Смена кода: Кристаллизация

Макси резко встала, чутьне споткнувшись о ту самую ткань. Движение было резким, и тело отозвалосьнепривычной лёгкостью, почти невесомостью, от которой закружилась голова. Онаоперлась о спинку дивана, чувствуя, как тонкие пальцы впиваются в ткань.

— Хватит, — её голосдрожал, но в нём пробивалась тонкая, хрупкая нить решимости. — Если уж ятеперь… это. То хотя бы не буду свиньей. Иначе я сойду с ума прямо здесь.

Она дёрнула шторынараспашку и распахнула окно. Струя холодного осеннего воздуха, пахнущегодождём, асфальтом и далёким дымом костров, ворвалась в комнату, взметнув облакозастоявшейся пыли. Контраст был ошеломляющим. Чистота против гнили. Свежестьпротив затхлости. Она вдохнула полной грудью, и лёгкие, казалось, впервые задолгое время наполнились не отравой, а жизнью.

Слёзы ещё текли, нотеперь они смешивались не с жалостью к себе, а с яростным, почти физическимотвращением к этому бардаку. Макси дёрнула мусорный пакет, и пустые банки сгрохотом полетели внутрь. Потом — смятые пачки, обёртки, какой-то старый,прилипший к полу носок… Каждое движение отдавалось в мышцах по-новому — негрубой силой, а точной, почти изящной работой сухожилий.

Она протёрла столтряпкой, но кислый запах не исчез. Он висел, насмешливый и невидимый. Максизакрыла глаза, втянула воздух носом — иувидела. Не образ, аскорее… ощутила направление. Холодная, сизая дымка, тянущаяся тонкой струйкойот дивана. Её новый нюх вырисовывал в пространстве чёткий, отвратительныймаршрут, как тепловизор, показывающий источник заразы.

— Вот ты где…

Она заглянула под диван.И там, в царстве пыли и забытых крошек, лежали они. Носки. Не просто грязные.Они были пропитаны — потом, пивом и чем-то невыразимо тленным. Запах ударил внос с такой силой, что у неё потемнело в глазах, скрутило желудок, а на языкевыступил горький, металлический привкус. Это было не просто обоняние. Это былополное, физическое знание гнили.

— Блиииин… — её голоссорвался на высокий, жалобный писк.

Она схватила их за самыйкрай, как ядовитую тварь, и швырнула в пакет, мгновенно завязав его на тугойузел. Но общее зловоние не исчезло. Потому что это была её квартира. Еёнаследие. Её новая, вонючая реальность.

Макси сжала кулаки,ощущая, как по спине бегут мурашки от гнева и беспомощности. И тогда оназаметила другое. Пыль на полке не была просто серым налётом. Она состояла измириад отдельных частичек, каждая из которых отбрасывала микроскопическую теньв свете уличного фонаря. Текстура старого дерева комода под её ладонью была негладкой, а испещрённой миллионом царапин и пор, каждая из которых рассказываласвою историю. Мир не стал ярче. Он сталглубже. Невыносимодетализированным.

— Ладно… — голосдрогнул, но не сломался. — Значит, так. Сначала — уборка. Потом — душ. Потом…

Она бросила взгляд назеркало в прихожей. В нём отражалась хрупкая девушка с красными от слёз глазамии размазанной тушью. Но теперь, в полумраке, она видела не просто лицо. Онавидела, как влага на её ресницах преломляет свет, создавая крошечные радужныеблики. Это было одновременно красиво и чудовищно.

— …потом разберёмся, ктов тебя вселился.

Прохладный ветерок гулялпо комнате, понемногу вытесняя затхлость. Макси глубоко вдохнула, и впервые задень её грудь расширилась без боли. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки. Былострашно. Было непонятно. Но в этом акте простого, физического очищенияпространства таилась странная, первобытная правда. Убери грязь — станет легчедышать. Даже если дышишь ты в новом, чуждом теле.

Но потом её взгляд упална кухню. И все намётки на облегчение испарились.

Холодильник. Тот самый.Даже прежний Максим, с его притуплённым обонянием, приближался к нему с опаской,как сапёр к мине. А теперь… Теперь её нос был сверхчувствительным детекторомсмерти. Она медленно подошла к белой громадине, как к спящему дракону. От него исходило слабое, но неумолимое излучение холода и тлена.

— Нет, нет, нет… —прошептала она, касаясь холодной ручки. Металл был не просто прохладным — онбыл ледяным, и это холод проникал сквозь кожу прямо в кость. — Я и в прежнейформе туда без душевной подготовки не лез. А сейчас…

Она представила, какоткроет дверцу, и на неё обрушится Оно. Облако запредельного зловония, коктейльиз испорченных продуктов, заплесневевшего сыра и того, что, возможно, ужеэволюционировало в новую, враждебную форму жизни.

— Вдохну — и конец.Сразу.

Макси решительнозакатала рукава (тонкая ткань тут же сползла обратно — проклятые хрупкиезапястья!) и бросила вызов кухонному аду. На столе — засохшие, многослойныепятна неясного происхождения. В раковине — гора посуды, на которой уже цвелановая, пузырящаяся цивилизация. А под столом… Лучше вообще не смотреть, чтотворилось под столом.

— Ладно. По частям.

Она дёрнула кран. Вода,смывая бурую плесень с кружки, хлынула сначала ржавым, а затем чистейшим,хрустальным потоком. Макси замерла, слушая её звук. Он был не просто шумом. Этобыла сложная симфония: гул в трубах, плеск о фарфор, тихое бульканье в сливе.Она слышалавсё.

Сначала посуда. Потомстол. Потом… потом, может, этот линолеум просто сжечь.

Мыльная пена поднималасьвыше, пузырясь на поверхности древних тарелок. Она обволакивала её пальцы,щекотала нос своим чистым, химическим ароматом. Макси коротко чихнула — звонко,по-кошачьи. И в этот момент…

Бр-р-р-р-р!

Холодильник заурчал.Громко, протяжно, словно пробуждаясь ото сна. Звук был полон немого укора искрытой угрозы. Он не просто гудел — он вибрировал, и эта вибрация отдавалась веё новых, чувствительных ушах тонким, неприятным звоном.

Макси медленнообернулась, не выпуская из рук пенную губку. Её взгляд встретился с белой,безликой дверцей.

— Не сегодня, — тихо, нотвёрдо сказала она, и её голос в этой тишине прозвучал удивительно властно. —Сегодня я воюю только с тем, что не даёт дышать. Ты — на завтра.

Холодильник умолк, но втишине будто повисло его обещание: «Завтра мы сведём счёты».

А Макси уже повернуласьобратно к раковине. Пена была белой, вода — чистой, а запах моющего средстваперебивал всё остальное. Это был маленький, но осязаемый островок порядка. Ипока она скребла тарелку, счищая с неё наслоения прошлой жизни, впервые за этотдень в ней что-то успокоилось. Руки двигались сами, находя правильный угол и давление.Тело, это новое, незнакомое тело, оказалось удивительно ловким в таких простых,повторяющихся движениях.

Нестало легче. Страх не ушёл. Вопросы не исчезли. Но появилась точка опоры. Не вмыслях, а в действии. В чистой тарелке, поставленной на сушилку. В выброшенномпакете с мусором. В свежем воздухе, наполняющем комнату. Она не приняла себя.Но она начала наводить порядок в том хаосе, в котором теперь была вынужденажить. И для начала этого было достаточно.

Глава 7: Первая ночь

Макси прошлась покомнатам, её шаги теперь были лёгкими, почти бесшумными. Воздух, очищенныйуборкой и напоенный свежестью из распахнутых окон, был прохладен и чист. Онамедленно покружилась на месте, вдыхая полной грудью — и вдруг замерла. Носсморщился.

— Что… это?

Лёгкий, но настойчивыйзапах витал вокруг неё, усиливаясь с каждым движением. Что-то среднее междумятой, влажной землёй и… шерстью? Чистой, но живой.

Кошмар, — мысль ударила с отрезвляющейясностью, — я же не мылась с момента превращения.

Короткие серебристые волосыу корней казались чуть тусклее. Кожа, несмотря на всю свою фарфоровую нежность,начинала излучать тонкий, но отчётливый аромат — не отталкивающий, а странный.Будто лесная поляна после дождя, смешанная с чем-то глубоко, интимно личным.

Макси поднесла руку кносу — и дёрнулась назад, как от огня.

— Нет. Абсолютно не хочузнать, как пахнет немытая эльфийка.

Она резко развернулась имаршем направилась в ванную, по пути срывая с себя футболку. Дверь захлопнуласьза ней, будто пряча происходящее от всего мира. Через мгновение раздался шумводы, а из-под двери пополз лёгкий пар, понемногу растворяя в себе следы этогобезумного дня.

Макси замерла передзапотевшим зеркалом. Отражение принадлежало незнакомке… и в то же время нет. Вутончённых чертах, в огромных серо-голубых глазах она вдруг увидела призрачноеэхо собственных детских фотографий. Тот же овал лица, тот же изгиб бровей, нопропущенный через какой-то невозможный фильтр красоты и миловидности. Это былаона, и не она. Самое жуткое сочетание из всех возможных.

Пальцы дрожали, когдаона потянулась к единственной бутылке — мужскому шампуню «3 в 1», суровомунаследию прошлой жизни.

— Ну… поехали, —прошептала она, не узнавая собственный, мелодичный голос.

Вода хлынула горячимиструями, и она ахнула. Температура, которую раньше считалась комфортной, теперьобжигала новую, нежную кожу. Каждое движение мочалки отзывалось острой, почтиболезненной чувствительностью. Особенно… там, где раньше ничего особенного небыло.

Она задержала дыхание,скользнув пальцами по плоскому животу, — и резко одёрнула руку, когда волнамурашек, тёплых и смущающих, покатилась ниже.

— Проклятье! — вырвалосьу неё, и эхо в кафеле многократно усилило этот шёпот.

Мужской гель пах грубо,химически, но этот резкий, знакомый запах был хотя бы островком старойреальности. А потом — нечаянное, скользящее прикосновение ладони к груди.

— А-а-а!

Она швырнула мочалку,словно обожглась. Тело отзывалось на каждое касание с такой интенсивностью,будто все нервные окончания вывели на поверхность. Это было невыносимо и…пугающе ново.

— Ладно… — она стиснулазубы. — Просто быстро помыться и выйти.

Но когда она наконецзавернулась в полотенце, её лицо пылало, дыхание сбилось, а в голове крутилсяодин и тот же, безнадёжный вопрос: «Как, вот же, теперь со всем этим жить?»

***

Макси крепко закуталасьв полотенце, словно в доспехи против собственного тела. Пар рассеялся, обнаживв зеркале покрасневшее, растерянное лицо. Усталость, густая и тяжёлая, наконецнакрыла её с головой. Глаза слипались, ноги подкашивались.

— Всё нормально… —бормотала она себе под нос, бредя в сторону спальни. — Просто реакция. Новыенервы… эндорфины… или что там ещё…

Она сделала шаг ккровати — и остановилась.А если я усну… и проснусь снова в этом теле? Мысльзаставила сглотнуть ком в горле. Но усталость была сильнее любого страха.

— Ладно… хотя быприлягу.

Она рухнула на кровать,ожидая привычного, мгновенного погружения в сон тяжёлого мужика. Вместо этогоеё тело вздрогнуло, будто упало на колючки.

— Что за?! — она резкоподскочила, словно её ударили током.

Простыня, которая всегдаказалась мягкой, теперь ощущалась как грубая мешковина, усыпанная песчинками ихвоей! Каждый нерв на спине и бёдрах кричал — даже через полотенце ткань жглакожу.

— Да как так-то?! — еёголос сорвался на визгливую, беспомощную ноту.

Раньше она могла заснутьхоть на голом полу в походе. А теперь… Макси трясущимися руками сгреблапростыню, сжала в кулаке — и почувствовала, как каждый шов, каждаямикроскопическая неровность ткани впиваются в ладонь.

— Это… та самаягиперчувствительность?

А потом она, уже почтирефлекторно, понюхала ткань.

— О БОЖЕ.

Пахло. Не просто пылью.Пахло им. Временем, старым потом, затхлостью немытой, одинокой жизни. Онаотшвырнула простыню, содрогаясь всем телом.

— Ну нет. Нет, нет, нет.Если я теперь должна спать в этом… этом теле, то хотя бы не на этом!

Она оглядела комнатудиким, отчаянным взглядом. Выход. Нужен выход. Сначала — новая постель. Апотом… потом, может, я наконец усну.

Макси рылась в шкафу,отбрасывая грубые джинсы и футболки, которые теперь казались ей наждачнойбумагой. И вот — под стопкой забытых вещей — её пальцы наткнулись на что-тодругое.

Бежевый плед с длинным,пушистым ворсом. Подарок от коллег, который годами валялся без дела. Раньше онбыл просто тряпкой. Сейчас…

— О… — её голос дрогнул,когда она провела ладонью по поверхности.

Мягкий. Невыразимомягкий. Тёплый. Каждая ворсинка обволакивала пальцы, не царапая, не раздражая —так, как, должно быть, ощущается облако. Это была та самая нежность, которойтак не хватало её новому, хрупкому телу.

Без лишних раздумийМакси развернула плед посреди комнаты, тщательно разглаживая его. Потом —медленно, почти ритуально — начала формировать из него гнездо. Нет, кокон.Убежище. Маленький, отвоёванный у враждебного мира островок безопасности.

— Вот так…

Она подворачивала края,создавала углубление в центре с сосредоточенностью сапёра, разминирующегопоследнюю мину. Тут будет голова. Тут — спина. Её движения были осторожными,почти благоговейными.

Она прижала ладони кпледу, вдыхая его едва уловимый запах — чистый, без химии, без прошлого. Ивпервые за этот бесконечный день что-то внутри неё — какая-то вечно напряжённаяпружина — наконец, со скрипом, начала расслабляться.

— Ладно…

Макси осторожно, будтовходя в холодную прорубь, опустилась в центр своего импровизированного убежищаи закуталась в мягкие волны ворса. Тепло обняло её. Тишина убаюкала. Никакихколючих простыней, никакого грубого белья, никаких запахов чужой, неудачнойжизни.

Она прикрыла глаза,чувствуя, как дыхание наконец выравнивается само собой, без усилий.

— Может быть… так… иполучится.

А плед, словно понимая,обнял её чуть крепче.

Тени в комнатесгущались, превращаясь в мягкие, тёплые волны, которые медленно окутывалиМакси. Дыхание становилось глубже, ровнее. Мысли, ещё недавно метавшиеся, какперепуганные птицы в клетке, теперь лениво перетекали одна в другую, теряяостроту.

Новый нос… слишкомчувствительный… а эти волосы…

Завтра… холодильник… носначала…

А что, если этонавсегда…

Но даже эта, самаястрашная мысль, уже не могла пробиться сквозь барьер усталости и этогонеожиданного, хрупкого уюта. Где-то за окном пролетела машина, и свет фар намгновение золотой полосой скользнул по потолку — но Макси уже не видела этого.

Её сознание погружалосьглубже, в тёмные, тёплые воды, где не было ни страхов, ни вопросов, ни зеркал.

— Только… немного…

Плед, тёплый иподатливый, казалось, подстраивался под каждый изгиб её нового тела, оберегаяот всего, что осталось за пределами этого кокона. Пальцы неосознанно вцепилисьв мягкий ворс, цепляясь за эту единственную, осязаемую нить комфорта в мире,который перевернулся с ног на голову.

— Может быть… завтра…

Последняя связная мысльрастаяла, как дымка. Дыхание окончательно замедлилось, тело полностью обмякло,отдавшись тяжести. Где-то в глубине, на самом дне сознания, ещё тлели смутныеобразы: отражение в зеркале, забытый на полу телефон, резкий запах шампуня,который больше не пах «ею»…

Ноэто уже не имело значения. Сон, настоящий, глубокий, милосердный сон, наконецвзял своё. Так она и уснула — закутанная в плед, в своём маленьком гнезде, стуманным, слабым чувством, что завтра, возможно, будет не так страшно.

Глава 8: Пробуждение

Утро. Звонок в дверьразорвал тишину, заставив Макси вздрогнуть. Она недовольно застонала, выпутавшисьиз мягкого кокона пледа. Короткие серебристые волосы торчали во все стороны,глаза слипались. Тело, отдохнувшее и непривычно лёгкое, протестовало противпробуждения. Она медленно поднялась, почесала бок и по привычке, не думая,пошлёпала к двери — в том, в чём проснулась.

— Да иду я, иду… Ктотам? — голос звучал хрипло, с сонной, ещё мужской интонацией.

За дверью раздалсязнакомый бас:— Это я, Серёга. С покупками от Марины.

Макси не задумываясьпотянулась к ручке, широко зевнула и распахнула дверь.

— Заходи…

Но Серёга не вошёл. Онзастыл на пороге, словно его ударили молотком. Челюсть буквально отвисла, глазарасширились до размера блюдец, а пакеты в руках замерли в неестественномположении, будто паря в воздухе.

— Что с тобой? — Максинахмурилась. Мозг ещё не успел проснуться.

И тут ледяная волнаужаса пронзила её с головы до пят. Она по привычке открыла дверь в том, в чёмспала. А спала она… эммм… Полотенце давно сползло и осталось где-то в недрахпледа. Она была абсолютно, совершенно голой. Единственное, что её прикрывало, —это утренний солнечный свет, струящийся из-за спины и вырисовывающий еёхрупкий, изящный силуэт. Свет играл на серебристых волосах, подчёркивая линиюплеч, тонкую талию, бледную кожу.

Серёга видел всё. Итеперь его лицо напоминало человека, который случайно заглянул в портал вдругой мир и обнаружил там то, что человечество видеть не должно.

— НЕ СМОТРИ!!! — её визгдостиг частот, доступных только летучим мышам.

Она метнулась назад такбыстро, что на мгновение оторвалась от пола, а руки инстинктивно прикрылигрудь, оставив всё остальное на обозрение. Влетела в комнату, подпрыгнула инырнула в плед, как в окоп под обстрелом, закутавшись с головой.

Голос из-под тканидрожал:— Ты… ты ничего не видел, понял?! НИ-ЧЕ-ГО!

Серёга всё ещё стоял вдверях, его мозг медленно, кадр за кадром, переваривал увиденное. Пальцыразжались — один из пакетов с грохотом рухнул на пол.

— Макс… — его голосзвучал так, будто он только что видел говорящего хомяка, жонглирующегобензопилами. — Это… это что?

Из-под пледа донёссятолько сдавленный, полный отчаяния стон.

В коридоре раздалсяшорох — Серёга пришёл в себя. Его голос донёсся сквозь дверь, странно ровный,будто он решил сделать вид, что последние пять минут были коллективнойгаллюцинацией:— Макси… я тут от Марины вещи принёс. Тебе… одеться.

Слышно, как пакеты спреувеличенной аккуратностью опускаются на пол в коридоре.— Я… в ванной постою. Пока ты… выберешь. Позовёшь, когда оденешься.

Его шаги удалились, адверь в ванную захлопнулась с неестественно громким щелчком. Наступила тишина.Макси, всё ещё пунцовая до корней волос и дрожащая, медленно высунула головуиз-под пледа. Она подкралась к двери, вытянула руку и подтянула пакеты к себе.

Внутри — всё, что Маринасочла подходящим. Простое, без изысков, но новое, пахнущее магазиннойсвежестью. Она взяла в руки белые трусики — обычные, без кружев — и вдругпоняла: они идеально подходили. Не надо было подворачивать, натягивать,подвязывать. Они просто… легли как надо. Потом джоггеры, толстовка. Ткань мягкооблегала бёдра — не болталась, не жала. Впервые за этот кошмар что-то на нейсидело правильно.

В этот момент еёохватило странное, почти детское облегчение. Неужели оно всегда было таким —просто взять и одеться?

Она посмотрела взеркало. Отражение всё ещё было чужим, но хотя бы одетым. И красивым. Это онаотмечала уже не в первый раз — отстранённо, как будто оценивая картину.

— Ну… хоть что-тосегодня пошло как надо, — прошептала она, причесывая свои короткие волосы.

А за дверью Серёгагромко кашлянул, напоминая, что мир за пределами этой комнаты всё ещёсуществует.

— Серёж… можешьвыходить, — её голос звучал уже почти нормально.

Дверь ваннойприоткрылась с нервным скрипом. Серёга высунулся, озираясь. Его глазаскользнули по её фигуре, заметили, что теперь она полностью одета, и он почтифизически расслабился.

— Ну… так-то лучше, —пробормотал он, ткнув пальцем в сторону кухни. — Я… чайник поставлю.

Макси кивнула. Они обастояли, избегая прямого взгляда, но напряжение постепенно таяло.

— Слушай, Серёга… — онаподняла глаза. — Если ты кому-нибудь… заикнёшься…

Он резко вскинул руки,будто отбиваясь от невидимых пчёл:— Какое «это»? Я вообще сегодня дома был! В ванной! На хоббитов медитировал!

Уголок её губ дрогнул.Может, не всё потеряно.

Кухня наполниласьароматом свежезаваренного чая. На столе лежал рулет, принесённый Серёгой. Онстоял у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику, глаза метались кудаугодно, только не на неё.

— Слушай, Макс… — егобас внезапно прорвался сквозь тишину, неуклюжий и честный. — А ты… невероятнокрасивая. Ты просто бомба.

Ложка, которой Максиразмешивала сахар, замерла. Но вместо возмущения по её лицу скользнула тасамая, старая, знакомая усмешка. Она посмотрела на него — не как девушка напарня, а как друг на друга.

— Знаю, Серёг, — онахлопнула его по плечу. — Я, глядя в зеркало, тоже иногда такое думаю. Но нет, —она отломила кусок рулета и, подняв указательный палец, сказала твёрдо, — мне ибез романтики проблем хватает. Поэтому будь другом. Только другом. Понял?

Серёга фыркнул.Напряжение в плечах наконец спало. В его взгляде не было разочарования — толькооблегчение. С ним всё было ясно. Он кивнул.

— И ещё будь другом, —продолжила Макси, — выгреби всё из холодильника и выкинь. Я к этому ящику избиолаборатории «Амбрелла» ближе чем на два метра не подойду.

Её нос сморщился приодном взгляде на дверцу. Серёга, не споря, потянулся за мусорным пакетом.

— А «всё» — это включаябанку с огурцами 2018 года?

— Особенно её. Это несемейная реликвия, а биологическое оружие.

Пока Серёга сражался схолодильником, Макси кивнула на коридор:— И старые шмотки в пакетах прихвати. Пусть весь этот ад горит в мусоропроводе.

Серёга, уже с пакетами вруках, ухмыльнулся:— А новую жизнь начинать будем с пиццы или сразу с рома?

Макси бросила в негобумажной салфеткой.— С чая, болван. И да — закажи двойную пепперони.

За окном окончательнонаступил день. На кухне, среди мусорных пакетов и крошек рулета, потихонькувозвращалось что-то очень похожее на нормальность. Макси сделала глоток чая.Тепло разлилось по телу.

— Знаешь, — сказала онатихо, — я даже не представляла, как мне сейчас нужен был кто-то вроде тебя.

Серёга замер. Потоммедленно повернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти братское.

— Ну, я всегда готовбыть «кем-то вроде меня». Особенно если это включает в себя пиццу.

Макси рассмеялась —впервые за долгое время смех вышел естественным, без напряжения. Она опустилавзгляд в чашку, наблюдая, как кружатся чайные листья.

— Слушай, — она поднялаглаза, — а ты правда считаешь, что я красивая?

Вопрос вырвалсянеожиданно, но сейчас ей был важен ответ. Не от Марины с её «куколкой», а отСерёги. От человека, который знал её раньше.

Он отложил рулет. Еголицо стало серьёзным.

— Макс, — он произнёс еёимя так, будто пробовал на вкус, — ты офигенно красивая. Прям вот… очень. Ноэто не главное. Главное — что ты всё ещё ты. Только теперь… в более симпатичнойупаковке.

На кухне снова сталотихо, но теперь тишина была тёплой, почти уютной.

Пока Серёга разбирался схолодильником, Макси вернулась в комнату. Плед всё ещё лежал на полу — мягкий,знакомый, надёжный. Она подняла его, прижимая к груди, и вдруг поняла: ейбольше не нужно в него прятаться. Это уже не убежище. Это просто плед. Онааккуратно сложила его и положила на диван. Движение простое, но в нём — целаяперемена.

Вернувшись на кухню, оназастала Серёгу, который с отвращением разглядывал мутную банку.

— Фу, это вообще законнохранить?

Они рассмеялись — ужегромче, свободнее.

— Ладно, — Серёга вытерруки о штаны, — с этим покончено. Теперь пицца?

— Пицца, — согласиласьМакси. — И… спасибо.

— За что?

— За то, что не убежал.И за то, что понял.

Серёга улыбнулся —по-настоящему, широко.

— Всегда рад помочь.Особенно если помощь включает в себя пепперони.

На кухне пахло чаем,рулетом и обещанием пиццы. Макси смотрела, как Серёга с важным видом листаетменю доставки, и думала:Может, это и есть начало новой жизни? Неграндиозное событие, а вот так — просто чай, разговор и человек, который неубежал.

Онаулыбнулась. И впервые за долгое время почувствовала: всё будет хорошо. Неидеально. Но будет.

Глава 9: И снова магия

Тяжёлые шаги Серёгизатихли на лестничной клетке. Хлопнула входная дверь подъезда. Макси осталасьодин на один с главным врагом.

Холодильник.

Он стоял, как древнийайсберг, покрытый матовым инеем. Открытая после набега Серёги дверца зияла,словно вход в пещеру тролля, источая волну запаха, от которой заслезились глазаи скрутило желудок. Это был не просто запах испорченной еды. Это был запахзапустения, апатии, забытых намерений — запах её прежней жизни,законсервированный в ледяной гробнице.

— Полгода… — её пальцысжали кухонное полотенце. — Полгода ты издевался надо мной. Но сегодня всёзакончится.

Она выдернула вилку изрозетки. Холодильник замолк, и в тишине стало слышно его тихое, предсмертноепотрескивание. Битва началась.

Макси подошла ближе.Ладони, едва коснувшись толстого слоя наледи, ощутили пронизывающий холод. Итут же вокруг пальцев вспыхнуло знакомое голубоватое сияние. Лёд под еёприкосновением не просто таял — он отступал. С тихим шипением он рассыпался,превращаясь в струйки воды, которые стекали в подставленную миску. Оначувствовала каждую молекулу льда, каждую связь, которую разрывала её воля. Этобыло не насилие, а переговоры. Холод слушался.

Её дыхание оставляло ввоздухе лёгкие морозные завитки. На стеклянных полках иней трескался иосыпался, словно хрустальное покрывало. Глыбы льда, которые не поддались быобычному размораживанию часами, исчезали за считанные минуты. Это была неистерика, не случайный выброс силы. Это был контроль. Она чувствовала, какхолод подчиняется ей, становясь послушным инструментом. Её тело, это новоетело, было не просто сосудом для магии — оно было её проводником. Каждый нерв,каждая клетка отзывались на этот внутренний холод, усиливая его.