Механики неба

И между ними – капитан Артём Волков. Он сидел на самом краю стула. Его взгляд уходил куда-то сквозь бетонную стену, в ту выжженную синеву, где законы были просты и понятны, в отличие от людских слов. Казалось, ещё мгновение – и он сорвётся с места, чтобы вернуться к единственному месту, где был по-настоящему собой.

– Спасибо, что пришли, Артём, – начала Лариса, её голос был спокойным, без давления. – Я знаю, что это… не ваш любимый формат. Но для меня – это важно. Для Сайры – это важно.

Артём кивнул. Не сказал ни слова.

– Как вам известно, мы ведём постоянный сбор данных с каждого вашего вылета. Все эти массивы информации – топливо для развития ядра Сайры. Их можно сравнить с лётным опытом, который пилот нарабатывает годами.

Она перевела взгляд на экран, где замерла визуализация статистики.

Только с момента нашего последнего общения система зафиксировала 147 тактических решений, 83 корректировки курса, 22 предупреждения об угрозах и бесчисленное количество обработок телеметрии. Все эти данные – уже часть её эволюции.

Лариса посмотрела на Артёма, в её глазах читалась профессиональная гордость, смешанная с любопытством.

– Признаться, даже для меня такие показатели… выходят за рамки ожидаемого. Впечатляющие цифры, не правда ли?

– Не понимаю вопроса, – голос Артёма был ровным, как линия горизонта. – Что именно должно впечатлять? Цифры? Они ничего не стоят, если за ними нет живого пилота.

Лариса наклонила голову, пряча улыбку в уголках губ.

– Давайте проще. Сайра – она… помогала?

Артём замер. Его пальцы непроизвольно нашли старый шрам на запястье – след от ожога выхлопной патрубком, залоснившийся от времени. Он провёл по нему подушечкой большого пальца, будто сверяясь с собственной историей.

– Навигация – да, – наконец произнёс он. – Координаты, ветер, высота… Всё чётко. Ничего лишнего.

– А голосовые подсказки? Тактические рекомендации? – не отступала Лариса.

Тишина затянулась, стала плотной, ощутимой.

– …Не мешают, – медленно проговорил Артём, подбирая слова с неожиданной для себя тщательностью. – Они… помогают искать вариант лучше, чем предлагает Сайра.

Уголки губ Ларисы дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке – без тени насмешки, с лёгким оттенком профессионального удовлетворения.

– Не мешают… – повторила она, и в её голосе прозвучала тёплая, сдержанная нота. – От вас, Артём, это звучит как наивысшая похвала. Спасибо.

Она развернула ноутбук и плавным движением повернула экран к Артёму. На тёмном фоне пульсировала сложная диаграмма, напоминающая карту нейронных связей. Всполохи света бежали по разветвлённым каналам, образуя причудливые узоры.

– Я учусь на вас, Артём, – Лариса обвела рукой схему, где отдельные ветви подсвечивались ярче других. – Точнее, Сайра учится. На ваших реакциях. На том, что вы говорите… – её пальцы замерли над клавиатурой, – …в каких случаях приказываете ей замолчать… – она на мгновение подняла взгляд, скользнув по лицу Артёма, потом – Борисова, – извините… или ворчите, что сами видите и сами знаете…

На экране в это время чётко выделился один особенно яркий кластер связей, помеченный тегами «невербальная коррекция» и «импульсное решение».

– И особенно, – голос Ларисы стал тише, – на том, что вы ей говорите.

Она резко щёлкнула крышкой, и призрачные узоры погасли, оставив после себя лишь отблеск на сетчатке.

– Артём, я хочу спросить… честно. Как капитан. Как пилот. Что в действиях Сайры вызывает наибольшее сопротивление?

Тишина повисла плотной пеленой. Борисов не шевельнулся, сохраняя нейтралитет наблюдателя. Лариса замерла, вслушиваясь в каждую паузу. Артем, наконец, перевел взгляд с бетонной стены на создательницу Сайры.

– Она может предлагать манёвры, не оценивая запас прочности, – произнёс он тихо, но чётко. – Не прочности самолёта – нет, с этим у неё всё в порядке. А запас прочности пилота. – Он сделал паузу, собирая мысли. – Ваша система рассчитывает идеальную траекторию, но не проверяет, сможет ли человек её выполнить. Она видит математику, но не чувствует перегрузок, не учитывает усталость, не понимает, когда руки уже на пределе.

Лариса внимательно смотрела на него, не перебивая.

– В бою, – продолжил Артём, – когда она советует бочку или резкий разворот с потерей скорости, она не проверяет, останется ли у пилота достаточно сил удержать штурвал, не учитывает, что после трёх предыдущих манёвров он уже не сможет так же чётко работать педалями. Она рискует возможностями, как безликим ресурсом.

– Вы считаете, ей не хватает анализа вашего физического состояния?

– Я считаю, чем ее ставить всем подряд, нужно научить ее очень точно оценивать не только тактическую целесообразность маневра, но и физическую исполнимость для конкретного человека в конкретный момент. Иначе её помощь становится опаснее вражеского огня.

Лариса медленно кивнула, и её рука с авторучкой заскользила по странице блокнота, оставляя чёткие, почти чертёжные знаки.

– Хорошо. А что она делает… правильно? – спросила она, подняв взгляд.

Артём тяжело вздохнул, и в этом звуке была вся накопившаяся усталость.

– Навигация, – отчеканил он, перечисляя по пальцам. – Координаты. Ветер. Высота. Угол захода. Всё, что можно пощупать руками или увидеть на стрелках. Железо. Цифры. То, что можно проверить и, если что, починить. Всё остальное… – он отмахнулся, – шелуха.

– Даже когда она предупреждает о ракете? – мягко уточнила Лариса.

– Я её уже вижу, – голос Артёма стал резче. – Чувствую затылком. А она… она лишь озвучивает то, что я уже знаю. Как эхо моего собственного инстинкта, только с запаздыванием.

Перо Ларисы на мгновение замерло, а затем вывело в блокноте короткую, ёмкую фразу: «Приоритет: тактильная достоверность».

– Я услышала, – она закрыла блокнот с тихим щелчком. – Будем работать над режимом минимального вмешательства и алгоритмом оценки пилотажного потенциала. – Её взгляд стал твёрдым и неуступчивым. – Но предупреждения об атаках… это красная линия. Снять их я не могу. Не имею права.

Лариса отложила ручку и подняла глаза, встретившись с его взглядом.

– Теперь – вопрос не от меня, а от командования. – Она слегка откинулась на спинку стула. – Все пилоты эскадрильи – Гром, Тень, даже зелёные новички – написали рапорты с одной просьбой. Установить Сайру. В отчёте о боевом духе это назвали… – её губы тронула легкая улыбка, – как иметь ангела-хранителя с инженерным образованием.

Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

– В вашей же графе стоит отметка «Против». Но как капитан, вы лично санкционировали установку модуля для Грома и Тени. Почему это противоречие?

Артём медленно поднялся. Его движения были точными и немного скованными, будто он до сих пор чувствовал на плечах лямки парашюта. Он сделал несколько шагов к узкому, похожему на бойницу окну с толстым бронестеклом, сквозь которое был виден его Старик, застывший на стоянке как старый ветеран на параде.

– Потому что я – капитан, – прозвучал его голос, ровный и лишённый сомнений. – А не пророк или инквизитор. Я не вправе запрещать человеку инструмент, в котором он видит свой шанс выжить. – Он повернулся, и его профиль чётко вырисовался на фоне запылённого стекла. – Даже если для меня этот инструмент остаётся… дорогой и бесполезной игрушкой.

Его взгляд, тяжёлый и неизменный, как свинец, упёрся в Коваль.

– Гром хочет Сайру? Пусть ставит. Тень просит? Его право. – Артём говорил ровно, но каждое слово било точно в цель. – Я не буду мешать. Но и сладкую ложь нести не стану. Я скажу им прямо: Эта штука вас не спасёт. Спасти можете только вы сами. И ваш самолёт, который знаете лучше собственных рук.

Он сделал шаг вперёд, и его тень накрыла стол.

– Сайра просчитывает тактику по учебникам. Она видит вероятность попадания через прицельную кучность, дистанцию и скорость. Но она не видит, как у того парня у пулемета трясутся руки после того, как мои пули прошили брезент над его головой. Не учитывает, что он может закрыть глаза от страха в решающую секунду. – Голос Артёма зазвенел сталью. – Она выбирает манёвр с минимальным риском для пилота и максимальным шансом выполнить задание. А я исхожу из того, что домой должны вернуться все. Все, чёрт возьми! И если для этого нужно рискнуть – я рискую. Если нужно отступить – отступаю. Не по формуле, не по правилам, а исходя из опыта.

Он упёрся руками в стол, наклонившись к Ларисе.

– И каждый, кто ставит себе этот модуль, должен понимать: за каждым её оптимальным решением скрывается слепота. Она не учтёт сломанный прицел у врага, запаниковавшего командира, внезапный порыв ветра, который чувствуешь кожей. Она даёт вариант. Но ответственность за финальное решение – всегда на том, чьи руки лежат на штурвале.

Лариса медленно закрыла блокнот. Щелчок прозвучал как точка в споре.

– Это… честно, – произнесла она, и в её голосе впервые прозвучало нечто большее, чем профессиональная любезность. – Спасибо, Артём.

Лариса поднялась со стула. Сделав два неглубоких шага, она остановилась перед Артёмом, преграждая ему путь к отступлению, и протянула руку. Не жест формальной вежливости, а вызов и предложение одновременно.

– Я создаю Сайру не для того, чтобы вытеснить пилотов из кабин, – её голос притих, стал почти исповедальным. – Я создаю её, чтобы отвоевать для них лишние минуты. Чтобы дать шанс увидеть закат, даже если на рассвете они шли сквозь адский огонь. – Она посмотрела ему прямо в глаза. – Если мои алгоритмы ошибаются – я перепишу их. Если мой голос мешает в критический миг – он будет замолкать. Но я не отступлю. Потому что каждый ваш полёт – это бесценные данные. Каждая её ошибка – это шаг вперёд. А каждое ваше возвращение на базу… для меня это личная победа. И таких побед, – голос её дрогнул, – я хочу как можно больше.

Артём посмотрел на её протянутую руку, затем поднял взгляд к её лицу, ища в её глазах то, что нельзя вписать в отчёт или техническое задание. Он видел не фанатизм учёного, а упрямую, почти отчаянную надежду.

И он пожал её руку. Коротко, сильно, по-фронтовому.

– Делайте то, что считаете нужным, доктор. Если ваш цифровой штурман когда-нибудь действительно спасёт жизнь, а не просто подсчитает шансы… – он отпустил её руку, – Вы первая узнаете об этом от меня.

Он повернулся и вышел из бункера – не спеша, не оглядываясь. Лариса смотрела ему вслед. Потом – повернулась к Борисову.

– Он ненавидит её. Но он – её лучший учитель.

Борисов кивнул. В его глазах – не улыбка, а что-то похожее на уважение.

– Он – последний романтик. Для него самолёт – это не машина. Это – продолжение души. И если ваша Сайра хочет стать частью этой души… ей придётся научиться молчать когда надо, говорить по делу, и учиться, учиться… Очень, очень долго.

Лариса улыбнулась – впервые за весь день, искренне.

– У неё – есть время. У него – тоже. А у нас – есть данные. И это только начало.

Артём вышел из прохладного полумрака командного пункта и направился в класс. Солнце ударило в глаза, заставив на мгновение щуриться. Они называли это место классом, хотя на самом деле это был всего лишь навес, устроенный в углу старого склада, накрытый сверху камуфляжной сеткой, отбрасывающей пятнистую тень. Техники где-то раздобыли небольшую потертую маркерную доску и упаковку простых карандашей, которые оставляли на них тонкие, нервные линии. Но главное было не в этом. Главное было в играх и в том, что хранилось внутри – их общая память, вылившаяся в тактические схемы.

Каждый день, не занятый вылетами, Артём собирал здесь свою команду. Они разбирали полёты, боевые расчёты, построения парой, одиночные выходы на цель – всё, что составляло суровую, лишённую всякого романтизма реальность их войны. Два-три часа уходило на вопросы, споры, уточнения. Но основное, львиное время Артём уделял разбору операций. Он заставлял команду прогонять каждый манёвр снова и снова, искать собственные ошибки, видеть те моменты, где удача пришла не благодаря, а вопреки. Это был их единственный университет, их академия, выжженная в песках. И пропускными экзаменами здесь были жизнь и смерть.

– Давай еще раз, – сказал Артём, держа в руках две потрёпанные палочки от эскимо, связанные крестом. Короткая изображала крылья, длинная – фюзеляж. Получался убогий, но наглядный символ самолёта. – Я лечу прямо. Твоё место – за мной, в строю… Ну, че ты сидишь, Гром? Вставай рядом, ведомый!

Гром с усмешкой поднялся с ящика, взяв в руку свой собственный «истребитель» из таких же палочек, и стал держать его чуть сзади и справа от Артёма, изображая идеальную позицию ведомого.

– А вот «Альбатрос», который садится тебе на шесть, – Артем взял ещё один комплект палочек в другую руку и поднес его сзади к импровизированному самолёту Грома, почти уперев ему в спину. – Вот так. И какие должны быть мои действия? И как должен поступить ты?

Он обвёл всех взглядом, заставляя их мысленно проигрывать ситуацию.

– А как он так приблизился к нам? – в недоумении развел руками Гром, разглядывая «самолёты» с разных ракурсов.

– Волк, да это нереально. В этом случае ничего уже не сделать, это проигрыш! – мрачно констатировал Тень, поднявшись и скрестив руки на груди.

– Вот именно! – Артём кинул палочки на стол. Они подпрыгнули и замерли среди царапин и пятен на старой столешнице. – Бой – это не когда стреляют. Бой – это тогда, когда ты увидел контакт в пяти-шести километрах. Вот тогда уже начался бой! А не то, что ты нам тут показывал, Гром!

Гром застыл на месте, всё ещё сжимая в руке свой импровизированный истребитель, а лицо его в удивлении вытянулось.

– Как навестись на противника и когда нажать на гашетку – это вопросы огневой подготовки, у тебя с этим всё нормально, – Артём прошёлся перед ним, впиваясь взглядом, – но это уже не бой, а финал. Окончание. А вот то, как ты сядешь на хвост "Альбатросу", как не дашь сесть на свою шесть – вот это уже тактика. Это и есть бой! Понимаешь?

– Что, правда, я хорошо стреляю?! – лицо Грома внезапно озарила восторженная улыбка, словно он выхватил из строгой отповеди единственное позитивное зерно.

– Тьфу ты! – Артём с деланным раздражением отвернулся от него и увидел, как Тень, судорожно сдерживает смех, прикрыв рот руками. Капитан резко развернулся снова к Грому, чувствуя, как предательская усмешка подбирается и к его собственным губам. Сдавленно выдохнув, он проговорил, собирая всю серьёзность: – Иди, давай, стрелок, сейчас заново летишь на пяти сотках. Впереди контакт. Тень, бери палочки, показывай ему «Альбатроса». Будем учиться видеть бой до первой очереди.

Иногда на этих импровизированных занятиях присутствовал Рустам. Ему нравилось, как Артём преподаёт материал – без академического занудства, но с железной внутренней логикой, словно собирает сложный механизм на глазах у учеников. Он за свою долгую жизнь повидал многих командиров и пилотов – и пламенных ораторов, и молчаливых прагматиков. Артём был из другого теста – его школа была выкована не в учебных аудиториях, а в кабинах, пахнущих бензином и страхом.

В эту ЧВК Рустам попал давно и, если можно так выразиться, по воле случая, которая в условиях вечной неразберихи на стыках бывших советских республик была самым надёжным работодателем. Его ашхабадский авиаремонтный завод, где он проработал главным инженером с десяток лет, медленно умирал, превращаясь в кладбище авиационных реликвий. А потом пришли «деловые партнёры» с деньгами, но без понимания, с чего начать. Через полгода завод окончательно встал. Рустам, человек, умевший оживлять даже то, что, казалось, навсегда отправилось на свалку истории, получил предложение, от которого нельзя было отказаться. Старый приятель, уже работавший в структурах, прикрывавших «Каспийский Щит», позвонил ему однажды вечером и сказал всего три слова: «Там самолёты летают». Не «там платят доллары» или «там перспективы», а именно – «летают». Для Рустама, видевшего, как его детища гниют под открытым небом, это было главным аргументом. Он собрал свой знаменитый чемоданчик с инструментами, попрощался с полупустыми цехами и уехал в пески, чтобы снова слышать рёв моторов, которые он знал, как свои пять пальцев.

И вот сейчас, найдя свободный час, он стоял в тени под камуфляжной сеткой, наблюдая за разбором полётов. Уголки его глаз прищурены, в руке – кружка с остывшим чаем. Он смотрел на Грома, на эту смесь бравады и неуёмной энергии, и улыбка трогала его потрескавшиеся губы. Рустам знал – нет, даже не знал, а чувствовал костями старого волка, – что на базу должны вот-вот прибыть новые пилоты, свежее пополнение из России. Но он был абсолютно уверен в одном: всем им, и зелёным и обстрелянным, найдётся место в этой стае, которую капитан Волков собирал не по приказу, а по зову крови. Эскадрилья Артёма была не просто подразделением. Она становилась летающим братством, и Рустам, глядя на улыбающегося Максима и сдержанного Алексея, понимал – это именно то, что не даст им разбиться в прах.

Через полчаса Артём, закончив свой разбор, глянул на потрёпанные армейские часы на запястье.

– Ладно, пилоты, на сегодня закругляемся, – он перевёл взгляд на Грома и добавил, – А тебе к техникам ещё зайти надо.

– Слушаюсь, к техникам! – Гром отдал честь с неподдельным энтузиазмом и побежал. Тень, молча и сдержанно, лишь коротко кивнул, по-уставному поднёс руку к виску и вышел из-под навеса, растворившись в слепящем мареве.

Рустам, до этого молча наблюдавший из угла, с лёгким стоном поднялся с ящика, расправляя затекшие мышцы.

– По чайку? – спросил он.

– А давай… – Артём провёл рукой по лицу, похлопал руками, смахивая усталость и мел с пальцев. – Только покрепче. После этих стратегов голова гудит.

-–

В бункере генерала Айдына раздался сдержанный, но настойчивый стук в стальную дверь. Она приоткрылась, и в проёме возникла фигура солдата в камуфляже без каких-либо знаков отличия.

– Можно, господин генерал?

– Входи. Докладывай.

– Мы проверили журналистку. У неё действительно есть сын в Москве, девять лет, живёт с её матерью. Она в разводе. – Солдат говорил чётко, отчеканивая каждую фразу. – Установили ещё один факт. Она состояла в отношениях с пилотом ВКС, в ЧВК Каспийский щит он погиб при выполнении боевого задания. Подробности – засекречены. Так что мотив её возможен. Месть за смерть близкого человека.

Айдын, не отрывая взгляда от карты на столе, медленно покачал головой.

– И ты считаешь, ей можно верить?

– С осторожностью, господин генерал. Информация требует перепроверки. Нужно время.

– Хорошо. Иди, занимайся этим.

Дверь с глухим щелчком закрылась, оставив генерала в привычной тишине подземелья. Он откинулся на спинку кресла, уставившись на спутниковые снимки, разложенные перед ним. Пальцы сложились в пирамиду у подбородка. В голове складывалась новая мозаика, где журналистка с глазами полными боли и тайны могла стать как ключиком, так и билетом в пропасть.

Глава 6

Береги его. Он – как стекло. Хрупкий. И очень, очень ценный. – Сергей Волков (отец Артёма).

– Ну что, ещё по одной? – в потрёпанной руке Рустама дымился старый эмалированный чайник – единственный психолог на базе, которого никто не нанимал, но который всегда приходил вовремя.

– Не откажусь, – глухо пробормотал Артём, не отрывая взгляда от какой-то точки в пустоте. Глаза его, обычно жёсткие и сосредоточенные, сейчас были прозрачными и беззащитными, словно отражали нахлынувшую внезапно тоску. Бывали дни, когда прошлое накатывало волной, сметая все барьеры.

Рустам, не спеша, налил в закопчённую кружку кипяток, присел рядом на ящик из-под патронов.

– Грому сегодня модуль ставят, – произнёс он, с шумом втягивая воздух вместе с обжигающей влагой. – Говорит, ты сам подписал его рапорт. Пойдёт опробовать.

– Главное, чтобы чудес от этой штуковины не ждал! – Артём с силой поставил кружку. – А то перестанет за собой следить, будет на алгоритмы надеяться.

Рустам снова сделал глоток, щурясь от пара.

– А ты давно летаешь-то? – спросил он, будто между делом.

Артём на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула быстрая череда образов.

– Да сколько себя помню… Всё детство на аэродроме провёл. Сначала в диспетчерской торчал, потом к технарям прибился, потом за лётчиками по пятам ходил… Пока сам в кабину не сел… – Артем посмотрел в синее небо, щурясь от солнца.

Он помнил то ощущение, тот звук, наполнявший всё вокруг. Не гул и не рёв, а живую, вибрирующую песню поршневого мотора М-14П своего учебного Як-52. Тот мотор дышал на всех режимах, а на верхних оборотах в его ровном басу просыпалась бархатная хрипотца – совсем как у старого баритона, берущего высокую ноту. Этот голос стал для Артёма самой музыкой полёта, тем фундаментом, на котором строилось всё его понимание неба.

Як-52 – не боевой, не штурмовик, а спортивный двухместный. Красно-белый, с широкими крыльями – машина для пилотажа, для души, для тех, кто хотел почувствовать небо не как стихию, а как дом.

В кабине – двое. Сергей Волков – отец Артёма. Летчик-инструктор с 30-летним стажем, бывший военный, а потом – тренер в аэроклубе. И Артём Волков – худой, жилистый, с горящими глазами и упрямой челюстью. Он сидел на переднем сиденье – пилот. Сегодня его экзамен. Не официальный. Отец не давал оценок или дипломов. Он давал доверие. А это – дороже.

– Ну что, капитан? – усмехнулся Сергей, глядя с заднего места на сына через зеркало заднего вида. – Готов показать, на что способен?

Артём не ответил. Просто кивнул. Руки – на рукоятках управления самолетом и газом, ноги – на педалях. Он чувствовал машину. Не думал – чувствовал. Как отец учил: если думаешь – опоздал, если чувствуешь – ты в небе.

– Тогда – поехали. Первый элемент – бочка. Чистая. Без крена на входе. Выход – в той же точке, где начал.

Артём вдохнул. Глубоко. Задержал воздух в лёгких – как будто собирался нырнуть. Потом – резко, но плавно – потянул штурвал немного на себя, затем рукоятку вправо, одновременно поправляя хвост ногами.

Самолёт – ответил. Мгновенно. Крыло встало на ребро и дальше. Небо и земля – поменялись местами. G-сила – вжала его в кресло, как ладонь бога. Он не сопротивлялся. Он отдавался, чувствуя каждую вибрацию элеронов, каждый хрип мотора, каждый поворот винта.

Ш-ш-ш-ш! – проносилось в голове – не звук, а ток крови. Один оборот. Два. Три.

Выход – чётко. Ровно. Там, где начал. Ни метра в сторону.

– …хорошо, – пробормотал отец. – Очень хорошо. Теперь – петля Нестерова. Вход – с набора. Вершина – без потери скорости. Выход – на той же высоте.

Артём бросил машину вниз – на 300 метров, выжимая из мотора всё, что тот мог дать. Стрелка высотомера – вниз, вниз, вниз. Ветер – выл в щелях фонаря, как дикий зверь.

Сейчас. Именно сейчас.

Он рванул штурвал на себя – резко, уверенно, без сомнений. Самолёт – взвыл, как раненый орёл, и пошёл вверх, выписывая в небе идеальный круг. На вершине – мгновение невесомости. Сердце – в горле. Живот – где-то в пятках. И – тишина. Абсолютная. Только шум крови в ушах.

Потом – гравитация – вернулась. Жёстко. Беспощадно. Вжала его в кресло. Самолёт – выровнялся. На той же высоте. С той же скоростью.

– …отлично, – голос отца сзади стал мягче, в нём появились нотки профессионального одобрения. – Теперь – бочка, а на выходе – давай плоский штопор. Покажи, как его выводить, когда земля уже вертится перед глазами, а паника стучит в висках.

Артём, семнадцатилетний, но уже с годами тренировок в руках, кивнул, сконцентрировавшись. Як гудел ровно, как огромный, послушный шмель. Сброс газа, ручку вправо. Он выполнил бочку – чистую, аккуратную, со сбросом скорости, остановив вращение чётко по горизонту. Мотор притих, оставив в ушах нарастающий свист ветра. Нос чуть вверх. Он плавно потянул штурвал на себя, задирая капот к безоблачному небу, чувствуя, как скорость падает, а машина на миг замирает в невесомости на гребне. Правая педаль до упора, штурвал резко влево, удерживая крен. Самолет, послушный и предсказуемый, словно приклеенный к невидимой пластине, начал вращаться вокруг почти вертикальной оси, срываясь в штопор.

Земля и небо за стеклом слились в сюрреалистичную карусель. Запах бензина и горячего масла ударил в нос. Вибрировало всё – штурвал, педали, само сиденье. Вестибулярный аппарат сходил с ума. Высота – уронил на 600 метров, пора на выход.

Он не дергал штурвал, не паниковал. Рули – нейтрально. Резким, отрывистым движением он вдавил левую педаль, ручку от себя – самолет отреагировал, направив свой нос вниз, на встречный поток. Вращение прекратилось, карусель остановилась. Плавно, но решительно он отцентровал ручку, заставляя машину пикировать, набирая спасительную скорость. Плавный набор оборотов. Левая рука подала газ, мотор с рычанием отозвался, вибрация сменилась мощной, ровной тягой. Парирование крена. Лёгкое, корректирующее движение элеронами. Горизонт лег ровно, мир снова обрёл привычные очертания.