Запах Уинчестера

— Почему?

— Потому что меня бы тоже повесили. А тогда некому было бы мстить.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Мы поняли друг друга без слов.

— Я не хочу мести, — сказал я.

— Я тоже, — сказал он. — Я хочу, чтобы это больше никогда не случилось.

— Я тоже.

Он кивнул. Потом сказал:

— Что я должен делать?

— Ждать, — сказал я. — И молчать. И искать таких, как ты.

Он стал вторым. Он знал всех в округе — кто недоволен, кто потерял близких, кто ненавидит сборщиков. Он не говорил лишнего. Он просто слушал и запоминал. Через месяц он привёл мне троих. Через два — шестерых. Через полгода — двенадцать.

* * *

IV

Сиг был из третьих. Но он был особенным.

Его звали Sigewulf, но все звали Сигом. Двадцать два года, сын кузнеца из деревни за стеной. Широкие плечи, обожжённые руки, привычка смотреть в землю, когда говорит. Его мать умерла, когда ему было двенадцать — сборщик налогов ударил её по голове за то, что она не отдала последний мешок зерна. Она упала, ударилась о край очага и не встала. Сборщик сказал: «Сама виновата». И ушёл.

Сиг не мстил. Он ждал.

Я пришёл к нему в кузницу. Он ковал наконечники для стрел — не для войны, для охоты. Он не поднял головы, когда я вошёл. Он просто сказал:

— Если ты пришёл за мечом, у меня нет. Если за ножом — есть. Три пенни.

— Я пришёл не за ножом, — сказал я.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. Долго. Потом положил молот.

— Я знаю, кто ты, — сказал он.

— Знаешь?

— Сын тэна. Тот, кто пишет на воске. Тот, кто ходит по деревням и читает листки.

— И ты не донёс?

— Зачем?

— За награду.

Он усмехнулся. Не зло. Просто усмехнулся.

— Награда от короля, который убил мою мать? — сказал он. — Нет. Я не донесу.

Я сел на скамью. Он сел напротив. Мы молчали. Потом я прочитал ему свой листок о чистой воде. Он слушал, не перебивая. Потом сказал:

— Я не хочу мести.

— Я тоже, — сказал я.

— Я хочу, чтобы это больше никогда не случилось.

— Я тоже.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Тогда я с тобой.

Он не спрашивал, что мы будем делать. Он не спрашивал, когда. Он просто сказал «я с тобой» — и с этого момента был рядом. Всегда. В кузнице, где мы ковали наконечники. На рынке, где мы считали людей. В лесу, где мы тренировались ходить бесшумно.

Сиг не говорил лишнего. Он делал.

* * *

V

Я не вербовал всех подряд. Я искал по трём критериям. Первый — личная причина. Не абстрактная, а конкретная. Второй — умение молчать. Не просто «я никому не скажу» — а способность держать язык за зубами даже под угрозой. Третий — полезность. Каждый должен был уметь что-то, чего не умели другие.

Ода знала людей. Эдрик знал оружие. Сиг знал ремесло. Мне нужны были и другие. Мне нужен был тот, кто знает дворец. Мне нужен был тот, кто знает стражу. Мне нужен был тот, кто знает, где хранится оружие.

Я нашёл Хродгара на рынке. Он был мясником. У него были руки в крови — не потому, что он убивал людей, а потому, что он разделывал туши. Он знал всех, кто покупал мясо для дворца. Он знал повара. Он знал, когда привозят еду, когда её готовят, когда её подают. Он знал, что стражники едят первыми — и что после еды они становятся медленными.

Я подошёл к нему, когда он разделывал свиную тушу. Я сказал:

— Мне нужен человек, который знает дворец.

Он не остановился. Он продолжал резать. Потом сказал:

— Зачем?

— Чтобы войти.

Он остановился. Посмотрел на меня.

— Ты безумен.

— Может быть.

— Тебя повесят.

— Может быть.

Он помолчал. Потом сказал:

— У меня брат работает на кухне. Он носит воду. Он знает, где колодец, где кладовая, где спит стража.

— Он может нам помочь?

— Он может рассказать. Больше — нет. Он боится.

— Мне достаточно рассказа.

Хродгар кивнул. Он не сказал «я с тобой». Он просто сказал:

— Я спрошу.

Через неделю он принёс ответ. Его брат согласился рассказать. Не участвовать — рассказать. Этого было достаточно.

* * *

VI

Я не говорил с людьми напрямую. Я говорил через посредников.

Это было медленно. Это было утомительно. Но это было безопасно. Если один человек знал только одного — он не мог выдать всех. Если его брали стражники — он мог выдать только того, кто его привёл. А тот, кто его привёл, знал только того, кто привёл его. Цепочка обрывалась. Я оставался в тени.

Ода знала Эдрика. Эдрик знал Сига. Сиг знал Хродгара. Хродгар знал своего брата. Я знал всех — но все знали только одного. Кроме Сига. Сиг знал всех, потому что он был моей правой рукой. Он был единственным, кто знал полную картину. Я доверял ему больше, чем себе.

Мы встречались в разных местах. Никогда в одном и том же. Никогда в одно и то же время. В лесу, на поляне, где никто не ходил. В заброшенной церкви, где не было священника. В сарае, который принадлежал Оде. В кузнице Сига, после заката, когда все спали.

Мы не писали. Мы говорили. Шёпотом. Коротко. По делу. Никаких имён — только «он», «тот», «человек с рынка». Никаких дат — только «когда луна будет полной», «когда стража сменится». Никаких планов на бумаге — только в голове.

Я учил их этому. Я говорил: «Если тебя возьмут — не говори ничего. Не признавайся. Не называй имён. Они могут пытать. Они могут убить. Но если ты промолчишь — ты спасёшь остальных. Если ты заговоришь — ты убьёшь всех».

Они кивали. Они понимали. Они знали, на что шли.

* * *

VII

Первый год ушёл на поиск. Я нашёл двенадцать человек. Не все были надёжными. Двое отказались в последний момент. Один — донёс. Не на меня — на Эдрика. Эдрика взяли стражники, избили, бросили в яму. Он выжил. Он не сказал ничего. Он вышел через месяц — худой, сломленный, но живой. Он не сказал ни слова упрёка. Он просто сказал: «Я всё ещё с тобой».

Того, кто донёс, я нашёл через неделю. Я не убил его. Я не мог. Я просто сказал ему: «Уходи. И не возвращайся». Он ушёл. Я не знаю, куда. Я не хотел знать.

Второй год ушёл на подготовку. Я искал оружие. Не мечи — их было мало, и они стоили дорого. Топоры, ножи, копья, луки. Всё, что можно было найти в деревнях. Всё, что можно было спрятать в лесу. Всё, что можно было использовать в темноте, в тесноте, в дыму.

Сиг ковал наконечники. Эдрик точил ножи. Хродгар доставал мясо — не для еды, для отвлечения стражников. Ода шила мешки — для того, чтобы носить оружие, чтобы не звенело. Я считал. Я всегда считал. Сколько людей. Сколько оружия. Сколько времени. Сколько шагов от стены до ворот. Сколько вдохов от ворот до зала. Сколько ударов нужно, чтобы сломать дверь.

Я не спал. Я не мог. Я лежал на матрасе из перьев, смотрел в потолок и считал. Я считал так, как учил меня отец. Я считал всё. Я считал до тех пор, пока числа не начинали путаться в голове. Тогда я вставал, выходил во двор, смотрел на звёзды и считал их. Их было больше. Их было слишком много. Я сбивался и начинал заново.

* * *

VIII

Нас стало тридцать. Не сразу — постепенно. Двадцать крестьян. Десять тэнов. Не тех тэнов, которые управляли землёй и собирали налоги. Тех, кто потерял всё. Тех, у кого отобрали землю за долги. Тех, чьи семьи умерли от голода. Тех, кто ненавидел короля не потому, что он был плохим, а потому, что он был равнодушным.

Я не говорил им, что мы будем делать. Я говорил только то, что нужно было знать. Когда. Где. Сколько. Они не спрашивали. Они знали, что если я не говорю — значит, мне нельзя говорить. Они доверяли мне. Не потому, что я был умным. Не потому, что я был тэном. Потому, что я был единственным, кто говорил вслух то, что они думали про себя.

Они приходили ко мне по одному. В темноте. Шёпотом. Они говорили: «Я с тобой». И я кивал. И запоминал их лица. И запоминал их имена. И запоминал их причины.

Ода. Эдрик. Сиг. Хродгар. Ухтред. Beорhtwulf. И ещё двадцать четыре. Я знал их всех. Я знал, у кого больная мать. Я знал, у кого умер сын. Я знал, кто пьёт, чтобы забыть. Я знал, кто не пьёт, чтобы помнить. Я знал их лучше, чем они знали себя. Потому что я слушал. Я всегда слушал.

* * *

IX

Двадцатое октября 891 года. Ночь. Луны нет — только звёзды и холод.

Мы собрались в лесу, за час до полуночи. Тридцать человек. Молча. Без огня. Без факелов. Только звёзды и холод.

Я стоял перед ними. Я смотрел на их лица. Я знал каждое. Я знал, что некоторые из них не вернутся. Я знал, что некоторые умрут сегодня. Я знал, что я не могу их спасти. Я мог только вести их.

Я сказал:

— Вы знаете, зачем мы здесь.

Они кивнули. Молча.

— Вы знаете, что будет, если мы проиграем.

Они кивнули снова.

— Я не обещаю вам победы. Я не обещаю вам жизни. Я обещаю только одно: если мы победим — мир изменится. Вода будет чистой. Дети будут учиться. Люди не будут умирать от голода. Тэны не будут отбирать последний хлеб. Это будет не завтра. Это будет не через год. Но это будет.

Я помолчал. Потом сказал:

— Кто хочет уйти — уходите сейчас. Я не буду вас винить. Я не буду вас искать. Я не буду вас ненавидеть. Уходите.

Никто не ушёл.

Я кивнул. Потом сказал:

— Тогда мы начинаем.

Сиг стоял рядом. Он не говорил. Он просто стоял. Я знал, что он пойдёт за мной. Я знал, что он не отступит. Я знал, что он умрёт, если нужно. Я не хотел, чтобы он умирал. Но я знал, что не могу его остановить.

Я повернулся к стене. Я смотрел на неё. Она была высокой, тёмной, холодной. За ней — дворец. За дворцом — король. За королём — мир, который я хотел изменить.

Я сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Потом ещё.

Мы пошли.

Часть 7: начало

I

Мы ждали в темноте.

Не на открытом месте — в канаве, что шла вдоль восточной стены, заросшей ежевикой. Земля здесь была сырая, пропитанная водой и гниющими листьями. От канавы поднимался тяжелый запах тины и нечистот — туда сливали помои из ближайших домов. Мы лежали в этой жиже уже больше часа. Холод пробирался под шерстяные плащи, сковывал мышцы, заставлял дрожать. Но никто не шевелился. Никто не издавал ни звука.

Тридцать человек. Двадцать крестьян, десять тэнов. Я лежал в середине, между Сигом и Эдриком. Я чувствовал, как от меня пахнет потом, грязью и страхом. От всех пахло одинаково. Страх в Уэссексе пахнет кислым потом и желчью.

Над нами было черное небо, безлунное, усыпанное звездами. Я смотрел на них и считал. Я всегда считал, когда было страшно. Одна звезда. Две. Три. Четыре. Пять. Я сбился на двадцатой. Я не мог сосредоточиться. Мое сердце билось где-то в горле, так сильно, что казалось, его стук слышно за стеной.

Я сжал рукоять отцовского меча. Меч был старый, тяжелый, с потертой кожаной обмоткой. Рукоять была скользкой от пота. Я вытер ладонь о штаны. Потом снова сжал.

Мы ждали смены стражи. Сиг сказал, что она меняется в полночь. Он три месяца носил еду повару на кухню, чтобы узнать это. Повар был старый, глухой и вечно голодный. Сиг приносил ему вяленое мясо и хлеб. Повар брал, благодарил и болтал. Он болтал о том, что стражники меняются в полночь, что двое уходят спать, а двое остаются, что после смены они всегда идут греться в караулку и пьют эль. Он не думал, что это важно. Для него это было просто частью жизни. Для нас это было расписанием смерти.

Я слышал, как справа от меня кто-то молится. Тихо, одними губами. Я не знал кто. Я не хотел знать. Я смотрел на стену.

Стена была сложена из грубого камня, темного от времени и влаги. Она была высотой в три человеческих роста. Сверху торчали деревянные колья. На кольях висели клочья старой одежды и что-то бурое, похожее на засохшую кровь. Я не думал, чья это кровь. Я не хотел об этом думать.

Ветер принес запах дыма. Где-то в городе топили печь. Обычный запах. Мирный. Я подумал о матери. Она сейчас сидит у очага и читает молитвы. Она не знает, где я. Она думает, что я в лесу. Она думает, что я вернусь утром. Я не знал, вернусь ли я утром.

Где-то вдалеке залаяла собака. Один раз. Коротко. Потом затихла. Мы все напряглись. Я почувствовал, как рука Сига легла мне на плечо. Он сжал. Я кивнул в темноту. Мы ждали.

Послышались шаги. Тяжелые, размеренные шаги по каменным ступеням. Двое стражников спускались со стены. Они о чем-то переговаривались. Их голоса были сонными. Один из них зевал. Я слышал, как он зевает — долго, с хрипом. Потом они прошли мимо нашей канавы. В десяти шагах. Они не смотрели в нашу сторону. Они смотрели прямо перед собой. Они думали о тепле, об эле, о сне.

Я задержал дыхание. Они прошли. Шаги стихли за углом.

На стену поднялись двое других. Они встали на свои места. Один из них прислонился к стене и, кажется, начал дремать. Я видел его силуэт на фоне неба. Он был неподвижен.

Сиг поднял руку. Медленно, очень медленно. Я увидел этот жест в темноте. Я знал, что остальные тоже его увидели. Мы ждали этого.

Я поднялся на колени. Мои суставы хрустнули. Я почувствовал, как грязь канавы стекает по моим штанам. Я вытащил меч. Он был тяжелым. Он был холодным. Я посмотрел на его лезвие. В темноте оно казалось черным.

Мы пошли.

Не бегом. Медленно, пригнувшись. Как тени. Как звери. Мы пересекли открытое пространство перед стеной. Оно казалось огромным. Каждый шаг отдавался в ушах грохотом. Я чувствовал под ногами землю, камни, ветки. Я боялся наступить на сухую ветку. Я боялся, что она треснет. Я боялся, что стражник на стене услышит.

Мы дошли до ворот. Ворота были деревянные, обитые железом. Они были заперты изнутри. Но рядом с воротами была калитка. Маленькая, низкая. Для слуг. Она была приоткрыта. Сиг смазал ее петли днем, когда носил еду повару. Он использовал свиной жир. Он сказал, что петли не будут скрипеть. Он был прав.

Сиг подошел к калитке первым. Он толкнул ее. Она открылась беззвучно. Он проскользнул внутрь. Я пошел за ним. Эдрик за мной. Остальные следовали.

II

Во дворе было темно. Только факелы у стен отбрасывали неровный, дрожащий свет. Я увидел два силуэта у ворот. Это была стража. Они стояли спиной к нам. Они смотрели в сторону главного зала. Они не смотрели в сторону калитки.

Сиг подошел к первому. Он двигался бесшумно. У него был нож. Длинный, узкий, кузнечной работы. Он подошел сзади. Он не торопился. Он выбрал момент. Он закрыл стражнику рот левой рукой. Правой он всадил нож под лопатку.

Я увидел, как стражник дернулся. Как его тело напряглось. Как он попытался поднять руки. Сиг держал его крепко. Он провернул нож в ране. Я услышал звук. Влажный, хлюпающий. Кровь хлынула на снег. Стражник обмяк. Сиг опустил его на землю. Медленно. Без стука.

Второй стражник стоял у факела. Он смотрел в другую сторону. Он ничего не слышал. Он ничего не видел. К нему подошли Ухтред и Beорhtwulf. Ухтред был крестьянином. Он держал топор. Beорhtwulf был тэном. У него был меч. Они не стали церемониться. Ухтред ударил топором. Он ударил по голове. Я услышал хруст. Как будто треснул орех. Стражник упал. Beорhtwulf добил его. Он ударил мечом в грудь. Раз. Два. Три раза. Он бил с остервенением, как будто рубил дрова. Я видел, как кровь брызнула на его лицо. Он не вытер ее. Он стоял и смотрел на труп.

Я подошел к ним. Я сказал шепотом:

— Тихо.

Они кивнули. Они дышали тяжело. Ухтред дрожал. Его руки тряслись. Я взял его за плечо и сжал. Он посмотрел на меня. В его глазах был ужас. Я сказал:

— Дальше.

Мы пошли к главному залу.

Двор был пуст. Только факелы, только тени, только холод. Мы шли по каменным плитам. Они были скользкими от изморози. Я слышал, как за нами идут остальные. Я слышал их дыхание. Я слышал, как скрипит кожа на их сапогах.

Мы подошли к дверям зала. Двери были высокие, дубовые, обитые железом. Они были открыты. Внутри было темно. Только угли в очаге тлели красным. Пахло воском, жареным мясом, потом и перегаром.

Мы вошли.

В зале спали люди. Слуги на полу. Охранники на скамьях. Кто-то из знати за столом, уронив голову на руки. Они спали пьяным сном. Они не проснулись, когда мы вошли. Они не проснулись, когда мы подошли к ним.

Я стоял и смотрел на них. Я думал: «Они спят. Они не знают, что умрут. Они не знают, что я здесь». Я чувствовал, как во мне что-то сжимается. Не жалость. Что-то другое. Что-то холодное.

Я поднял меч.

Первый крик раздался, когда Ухтред ударил топором по голове спящего охранника. Крик был не его. Кричала женщина. Служанка. Она вышла из боковой двери с кувшином. Она увидела кровь. Она увидела нас. Она уронила кувшин. Кувшин разбился. Она закричала.

Все началось.

III

Я не помню всего.

Я помню вспышки. Я помню лица. Я помню, как мой меч входил в тело. Он не входил легко. Он входил с сопротивлением. Как будто резал сырое мясо. Я помню, как кровь брызнула мне на руки. Она была горячей. Обжигающе горячей. Я помню, как она застывала на коже, липкая, как смола.

Я помню, как ко мне бросился охранник. Молодой. С копьем. Он не кричал. Он просто бежал на меня. Я стоял. Я не двигался. Я смотрел на него. Я видел, как он поднимает копье. Я видел его лицо. У него были светлые волосы и веснушки. Как у мальчишки с рынка. Я ударил. Я ударил мечом. Я попал ему в плечо. Он вскрикнул. Он выронил копье. Я ударил снова. Я попал ему в шею. Он упал. Он лежал и смотрел на меня. Его губы шевелились. Он что-то говорил. Я не слышал. Я добил его. Я ударил его в грудь. Он затих.

Я помню, как Сиг дрался с охранником. Охранник был большим. Он размахивал мечом. Он кричал. Сиг не кричал. Сиг уклонялся. Он был быстрым. Он был точным. Он ударил охранника ножом в живот. Охранник согнулся. Сиг ударил его ножом в спину. Охранник упал. Сиг посмотрел на меня. Он был в крови. Чужой крови. Он кивнул. Я кивнул. Мы пошли дальше.

Я помню, как двое крестьян выломали дверь в боковую комнату. Оттуда послышался женский визг. Потом звон. Потом тишина. Они вышли. Они были бледные. Они ничего не сказали. Я не спросил. Я знал.

Я помню, как Beорhtwulf упал. Стрела попала ему в шею. Она вошла глубоко. Он упал на колени. Он схватился за стрелу. Он попытался ее вытащить. Но не смог. Кровь шла из его рта. Он смотрел на меня. Он хотел что-то сказать. Но не мог. Он умер. Я не остановился. Я не мог. Я должен был идти дальше.

Я помню, как мы поднялись на галерею. Там был стрелок. Молодой парень. Лет восемнадцать. Его руки дрожали. Он бросил лук. Он поднял руки. Он смотрел на нас. Он был в ужасе. Сиг посмотрел на меня. Я кивнул. Сиг ударил. Парень упал. Он упал на спину. Он смотрел в потолок. Он был еще жив. Он дышал. Хрипел. Сиг ударил его еще раз. Он затих.

Я помню, как нашел Хильду.

IV

Она выбежала из своей комнаты. В ночной рубахе. С растрепанными волосами. У нее в руке был факел. Она не кричала. Она смотрела на меня. Она меня узнала. Я видел, как в ее глазах что-то перевернулось. Она открыла рот. Она хотела что-то сказать. Может быть, она хотела сказать: «Ты?». Может быть, она хотела сказать: «Почему?». Я не знаю. Она не успела.

Ухтред ударил ее топором. Он ударил ее со спины. Он не видел, кто это. В темноте, в дыму, в криках — он просто ударил. Топор вошел ей в затылок. Она упала. Факел выпал из ее руки. Он покатился по полу. Он поджег ковер. Огонь вспыхнул.

Я стоял и смотрел на нее. Она лежала на полу. Ее кровь растекалась по камням. Я думал: «Она не злая. Она просто не знала. Ей никто не говорил. Она думала, что крестьяне — это мусор. Она думала, что так устроено. Я хотел изменить ее. Не убить. Изменить».

Я не заплакал. Я не мог. Я просто стоял.

Рядом со мной появился Торн. Он выбежал из той же комнаты. Он увидел сестру. Он увидел меня. Он увидел кровь. Он закричал. Не словами. Просто закричал. Он бросился на меня. Он был ребенком. Ему было двенадцать. Он бил меня кулаками. Он бил меня в грудь. Он плакал. Он кричал:

— Ты убил ее! Ты убил ее!

Я схватил его за руки. Я держал его. Он вырывался. Он был сильным. Он был в ярости. Я сказал:

— Уходи.

Он посмотрел на меня. Его лицо было в слезах. В крови Хильды. Я сказал:

— Уходи. Сейчас же.

Он вырвался. Он побежал. Он побежал вниз по лестнице. Он споткнулся о труп. Он упал. Он поднялся. Он побежал дальше. Я смотрел ему вслед. Я не остановил его. Я не знаю, почему. Может быть, потому что он был ребенком. Может быть, потому что я был ребенком. Может быть, потому что я знал, что он вернется. И это будет правильно.

V

Спальня короля была в конце коридора. Дверь была дубовой, толстой, с железными полосами. Она была заперта изнутри.

Мы стучали. Мы кричали. Мы били топорами. Дверь держалась. Тогда Сиг принес скамью. Тяжелую, дубовую. Мы использовали ее как таран. Раз. Два. Три. Дверь треснула. Раз. Два. Три. Дверь сломалась.

Внутри было темно. Только свеча на столе. Почти догоревшая. Альфред сидел на кровати. Он не спал. Он смотрел на нас. Он был старый. Больной. Усталый. Он не испугался. Он сказал:

— Þū bist mīn yrfe.

— «Ты станешь моим наследием».

Я стоял и смотрел на него. Я думал: «Он знает. Он знал все это время. Он знал, что я приду. Он не боится. Почему он не боится?». Я не знал ответа. Я не хотел знать.

Я сказал Сигу:

— Солому. Масло. Факел.

Сиг принес. Мы навалили солому у двери. Облили маслом. Подожгли. Огонь занялся быстро. Слишком быстро. Мы вышли в коридор. Я закрыл дверь. Ту самую, сломанную. Я припер ее скамьей. Потом еще одной. Потом еще.

Из-за двери не было слышно крика. Только треск огня. Только дым. Густой, черный, тяжелый. Он пополз по коридору. Он заполнял все. Он ел глаза. Он ел горло.

Я стоял и смотрел на дверь. Я думал: «Он умер. Он умер, потому что я так решил. Я не знаю, правильно ли это. Я знаю только, что это было нужно». Я думал: «Это не конец. Это начало».

VI

Мы вышли во двор. Дым шел из окон. Из дверей. Из щелей. Черный, густой. Люди выбегали из горящего зала. Кричали. Падали. Кто-то пытался тушить. Ведрами. Водой из колодца. Но огонь был быстрее. Огонь всегда быстрее.

Я стоял во дворе. Я смотрел на огонь. Сиг стоял рядом. Он не говорил. Он просто стоял.

Я сказал:

— Мы сделали это.

Он сказал:

— Да.

— Мы изменим мир.

Он сказал:

— Да.

— Ты веришь мне?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Я верю не тебе. Я верю в то, что ты написал. В то, что вода может быть чистой. В то, что дети могут учиться. В то, что люди не должны умирать в десять лет. В то, что все равны. Я верю в это. А ты — тот, кто может это сделать. Поэтому я с тобой.

Я кивнул. Я не знал, что сказать. Я просто стоял и смотрел на огонь.

VII

Дым над Винчестером поднимался к небу. Черный. Тяжелый. Густой. Он пах не страхом. Он пах началом. Я смотрел на него и думал: «Этот дым запомнят. Не меня — дым. Дым, который поднялся над Винчестером в ночь, когда все изменилось».

Я повернулся к своим людям. Их осталось двадцать шесть. Четверо погибли. Я знал их имена. Я запомню их.

Я сказал:

— Мы начинаем.

И они ответили:

— Мы начинаем.

Chapter Two

Часть 1: новый свет

* * *

I

Æron проснулся в 3:41.

Лежал на спине, смотрел в потолок и считал удары сердца. Сердце билось ровно, как молот по наковальне, — он привык к этому звуку за тридцать лет работы. Но сейчас он считал не для удовольствия. Он считал, чтобы не думать.

Потому что думать было не о чем. Завтра — заказ на восемь подков. Послезавтра — плуг для Ухтреда-старшего. Через неделю — ярмарка, надо наточить ножи, которые он откладывал месяц. Обычная жизнь. Обычный кузнец. Обычный Винчестер.

Он перевернулся на бок. Подушка пахла шерстью и дымом. Матрас был из соломы — он не мог позволить себе перья, как тэны. Он не жаловался. Солома была мягче, чем земля. На земле тоже можно спать. Он пробовал.

Стук в дверь был резким, как удар по железу.

Æron сел. В темноте не было видно ничего, кроме углей в очаге — красных, медленных. Он подождал. Может, показалось. Может, ветка. Может, собака.

Стук повторился.

Он встал. Нащупал ногами башмаки — холодные, кожаные, с трещинами на подошве. Накинул рубаху. Подошёл к двери. Открыл.

За дверью стоял Хильдебранд — сосед, кожевник, человек с вечно красными руками и вечно недовольным лицом. Сейчас его лицо было не недовольным. Оно было белым.

— Собрание, — сказал Хильдебранд. — Всеобщее. В центре. Что-то случилось.

— Что случилось?

— Не знаю. Но дым.

Æron вышел на крыльцо. И увидел.

Дым шёл со стороны дворца. Не тонкая струйка, не дым от костра — столб. Огромный, чёрный, тяжёлый. Он поднимался к небу и расползался в стороны, как будто хотел закрыть всё. Звёзды гасли одна за другой. Луны не было — только дым и тьма.