случалось и камнями, после чего им приходилось отступать.
Поэтому уламрам приходилось терпеть их выходки. Впрочем, как любые животные, макаки держались подальше от огня. А теперь это были существа, которые связывали Шаху с её старым миром. Она мягко прижала к себе обезьянок и даже ткнулась губами в макушку одной из них.
— Ну и что мне с ней делать? — услышала Шаха позади и оглянулась. У клетки стояли Ватрухин и ещё один человек — стройный, высокий, в тренировочном костюме. С наружных сторон его брюк были пришиты ярко-красные лампасы. — Это же даже не шимпанзе, что за зверь-то вообще?
— Николай, ты не торопись, — несколько суетливо начал говорить администратор. — Ты бы видел, какие она номера откалывает… обучаемая — вот что важно. А шимпанзе, не шимпанзе — тебе какая разница? Лишь бы работала…
— А в афишах её как будут печатать?
Ватрухин отмахнулся.
— Афиши-дуриши… это вообще дело десятое. Вот смотри, — он обратился к Шахе: — Ты кто?
Шаха отвернулась. Но Ватрухин был настойчив. Он протянул сквозь прутья руку и начал трясти Шаху за плечо, та отодвинулась.
— Эй, ты, — прикрикнул он. — А ну повернись и отвечай. Ты кто?
И он схватил Шаху за загривок. Шаха пересела к другой стене.
— Упрямая, — сказал администратор, покосившись на Горбунова, который застыл с усмешкой на губах. — Вот упрямая. А час назад отвечала.
— Ну ладно, Владимир Владимирович, — сказал дрессировщик. — Когда она у тебя заговорит — зови. А пока извини, дела.
Дрессировщик ушёл, а Ватрухин сердито посмотрел на Шаху.
— Тебе что — трудно было ответить? — он выругался. — А мне теперь из-за тебя обоснование писать, справки, объяснительные. Жрать-то хочешь?
— Жрать хочу, — ответила Шаха, и Ватрухин немедленно возбудился.
— Горбуно-ов! — заорал он на весь цирк. — Николай! А ну быстро найдите мне Горбунова!
Пока искали дрессировщика, Ватрухин говорил, глядя на Шаху сквозь прутья клетки:
— Ты пойми, зверюга… тебя кормить надо. А как? Если ты отказываешься сотрудничать, как я тебя оформлю? Мне ещё и по шапке прилетит за то, что я тебя принял. Заберут в какой-нибудь зоопарк, будешь там детвору, сидя в клетке, потешать. А то ещё — в НИИ какой-нибудь — внешность-то у тебя больно странная. И будут опыты над тобой ставить. Понимаешь, зверюга?
Шаха отрицательно покрутила головой.
— Опыты?
Ватрухин подтвердил:
— Опыты, да. Дрянное это дело — опыты, моя дорогая. Трубочки в тебя всовывать будут, проводами опутывать… Я, ты знаешь, тридцать пять лет назад в таком работал лаборантом. Так не поверишь — два месяца не выдержал. Каждый день какую-нибудь зверюгу мучили…
Шаха моргнула.
— Во-от. Так что ты того — давай-ка сотрудничай.
В этот момент к клетке снова подошёл Горбунов.
— Ну что, Владимирыч, опять чудесатыми чудесами будешь пугать?
— Я буду сотруднищать, — вдруг сказала Шаха, и у Горбунова отвисла челюсть, а Ватрухин победоносно посмотрел на него.
Когда к Горбунову вернулся дар речи, он ткнул пальцем в сторону Шахи и сказал:
— Этого не может быть. У обезьян гортань устроена по-другому. Они не могут говорить. Там где-то динамик.
И он смело вошёл в клетку.
Оглядев Шаху со всех сторон, он принялся сдёргивать с неё шкуры. Шаха, вспомнив, что Макс рассказывал о приличиях, закрыла ладонью промежность, и для Горбунова это стало новым шоком.
— Она стыдится, что ли? — и сам себе ответил: — Нет, стыдиться она не может. Это дрессировка. Она точно цирковая. Откуда она взялась, говоришь, Владимирыч?
— Я не взялась, — сказала Шаха. — Я пришла от Махса.
— От какого ещё Макса? — нервно переспросил Горбунов и тут же опомнился: — Она что же — на вопросы отвечает? Да ну-у… не верю.
Он оглянулся на Ватрухина в поисках поддержки. Тот поднял большой палец вверх:
— Ну? Убедился? А что я тебе говорил! Это чудо дрессировки!
Затем он помолчал полминуты и продолжил:
— Археологи привели. Говорят — из леса вышла к ним на раскоп. Больше ничего не знают.
— Я из лиолита, — сказала Шаха, — так Катюха сказала.
— Из ЛИОЛИТа? — переспросил Горбунов. — Похоже на какую-то аббревиатуру. Например… Липецкий институт опытно-лабораторных исследований и технологий.
— В Липецке такого нет, вроде… — усомнился Ватрухин.
— В газете напишут — будет, — отмахнулся дрессировщик. — Ну пусть будет Ленинградский… Сбежало животное из какого-нибудь НИИ. И вот оно у нас. А если узнают? — Он поглядел на администратора. — На хищение не потянет? А то секир-башка и лет семь на лесоповале… А? Как тебе такое?
Ватрухин смешался.
— Говорю же — пацаны привели. Коль, чего ты дёргаешься? Ты лучше разберись, какой номер можно с ней сделать. Она же говорит — да мы цирк Никулина за пояс заткнём с таким номером. Финансирование…
— Динамика точно нет, — сказал Горбунов. — И похоже, что она, действительно, говорит.
Он втащил в клетку табуретку и сел перед Шахой.
— Макак отсюда уведите, — скомандовал он и обратился к неандерталке: — Поверить не могу, что ты говоришь. Но раз уж так, давай, рассказывай — кто ты, что ты…
Шаха собрала с пола свои шкуры и принялась напяливать их на себя.
— Ну это у меня даже собачки умеют, — сказал Николай. — Ты рассказывай.
Шаха оделась и села на пол.
— Я Шаха, — сказала она. — Я из лиолита.
— Это я уже слышал. Что за ЛИОЛИТ? Что ты там делала? Имена помнишь? Кто с тобой работал?
Шаха кивнула.
— Махс, Айра, Урх, Нао… — стала перечислять она, загибая пальцы, как это делал Макс.
— Постой, — прервал её Николай, увидев этот жест. — Ты что — считать умеешь?
— Считать? — она недоумённо уставилась на него.
— Ну вот это — раз, два, три… дважды два четыре, пятью пять двадцать пять… Умеешь?
Шаха промолчала. Она не понимала его, и ей было стыдно и страшно.
— Я буду сотруднищать… — сказала она.
Горбунов вздохнул.
— Ладно. Ты несколько раз упоминала какого-то Макса. Кто это? Начальник лаборатории? Или института?
Шаха моргнула.
— Махс — мой муж, — сказала она.
— Час от часу не легче… — пробормотал Горбунов. — В каком смысле муж? У тебя не может быть мужа, у тебя даже паспорта нет. И вообще — животные браков не регистрируют.
— Махс — мой муж, — упрямо повторила Шаха. — Мой и Айры.
— Этот Макс ещё и многожёнец? — прищурился дрессировщик. — Так, проехали Макса. Кто такая Айра? Может, Ира?
— Айра — жена Махса, — сказала Шаха. — Она такая…
Шаха задумалась и попыталась жестами изобразить Айру. В это время мимо клетки проходила эквилибристка в купальнике.
— Такая! — сказала Шаха, указывая на неё. — А Махс такой, — и Шаха показала на Горбунова.
Через полчаса у Горбунова заболела голова. Он распорядился накормить Шаху и вышел, заперев клетку.
Кабинет директора располагался в администрации стадиона, на котором раскинули шапито. Это была спешно переоборудованная под кабинет одна из раздевалок футболистов. Вдоль обшарпанных стен, которых лет двадцать не касалась малярная кисть, стояли деревянные шкафчики, а перед окном громоздился видавший виды письменный стол с дубовой столешницей, который, судя по виду, был ровесником директора. Геннадий Петрович Аржаковский, начинавший карьеру в цирке воздушным гимнастом, был невысокого роста, приземистый, коренастый. Из-за громадного стола выглядывала только его кепка, а под кепкой очки.
— Не знаю я, что делать, Геннадий Петрович, — сокрушался Горбунов, сидевший на стуле у стены. — Ведь привлекут, понимаешь, привлекут… Там явно какая-то государственная тайна, научная разработка. Тут специальный допуск нужен, подписка…
— Ну допуск — это если тебя допускают к государственной тайне, друг мой, — покровительственным тоном ответил директор. — А тебя-то ни к какой тайне не допускают. В твои руки случайно попал некая особь с необычными способностями. Ну и что?
Горбунов махнул гривой волос.
— Да то! Если что — меня будут по отделам таскать. Как, да что, да откуда… А мне даже ответить нечего! Муж у неё понимаете ли — у обезьяны муж! Да я пока с ней говорил — c обезьяной говорил! чуть не чокнулся. Нет, Геннадий Петрович… избавь меня от этого. Я рисковать не хочу. Тут органы привлекать нужно, и даже не уговаривайте.
— Ну хорошо, хорошо… — Геннадий Петрович поднялся и, обойдя стол, подошёл к расстроенному дрессировщику и положил руку ему на плечу. — Но Ватрухин говорит — там чудо. Ты давай-ка, поработай с этим чудом. Нам нужно с финансированием на следующий год решать, а у нас крепкого номера нет, заполняемость семьдесят процентов. Вот расформируют, куда пойдёшь?
Горбунов промолчал, и директор, достав из одного ящика стола лимон, а из другого нож, принялся нарезать цитрус, складывая дольки на блюдце. Он ещё не дорезал, когда Горбунов добавил:
— Я у неё динамик… не нашёл. А если бы нашёл? Ведь там и микрофон может быть!
— Да ты не волнуйся, Коля. Мы тебя прикроем по нашей линии, по административной, по профсоюзной в конце концов, — продолжал директор, проигнорировав последнюю фразу, — доставая из первого шкафчика бутылку коньяка и ставя на стол два невысоких бокала. — На-ка вот амброзии отпробуй, — он протянул Горбунову бокал с плескавшейся на дне бурой жидкостью. — «Коурвойзер» на бутылке написано… это тебе не баран чихнул. Знаешь откуда? Оттуда!
Он показал указательным пальцем вверх.
— Друг училищный привёз из Франции. На гастролях были весной.
Директор чокнулся с Горбуновым и, опрокинув в рот содержимое бокала, закатил глаза, наслаждаясь вкусом. Затем он снова сфокусировался на лице дрессировщика:
— Хочешь, Коля, на гастроли во Францию, а? Тогда работай, Коля, работай! Вот будет номер — выпустят. А нет — сиди в Тамбове, друг мой.
Он посыпал дольку лимона кофейным напитком «Арктика» и протянул её Горбунову:
— На-ка, мой хороший, закуси, чтобы не буянить. И вперёд — к Шахе!
«Какой-то многожёнец Макс из леса, говорящая обезьяна… — думал Горбунов, направляясь к раскинувшемуся посреди футбольного поля шатру. — Если кому сказать — в психушку отправят».
Проходя мимо клетки с Шахой, он увидел, как она отстегнула от шкуры комсомольский значок и показывает его макаке, сидящей у неё на коленях, что-то терпеливо объясняя.
— Значок этот ещё… — вслух сказал Горбунов. — Как бы за кощунство не привлекли. Обезьяна-комсомолка — попахивает исключением из партии. А исключат — какие гастроли? В дворники!..
Он постоял немного, наблюдая за Шахой, затем махнул рукой и пошёл заниматься с собачками.
Дневник Макса
Р*бочие руки и гончарный круг с*роят новую жизнь!
Разобрался с гл*ной. Рецепт был простым как глиняная т*бличка. Но уламры оказались ретроградами — они устро*ли мне бунт. Правы были классики марксизма-ленинизма — внедрение новых материалов или более удобных товаров мгновенно обесценивает старый труд. Развивающиеся произв*дительные силы неизбежно вступают в противоречие со старыми производственными *тношениями. Эти палеол**ические лудиты-мракобесы не понимают, что живут в каменном веке и всячески сопрот*вляются научно-техническому прогрессу…
Шаха бы поняла. Она училась быстрее всех. Х*рошо хоть Айра есть. А у Айры будет дочь… почему она у*ерена, что дочь?
И ещё дипломатия. Хочешь не хо*ешь, а против империи поможет только импер*я. Придётся… [лакуна вследствие скола]
Глава 4. Катюхина шлира

Рано утром Макс проснулся от ощущения, что за ним наблюдают. Он осторожно приоткрыл левый глаз и уставился в светлеющий небом входной проём, в который кто-то просунул лицо, раздвинув входные шкуры. Этот кто-то стоял на четвереньках и держал что-то в одной руке.
Макс аккуратно вытащил руку из-под головы Айры — она использовала её как подушку — и принялся разминать затёкшую и потерявшую чувствительность руку, энергично сжимая и разжимая кулак.
Человек в проёме тут же юркнул назад, на улицу, задвинул шкуры и снаружи раздалось знакомое хрюканье — это Хора занималась вуайеризмом.
Макс резким движением поднял тело и сел. Айра протестующе застонала и вцепилась в него сильными пальцами, притягивая к себе. Он наклонился к ней и услышал, как Айра шепчет ему на ухо:
— Махс, ты нужен маме своей дочери.
— У меня нет дочери, — сказал Макс, и тут до него дошёл смысл её слов.
Он мгновенно повернулся к Айре и вопросительно посмотрел на неё. Айра кивнула и улыбнулась так, как неандертальцы улыбаться не умели.
— Откуда знаешь? — сурово спросил он, не зная — радоваться ему или огорчаться. Однако тут же подумал, что в этом мире беременность женщины — не причина для эмоций, а совершенно выживальческое событие — чем больше в племени людей, тем легче им выжить.
— Духи сказали, — сказала Айра и, схватив его за шею, повалила на себя. — Сегодня ночью.
— Какие ещё духи? — Макс никак не мог привыкнуть к анимизму этого общества. — У тебя что — задержка?
Айра недоумённо уставилась на него.
— Сатершка? — она явно не понимала о чём речь, а Макс не знал, как объяснить.
— Ну с чего ты взяла, что дочь?
— Когда сын — другие духи приходят, — объяснила она, устраиваясь под ним поудобнее.
— Хора сидит под дверью, — предупредил он, когда увидел на лице Айры выражение, после которого обычно следовал громкий стон, а то и крик.
— Хора под дверью! — раздался снаружи голос и опять хрюканье.
Айра коротко вскрикнула, потянулась всем телом и обмякла. Следом упал и расслабился и Макс. Он перевернулся на спину и спешно накрылся шкурой — в проёме снова появилось немного глуповатое лицо Хоры.
— Хора принесла Махсу… — она замолчала и, подумав, закончила: — Вот!
С этими словами она бросила что-то на живот Макса и исчезла. Затихающее хрюканье говорило о том, что Хора удаляется.
Макс нащупал у себя на животе брошенный ей предмет и поднёс к лицу. В сумраке шалаша он ощупью раньше, чем зрением, определил, что она принесла — это была глиняная табличка — вроде тех, что делал он сам. Чтобы рассмотреть получше, он снова сел, раздвинул полог и поднёс табличку к свету. Она была темнее, чем те, что пытался делать он, но главное было не в этом — на этой, вполне просохшей табличке было всего несколько мелких трещинок. Через неё не шли громадные разломы, как в его экспериментах.

