
Полная версия:
Комсомолец в палеолите. Новое мышление

Алексей Черкасов
Комсомолец в палеолите. Новое мышление
Пролог

— Пхай-пхай, — сказало существо.
— Ты кто? — спросил ошалевший от вида существа археолог.
— Я — Шаха, — сказало существо с сильным акцентом.
В ровном гуле археологов установилась внезапная тишина — словно кто-то выключил звук у телевизора. Ветер колыхал листья деревьев неподалёку, и птичье чириканье доносилось из их крон. Стало слышно ровное гудение линии электропередач неподалёку. Вдали на шоссе проехал автомобиль. Археологи подняли головы и смотрели на удивительное существо, стоявшее на краю раскопа. Это был примат непонятного пола, впрочем, скорее, самка — волосатое, страшненькое, но с пронзительными глазами, настороженно осматривающими всех их по очереди. Тело обезьяны было обёрнуто в шкуру мехом наружу. С правой стороны на груди что-то краснело.
Валера — археолог, который первым обменялся фразами с существом, — выбрался из ямы и, немного опасаясь, подошёл к обезьяне поближе.
— Похожа на гориллу… — несмело сказал он. — Но морда, вроде, отличается…
— У горилл шерсть чёрная, — сказали ему снизу.
Это был Сашка — мальчишка, студент, увязавшийся на раскопки, потому что был родом из Тамбова, здесь жили его родители. Участие в раскопках сулило зачёт по полевой практике автоматом.
— …а это — рыжее, — закончил Сашка.
— Орангутанг? — спросил Валера. — Орангутанги же, вроде рыжие, да?
Андрей Степанович, руководитель раскопа, подошёл к существу с другой стороны.
— Не укусит, как думаешь? — спросил он, глядя на Валеру.
— Да вроде неагрессивное, — ответил тот. — Непонятно, кто и с какой целью нарядил его в эту шкуру.
Он протянул руку и коснулся груди существа.
— Супрушеский толк? — спросило оно, сделав полшага назад, и рука Валерия повисла в воздухе.
Снова стало тихо. Валера застыл с открытым ртом, от неожиданности потеряв дар речи. Остальные археологи, которые все сгрудились внизу поблизости, замолчали, а потом хмыкнул один, затем второй. А после второго закатились все. Археологи падали на колени, держались за животы, вытирали слёзы, текущие из глаз.
— А-ха-ха… Валерка, да ты у нас жених, оказывается!
— Не жених! Супруг! — сквозь смех простонал кто-то.
— Девок к себе в палатку каждый вечер водит! А тут законная жена нагрянула!
— Да комсомолка, глянь! Ух! Пропесочим Валерка тебя на собрании!
Глаза археологов блестели, кто-то вытирал слёзы, кто-то хлопал соседа по плечу — ну и умора эта обезьянка!
— Я Шаха, — повторила обезьянка громче.
Снова раздался взрыв хохота.
— Шаха! — простонал кто-то. — Шестёрка… Ну и фантазия у хозяев…
— Валерка… ты в каком… слое… её откопал? — спросил кто-то, давясь от смеха.
Валера достал пачку «Космоса» и, стукнув по ладони, выбил одну сигарету.
— Моршанский? — спросил Сашка. — Дядь Валер, угости, пожалуйста.
Валера молча протянул ему сигарету и прикурил. Шаха поморщилась от запаха табачного дыма и отошла ещё на полметра. Затем она подняла руку и указала на тлеющий кончик сигареты.
— Огонь, — сказала она. — Махс поджигает.
— Она вышла из леса, — ответил археолог, не улыбаясь, вопрошавшему из ямы. — И на обезьяну она всё-таки непохожа. Разве что какая-то необычная обезьяна.
— Она сказала «Махс»? — спросил Андрей Степанович. — «Махс поджигает».
Валера посмотрел прямо в лицо Шахе и спросил:
— Макс? Кто такой Макс?
— Макс — мой муж, — сказала Шаха, но на этот раз почему-то никто не засмеялся.
На этот раз молчание было неловким. Наконец, кто-то сказал:
— Зоофилия какая-то… и ведь говорит как гладко. Как будто понимает, что спрашивают, знает, что отвечать…
— Вроде, не агрессивное, — сказал Андрей Степанович. — Может, голодное?
— Правильно, — сказал Валера. — Покормить надо… что у нас обезьяны едят? Бананы? Где бы их взять…
— Вчера возле «Авангарда» продавали по два рубля за кэгэ, — сказал Сашка. — Я купил…
— Вкусные? — спросил археолог маленького роста, поправив на носу очки в роговой оправе и прищурился, смешно сморщив нос.
Сашка кивнул.
— Наверное, вкусные… только они почему-то зелёные.
— Может они и должны быть зелёными? — спросил археолог в очках.
— Мама позвала тётю Клаву — это наша соседка… — начал рассказывать Сашка. — У неё дед лет двадцать назад ездил в Африку зачем-то. Она пришла, посмотрела. Сказала, что сорта бананов бывают разные, надо на вкус пробовать. Съела один банан. Сказала, что сорт хороший, но чуть-чуть не доспел.
— Под кровать их, — вмешался бородатый дядька из ямы. — Мы так помидоры доводим, когда фитофтора… Положи, дозреют.
Сашка вздохнул.
— Нечего класть… по килограмму в руки давали. Всего пять бананов получилось. Один тётя Клава съела, — он загнул палец. — По одному мы с мамой. И Лиска три штуки, даже отцу не осталось.
— А сегодня бананы продают? — спросил Валера, и Сашка пожал плечами.
— Надо посмотреть…
— Далеко отсюда?
— Ну как… мост через Цну помните? Там минут десять…
Шаха стояла и смотрела на них. Она мало что понимала, но очевидно было, что эти, так похожие на её любимого Махса люди говорят о ней. Они постоянно косились на неё, показывали на неё руками и пальцами, а некоторые подходили и зачем-то приподнимали шкуру.
— Короче так, — скомандовал Андрей Степанович. — Обезьянку в вагончик, только следите, чтобы она там не разгромила всё. — Валера, Сашка и… — он обвёл глазами археологов и остановился на маленьком в очках, — …и ты, Андрюха — дуйте за бананами, возьмёте ей три кэгэ.
Затем он посмотрел на пожилого археолога в яме.
— А ты, Василий Петрович, езжай в местный пединститут, у них, вроде, биохим есть. Зови сюда специалиста.
— Так лето, отпуска… — сказал Василий Петрович. — Кого найдёшь-то?
— Ну найди кого-нибудь, — кивнул Андрей Степанович. — Надо пристроить животное куда-нибудь.
Затем он оглядел присутствующих и скомандовал:
— Остальные — продолжаем. Сегодня нужно с этой стороны слой просеять, перебрать.
Шаху отвели в вагончик и оставили с ней двух местных мужчин, охранявших периметр раскопок от любопытных.
— Что за зверь интересно? — спросил один, с внешностью пьющего мужчины.
Второй, выглядевший как интеллигент, ответил:
— Говорят обезьяна.
— Нееее… — протянул первый. — В прошлом году зверинец приезжал, я с дочкой ходил. Были там обезьяны. Во-первых, они меньше…
— Так они разные бывают, — сказал второй. — Макаки, например, маленькие. А гориллы — те большие…
— И что, по-твоему, это горилла? — первый недоумённо с усмешкой уставился на него.
Тот пожал плечами.
— Гориллы, вроде покрепче…
— Именно! — сказал первый. — И ещё у них рожи другие. «В мире животных» смотришь? Там показывали горилл в том месяце. Непохоже.
Он подошёл к Шахе и взяв её за руки, поднял на ноги.
— Ну смотри сам — какая это горилла? Ты кто? — спросил он саркастически, глядя ей в глаза.
— Я Шаха, — ответила Шаха так же прямо глядя на вопрошающего, и тот с перепугу шарахнулся от неё так, что свалил ведро, стоявшее на столике у входа. Вода залила пол и второй — с интеллигентной внешностью — смачно выругался.
— Серый… мать твою… ты сам как горилла!
— Да ты слыхал? Она говорит!
— Ну и фигли? — равнодушно сказал тот. — Нынче учёные кого хошь говорить научат. А обезьяны-то — они сообразительные твари. Я в цирке видел…
Серый тем временем открыл дверь вагончика и шваброй выталкивал пролившуюся воду наружу. Она стекала по ступенькам вагончика и устраивала под ней небольшое болотце.
— А вот интересно, Бес… — сказал Серый, закончив работу. — Она самец или самка?
— Да посмотри, — сказал Бес.
— Как тут посмотришь? — оно под шкуру всё прячет.
— Да подними…
— А вдруг пнёт? Ты глянь ножищи какие…
— Тогда не поднимай.
Серый замолчал. Молча сидели они минут десять, а Шаха всё это время осматривала вагончик.
— Хроши шлаш, — сказала она наконец. — Хрепки.
— Чего оно бормочет? — спросил интеллигентный Бес.
— Рычит чего-то, — ответил Серый-алкоголик.
В это время в вагончик ввалились Валера, Сашка и Андрюха с бананами в руках.
— Это что? — спросил Серый.
— Бананы, не видишь, что ли?
— Бананы? — удивился Бес. — А я никогда не видал. А ну дай-ка глянуть.
Сашка оторвал от связки один банан и протянул Бесу. Тот немедленно впился в зелёный плод зубами.
— Чистить надо, — сказал Сашка. — Вот, смотри.
Он тремя движениями отогнул кожуру банана и протянул его Шахе. Та взяла, понюхала и, откусив кусочек, отложила недозревший плод на полку рядом с ведром.
— Гля… — неодобрительно сказал Серый. — Бананами брезгует.
— А чего же ей? — удивился Бес, который, кривясь, пережёвывал терпкий и невкусный банан. — Ананасы что ли?
— Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй, — ни к селу ни к городу оттарабанил Серый.
— Хм… странно, — почему она от банана отказывается? — задал риторический вопрос Валера.
— Она? — спросил Серый. — Точно она? Вы проверяли?
Валера недоумённо посмотрел на него.
— Ты о чём?
— Ну точно самка?
— Да я не знаю… а тебе зачем?
— Интересно… — сказал Серый. — По роже-то у неё не понять…
— Чем же кормить её? — спросил Валера, тут же позабыв о нездоровом интересе Серого к полу необычного животного.
— Мяшо, корешок… — проговорила Шаха.
— Чего оно бормочет опять? — спросил Валера, обернувшись к Андрюхе.
— Да какая разница? — махнул тот рукой. — Рычит оно и рычит себе. Главное — не злить. Интереснее, что это за зверь такой. Я таких ни по телеку, ни в книжках не видел… хотя… — он вдруг задумался.
— Чего ты? — спросил Валера.
Тот посмотрел на него.
— На неандертальца похоже.
— На неандертальца? — Валера перевёл глаза на Шаху. — Ну вообще-то… надбровные дуги, строение челюсти, форма черепа, грудь… ты знаешь, действительно!
Он с интересом обшаривал Шаху взглядом.
— А ну-ка снимите с неё эти шкуры, — скомандовал он, и Серый с Бесом, подняв Шаху на ноги, принялись разбираться с её одеянием.
Через две минуты Шаха была раздета и Серый с интересом опустил взгляд на её промежность.
— Баба, — хмыкнул он. — Ничего так… только волосатая очень. Но у моей жены тоже…
— Ты дурак, что ли? — спросил Бес, и Серый обиженно засопел.
— Может ей колбасы дать? — спросил Валера, глядя на Андрюху. — Обезьяны — они же всеядные.
— Или яблочко, — Сашка залез в стол и, достав оттуда два красных яблока, протянул их Шахе.
Та взяла яблоко и немедленно откусила половину. Челюсти её задвигались, и она пробормотала:
— Шпащипо.
Андрюха перевёл взгляд с Сашки на Валеру, потом опять на Сашку и на обоих сторожей:
— Вы слышали? Нет, вы слышали? Она поблагодарила!
— Чудеса дрессировки, — кивнул Валера. — Она из цирка, наверное, сбежала.
Андрюха снова сморщил нос и поглядел на него из-под очков.
— Из цирка? А здесь кто-то гастролирует?
— На «Динамо» шапито стоит, — сказал Сашка.
— Там и обезьяны есть, — вмешался Серый. — Я с дочкой в прошлое воскресенье…
Шаха тем временем доела оба яблока и принялась озираться. Она вцепилась руками в шкуру и втягивала ноздрями воздух, чувствуя в нём оттенки, которых не было у неё дома.
— Еду ищет, — сказал Бес.
— Может, ей колбасы отрезать?
Андрюха подошёл к маленькому холодильнику, стоявшему на столе в углу вагончика и, открыв, достал небольшой батон «Любительской». Он оглянулся в поисках ножа, но Шаха, почувствовав запах, одним прыжком оказалась рядом и выхватила у него из рук колбасу. Мгновенно запихнув её в рот, она принялась сосредоточенно работать челюстями.
— Ни хрена себе… — только и сказал Андрюха, наблюдая, как «Любительская» исчезает во рту самки.
— На колбасу у нас только один талон остался, — угрюмо сказал Валера. — До конца месяца ещё неделя, а тут орава такая…
В вагончик вошли Василий Петрович и с ним молодой человек.
— Вот вам специалист, — сказал Василий Петрович, указывая на юношу. — Профессура вся в отпусках, это студент-третьекурсник. Валентин Краснянский. Говорят, на хорошем счету.
Валентин наклонил голову, подтверждая сказанное.
— Ну… эээ… — начал он. — Где тут у вас экземпляр… Вот это, да? — он уставился на Шаху.
Затем он подошёл к ней ближе и огляделся:
— Не кусается? Не агрессивное?
— Спокойная, пока никого не укусила, — ответил Валера.
Валентин осторожно коснулся лица Шахи, провёл пальцами, ощупывая рельеф черепа. Затем он отошёл на шаг назад, задумчиво поднял правую руку к своему лицу и принялся осматривать необычное животное. Так, в тишине, прошло несколько минут. Наконец, Василий Петрович не выдержал:
— Ну что скажете… коллега?
Тот смешался и неуверенно посмотрел на археологов.
— Понимаете… я ведь пока только учусь.
— Не волшебник, это мы понимаем, — кивнул Валера. — И всё же? Вот мы, например, пришли к выводу, что будь это на сотню тысяч лет пораньше, нам пришлось бы констатировать, что это неандерталец. А современная биология что скажет?
— Ну это-о… Это явно из гоминид, — сказал Краснянский. — Смотрите — низкий покатый лоб, массивные надбровные дуги, тяжёлая нижняя челюсть со скошенным подбородком, выступающее вперёд лицо с широким носом, коренастое телосложение, мощные и короткие конечности… это всё признаки человекообразных обезьян.
— Это мы и сами видим, — сказал Серый. — Что это обезьяна, никто не сомневается. Но какая?
Валентин покраснел и сжал пальцами столешницу так, что побелели ногти.
— Вы понимаете… — сказал он. — Мне зачёт… я в семестре не успел сдать…
— Хвосты, что ли сдаёшь? — насмешливо спросил Валера. — Так что за обезьяна-то?
— Зверское обезьяноподобное лицо позволяет идентифицировать это животное как шимпанзе, — выпалил Краснянский и снова покраснел.
Шаха подняла на него взгляд:
— Ты Щимпансе? — она протянула ему руку и изобразила подобие улыбки. — Шаха!
Археологи переглянулись. Бес хихикнул, Серый усмехнулся и восторженно качнул головой. А Валентин побледнел и наверняка упал бы, если бы с двух сторон его не поддержали Валера и Бес. Они аккуратно посадили его на табуретку и сочувственно посмотрели на лицо студента.
— Поплохело? — спросил Серый. — Воды налить?
— Оно разговаривает… — прошептал Краснянский.
— Ну и что? — спросил Бес. — Да кто только не разговаривает. Вон — попугаи. Скворцы.
— Во́роны, — кивнул Сашка. — Ты чего перепугался-то? Ну научили обезьянку подражать человеческой речи. Она же цирковая…
— Цирковая? — спросил ошалевший студент.
— Видишь — комсомольский значок у неё? — Валера поднял с постели шкуру и показал студенту. — Цирковой номер. Дрессировщики надели, чтобы народ смешить.
— Комсомолом смешить?! — Краснянский даже рот открыл, слегка ужаснувшись кощунственности такого номера.
— Год какой на дворе? — сказал Бес. — Восемьсят восьмой. Нынче хоть про Ленина шути, только похвалят. Народу полную волю дали.
— Перестройка, гласность, — кивнул Серый. — Всё позволено. Дрессировка.
Шаха подняла голову. Слово «дрессировка» она знала. Макс пару раз рассказывал ей о дрессированных… не волках, а приручённых волках. Она покачала головой.
— Не дрессировка, — сказала она. — Я человек. Шаха.
— Вишь — человек, говорит, — улыбнулся Бес. — Ну хороший дрессировщик с ней работает. Ты посмотри, как она всё в тему отвечает.
— Она и паузы ставит правильно, — с сомнением сказал Валера. — Осознанно.
Шаха увидела в глазах окружающих сомнение, но причины его не понимала. Ей стало неспокойно. Она собрала свои шкуры и принялась напяливать на себя.
— Ну ты смотри, — с уважением сказал Андрюха. — Они её даже одеваться научили.
— Высший класс, — кивнул Сашка.
В вагончик вошёл Андрей Степанович.
— Ну что тут? — он вопросительно посмотрел на Валеру.
— Специалист, — он покосился на Краснянского, — говорит — шимпанзе. Цирковая, похоже. Колбасу сожрала…
И он печально посмотрел на жирную крафтовую обёртку светло-бурого цвета — всё, что осталось от колбасы.
— И знаешь, Степаныч, что я вспомнил? — Валера понизил голос. — Тут пару недель назад двое ребят пропали. Милиция всё ищет… может есть связь?
— Какая ж тут связь? — он выпучил глаза на Валеру. — В общем так. Берите «буханку» и везите её в цирк, — сказал Андрей Степанович. — Их, не их — в любом случае, пусть сами разбираются.
Шаха несмело коснулась пальцем комсомольского значка и сказала:
— Я комшомолка… — она уже поняла, что её куда-то повезут, и ей стало немного неуютно.
— Вот молодцы циркачи! — сказал Андрей Степанович. — А то вы — только водку жрать. Третью неделю фрагмент слоя не разберёте.
— Пхай-пхай, — сказала Шаха.
— Что за пхай-пхай? — удивился начальник раскопа. — Это же, вроде, что-то на хинди?
— Друг, кажется, — неуверенно сказал Сашка. — В «Старике Хоттабыче» Женьке так индусы кричат… или он им…
— Хрущёв это… — сказал Василий Петрович. — В Индии говорил — хинди, руси, бхай-бхай… Как-то так.
Андрей Степанович задумался, а потом пожал плечами:
— При чём тут Хрущёв? Циркачи и до него добрались? — он хмыкнул и скомандовал: — Всё, увозите.
Дневник Макса
Прол*т*рии вс*х ст*ан со*диняйтесь!
Я — М*ксим Ерох*н, комс*молец из 1988 год*. Перемест*лся в палеол*т из-за преступной халатн*сти к*кого-то ответстве*ного р*ботника, ост*вившего п*ртал в рабочем со*тоянии. Вм*сте со м*ой переместилась Ека*ерина Анохина, к**орая с*ала вождём дру*ого пл*мени за холм*ми.
Я н*чинаю писать э*от дн*в*ик, чтобы люди, строящие комм*низм, уз**ли, что тут пр*исходит у нас в к**енном век*. Буду делиться здесь свои*и набл**ениями. Рис**ать я не умею, но м*жет быть что-н*будь пол*чи*ся.
Орехи зд*сь громад**е. Водятся экз**ические животные — палео… в общ*м гиг*нтск*е слоны (точно не м*монты), но*ороги, львы и гро*адные п*щерные медведи. Люди з*есь хоть и незн*комы с марк*истско-ленинской теор*ей, но не злые и кл*ссово нам близкие. Хотя и не зн*ют, кто т*кой Маркс. Но я им объ*сню потом.
Две н*дели наз*д мы с Катю*ой пытались п*реместиться обратно в наше время, но Шаха ушла вме**о нас. Шаха это моя жена — вт*рая. То есть у м*ня одна ж*на — Айра, а Шаха — это ещё о*на, но он* мне не совсем жена.
P.S. Сег*дня Айра уб*ла оленя с тр*дцати ш*гов. Я горжусь! Ск*чаю по Шахе…
P.P.S. Непл*хо я приду*ал с эт*ми глиня*ыми та*личк*ми. Вер*ее придумал-то, ко**чно, не я, пр*дум*ли… кто там — шумеры или вав*лоняне? Но я-то ж*ву на сто с лиш*им тыс*ч лет ран*ше, значит, при*ритет за мн*й. И за уламр*ми!
Глава 1. Нож из кремня

Макс закончил писать и положил глиняную табличку сушиться на солнце. Заострённую палочку, которую он отточил перочинным ножом на манер древнегреческих стилусов, он очистил от глины и положил в особый карман, подвешенный им специально для разных мелочей на внутренней стенке их с Айрой шалаша.
Сама Айра с Нао и Рашем были на охоте. После вчерашней удачи, Айра была полна воодушевления и азарта — она была готова носиться по лесу часами.
— Нужно сделать запас вяленого мяса на зиму, — сказала она вчера вечером, когда они готовились к приятным ночным шалостям.
Ноги Суха торчали из шалаша — он отсыпался перед ночным караулом. После того, как кзаммы неожиданно ночью атаковали уламров, Макс ввёл обязательное дежурство. Поскольку мужчин у уламров не хватало, в караул ходили один мужчина и две женщины. Ган с двумя уламрянками сегодня с утра нарезал круги вокруг лагеря, отходя от него на пару сотен метров, а иногда даже переходя через ручей, чтобы заметить приближение иноплеменников с юга. Нашествия с севера Макс не боялся — там живут кзаммы, и Катюха пообещала в течение года их не трогать. Почему-то Макс ей верил и считал свой северный фланг безопасным.
Макс окинул взглядом пространство вокруг лагеря. Лес окружал поляну довольно плотной стеной. Это был одновременно и плюс и минус. Плюс состоял в том, что атаковать их из леса из луков или копьями было сложно — деревья не дали бы неприятелю свободно расстреливать лагерь. Но эти же деревья создавали и уязвимость — враги, если бы они пожелали напасть на уламров, могли подойти к лагерю под прикрытием леса и были бы обнаружены только в момент нападения.
Макс вспомнил «Робинзона Крузо», встал на ноги и, положив на пояс ладони, сказал:
— Частокол нужен. В два ряда.
Принять решение было просто. Несколько дней назад Макс даже приступил к воплощению этого решения в жизнь. Однако перочинный нож был плохим помощником при изготовлении кольев, а топоров у него не было. За три дня Макс сумел выстругать два длинных кола и вкопал их с двух сторон лагеря, обозначив стороны света — восток и запад — как колонны в храме Соломона. Незадолго до роковой прогулки с Катюхой Макс читал статью про строительство этого храма и даже помнил названия тех колонн — Яхин на востоке и Боаз на западе.
А строительство частокола пришлось отложить до изобретения топора.
— Хоть каменный сделать бы… — бормотал Макс, идя в сторону ручья, где он нашёл выход глины на поверхность. — Невозможно же ничего делать без средств производства. И потом — как их вести к коммунизму без развития производительных сил?
Макс тупой палкой разрыхлил сырую глину и стал складывать комья на специально захваченное с собой подобие доски — расщеплённого и высохшего куска ствола дерева. Набрав килограммов семь–восемь, он положил доску на плечо и отправился в обратный путь. Из глины он сегодня начал лепить прямоугольные таблички для записей. Первая из них уже превратилась в запись в дневнике — первом дневнике в истории человечества! Теперь она сохла посреди поляны, после чего Макс собирался обжечь её на костре.
Вернувшись в лагерь, Макс отделил комок глины и раскатал его толстым суком, как тесто скалкой. Затем он достал из кармана перочинный нож и разрезал получившийся блин на четыре части, аккуратно подровняв края. Затем он полил глину водой из бурдюка и размазал взвесь по блину, сделав поверхность почти идеально гладкой. После просушки он сделает то же и с обратной стороны. После этого на глине можно будет писать заточенным стилусом или птичьим пером, просто слегка смочив её водой. Правда вчерашняя табличка почему-то потрескалась — возможно, кто-то из уламров неаккуратно повредил её, пока она сохла, но Макс привёл её в порядок тем же способом — водой.
Женщины у костра с интересом следили за его занятиями. За полтора месяца Макс научился различать их — сначала-то они все показались ему на одно лицо. Но теперь он знал: вон та, почти лишённая волос на теле — Хора, она считается уродиной, а мужчин в племени всего пятеро, включая Макса, поэтому у Хоры до сих пор нет детей. Высокая и широкобёдрая Сана, с грудью, полностью скрытой волосами, наоборот, чрезвычайно популярна у уламров — все четверо успели подарить ей по ребёнку, и эта малышня устраивала вокруг матери круговерть, при этом самый маленький сидел у неё на спине вцепившись маленькими ладошками в волосы на голове, а ногами обхватив бока. Ступни малыша были чрезвычайно подвижны, и он умудрялся пальчиками хвататься за волосы на теле Саны. Он непрерывно урчал и, когда не сосал грудь матери, совал в рот грязный палец.

