Ангелов здесь больше нет...

Ангелов здесь больше нет...

Глава 1 Рождение

Посвящается моему деду. Ты вылепил меня такой,

какая я есть сейчас, и за это я безмерно благодарна.

Из Свитков Вечного Храма, что пылью веков покрыты, но кровью — не размыты:

Раз в десять тысяч полных кругов Времени,

когда Луны-Стражи в едином пламени застынут,

когда Южный — алый, и Северный — алый,

и небо само задрожит от боли —

рождается Дитя Пробуждения.

Оно — не человек. Оно — раскол в Самом Боге.

Правая длань его — колыбель Жизни,

Левая — клинок Смерти.

Где ступит — цветут сады.

Где вздохнёт — гибнут царства.

Но знай: никто не выбирает быть его родителями.

Их избирает Плата.

Ибо за каждое его дыхание — чья-то жизнь.

За каждый его шаг — чья-то смерть.

Десять раз Великое Колесо удавалось обмануть:

младенцев, зачатых в Кровавую Луну,

тайно уносили в землю,

прежде чем они вдохнут первый воздух.

И десять раз мир спасался.

Но в одиннадцатый…

Колесо не обмануть.

Пророчество — не слово.

Пророчество — закон бытия.

Оно придёт.

И всё, что было — рухнет.

Всё, что спало — восстанет.

А те, кто его родил…

…уже мертвы.

Просто ещё не легли в могилу.*

* Это пророчество из Свитков Вечного Храма — древнего святилища, скрытого в северных льдах, где некогда стояли два алтаря:

— Богу Жизни, что ведает природой — ростом деревьев, цветением полей, урожаями и дыханием всего живого;

— Богу Смерти, что правит Жизнью и Смертью всех существ, от муравья до царя, и является Отцом Стражей — тех, кто появляется там, откуда в ужасе бегут даже Ангелы.

Стражи — не палачи, а санитары мира: они чистят его от гнили, что возникает, когда Мёртвые Боги Хаоса просыпаются из небытия.

Ныне Стражей почти не осталось.

Но настоящее пророчество гласит: когда баланс рухнет, а Хаос начнёт пожирать границы миров, родится Дитя — Пробуждающая.

Она не уничтожит Хаос.

Она возродит Стражей.

ПРОЛОГ

СССР. ГОРОД Н-Т. КОНЕЦ ЯНВАРЯ 1989-ГО ГОДА

Уже вторую неделю термометр застыл на минус сорок — цифра, от которой даже старожилы отводили глаза. Трамваи стояли, школы — закрыли, на улицах появлялись только те, кого звал долг или голод. Мороз сковал город крепче бетона.

В такой стуже даже роддом делал исключение: машину пропустили прямо к крыльцу.

"Копейка", оранжево-желтая, с царапинами от зимних цепей, стояла у входа в приёмное отделение. Из-под колёс взметнулся сухой снег , который разлетался пылью, словно пепел.

За рулём сидел Сергей, ветеран спецназа ГРУ, с седой полосой у виска и контузией, что иногда заставляла мир для него звучать, как сквозь воду.

Егор с ребёнком выходил из дверей роддома. Хромая на левую ногу, но держался прямо, как подобает бывшему разведчику, он бережно прижимал к груди крошечный свёрток, укутанный в шубу. За ним, держась за живот и часто дыша, вышла Катя с бледным осунувшимся лицом, и черными тенями под глазами. Она видела смерть много раз и столько же вырывала из её цепких объятий раненых ребят. Поэтому молча спускалась по ступенькам, не раскисая, как это делали многие молодые мамы.

— Ну что, Ведун, успели? — спросил Сергей, не оборачиваясь.

— Успели, Старый, — ответил Егор, усаживаясь с дочерью на заднее сиденье.

Почти полтора года назад Катя работала военным хирургом в госпитале под Фрунзе. Именно её руки вытащили Егора из комы после памятного для них с Сергеем боя в Афгане — того, что длился восемь часов в ауле среди глинобитных домиков, когда их группу заперли в одном из дворов, патроны кончились, а связь с командованием прервалась.

Там погибла половина их группы.

Там Сергей получил контузию.

Там Егор получил пулю в бедро и осколок в висок.

Егор познакомился с Катей, когда он впервые открыл глаза — и увидел её взгляд: острый, как скальпель, и тёплый — словно свет в окне после боя.

Свадьбу сыграли осенью 1988-го — тихо, без оркестра. Присутствовали только близкие. А теперь у них дочь.

Время, когда Афган уже почти позади, но раны — еще свежи, а победы — нет.

— Спасибо тебе, Сереж, — выдохнула Катя, устраиваясь рядом с мужем. — Если б не ты и не твоя "Копейка"… Не знаю, как бы мы добрались. Передай отцу поклон — и спасибо за машину.

— О чем ты? — Сергей завёл двигатель. — Святое дело! А батя ждёт вас в гости, когда мелочь подрастет. Уже кашку безмолочную припасает!

— Обязательно приедем, Старый! — отозвался Егор, прижимая дочь ближе.

Их прозвища — Ведун и Старый — родились в Афгане, в тех самых песках, где время течет кровью.

Дом Хрущевка. Второй подъезд. Третий этаж.

Катя еле держалась на ногах — после кесарева шов ныл при каждом шаге, будто в животе тянули раскалённую проволоку. Егор подставил плечо, и они медленно поднялись по ступеням, покрытым ледяной коркой.

Дверь открыла баба Маня — соседка по коммуналке, бывшая санитаркой на фронте Великой Отечественной, а после войны ставшая хранительницей всех новорождённых в подъезде, да и на своем участке - самый лучший микропедиатр своего времени.

— Ну, здравствуйте, касатики! Не околели? — она обняла Катю, потом — Егора, потом заглянула в шубу:

— Ах, какая красавица!

Разулись. Егор бережно снял шубу с ребенка и вернул её хозяйке.

— Спасибо тебе, баб Мань…

— Ни че! — махнула она рукой. — Идите отдыхать. Я чайник поставлю.

Когда они входили в свою комнату, баба Маня незаметно перекрестила их за спиной — и ребенка, и родителей. "Пусть ангелы прикроют", — шепнула она.

Бога баба Маня верила давно… с той самой войны.

Катя уложила дочку в кроватку. Шов на животе пульсировал огнём. После кесарева каждое движение отзывалось в теле, как удар ножа. Она только-только накормила малышку, и та заснула… но через минуту — заплакала.

Молодая мать с трудом поднялась — и в этот миг дверь открылась. Вошёл Егор с подносом, на котором нес: суп, хлеб, стакан чая.

— Лежи. Я сам.

— А сможешь? — слабо улыбнулась она.

— А то! У меня мать — деревенская повитуха, с дипломом и всеми делами. Помнишь? Писала, что пить, чтоб молоко не пропало. И телеграмма пришла — завтра на попутке приедет. Будет помогать.

Он подошёл к кроватке, аккуратно взял дочь. Развернул — поменял тряпичный подгузник, нарезанный из старой простыни. Малышка успокоилась.

— Давай назовём её Анютой? — тихо спросила Катя.

— А-неч-ка… — произнёс Егор по слогам. — Мне нравится. Слышишь, Анна Егоровна? Так тебя мама назвала!

Он наклонился, поцеловал крошечные пальчики.

И в этот миг — Анечка взмахнула ручонкой.

Её ладошка, мягкая, как пух, коснулась левого виска отца — как раз там, где осколок из Афгана оставил шрам под кожей.

Мир сорвался с оси.

В ушах Егора звучал рев вертушек. Тот самый — над аулом, где глинобитные стены пылали, как костры. Тот, что гремел над ними, когда они сидели заперты в доме без окон, патроны кончились, а "Старый" кричал: "Ведун, прикрой дверь!"

"Су-25" прорвались сквозь дым, с хриплым рёвом сбросили кассеты по окраинам аула — там, где сидели пулемётчики. Земля вздрогнула. Дым стал гуще. Но огонь с флангов прекратился. И вдруг — взрывы. Не врага. Наши.

А в этом хаосе стояли ОНИ.

Двое.

Один — лысый старик с седой косматой бородой, лицом — как у степного пророка, с пронзительными глазами, будто смотревшими сквозь время.

Второй — высокий светловолосый воин с голубыми глазами, в кожаной куртке и в простой льняной туник под ней, будто сошёл не с полей сражений, а с обложки забытой гравюры.

Они стояли внутри дома, у дальней стены, — прозрачные, как дым, — и прикрывали их, хотя у них не было оружия. Просто поднимали руки — и пули врага сворачивали в сторону, будто невидимая стена отводила смерть от живых.

Егор сначала подумал: "Моджахеды…"

Но потом — почувствовал: они не враги. Незнакомцы стояли между ними и гибелью.

Именно поэтому погибла только половина, а не все. Именно поэтому он и Старый — выжили.

А годы спустя Егор поймет:

Тот старик имеет прямое отношение к его дочери. А тот воин… был Привратником, что ходит между мирами.

Но сейчас — это был лишь мелькнувший образ в дыму, тень из будущего, пришедшая спасти прошлое. Или… прошлое, пришедшее спасти будущее?

Перед глазами уже проступала не комната, а дым в узких улочках, обожженная глина, крики на незнакомом языке, и два призрака, что стояли между ним и гибелью…

Но сквозь этот кошмар — прорезалось иное:

Две луны на чужом небе. Обе — алые.

Войлок под спиной.

Голос женщины, древний, как земля: "Она — Пробуждающая…"

И голос дочери, звучащий в его голове: "Ак Бери…"

— Егор?.. — Катя тронула его за плечо.

Он вздрогнул.

В комнате стояла тишина. Дочь улыбалась во сне. За окном лютым зверем хлестала вьюга.

…и что-то родилось не только в колыбели, но и в его костях.

Только сердце стучало так, как будто он снова в том ауле…

1

Лето 60 207-е от Закрытия Лунных троп

Южный континент.

В Долине Лугов, в сердце страны Вечного Лета, медленно угасал рассвет. Утреннее светило встречали, уходя на покой, Ночные Стражи** — Южный, ярко-желтый, как пламя новорожденного дня, и Северный Страж, кроваво-красный, как последний отблеск уходящей ночи, сегодня светивший ярче обычного на небосводе.

На южном берегу реки Сол, у догорающего костра, на войлочной подстилке сидели мужчина и плачущая девочка-подросток. Это были Калио и его дочь Еллы. Уже вторые сутки Сейя мать девочки, не могла разродиться.

— Еллы, дочка, не плачь! — голос отца хоть и звучал твёрдо, но в нем дрожала тревога. — Ты ведь уже большая! Все дети рождаются трудно. С мамой всё будет хорошо!

Еллы вскочила. Рясны*** на её висках мелодично звякнули.

— Не двое суток, папа! У теток это длилось меньше дня! А меня мама родила всего за утро!

— Кто тебе сказал?!

— Старая Айя!

— У неё язык, как змея в пшенице! — буркнул Калио.

Полог откинулся. На пороге появилась Айя — знахарка, нянька Калио, хранительница порогов между жизнью и смертью. В этот же миг из юрты, стоявшей неподалёку, донёсся измученный крик роженицы.

— Калио! — голос старухи ударил хлыстом. — Сэйя зовет тебя! Время пришло!

— Мужчинам ведь запрещено присутствовать при родах! Боги не одобрят подобного, — нахмурился он. — Я нарушу Запрет, и Великое Колесо покарает нас!

— Я получила Дозволение Богов, мальчик! — хмыкнула знахарка. — Ты идешь или нет? Ребенок ждать не будет! Я чувствую — у тебя родится великий воин! Поверь старой Айе, уулум!

Уулум - так его дозволялось называть только ей — с самого детства. На родном языке Айи это слово означало: "сынок".

Калио встал, отряхнул руки о синие шаровары и пошёл к юрте. Дочь последовала за ним.

— Еллы! Упрямая девчонка! — грозно крикнула старуха. — Мать зовёт твоего отца, а не тебя!

— Но, Айя! — заплакала девочка.

— Послушай, — голос знахарки смягчился. — Папа будет помогать мне принимать роды — одна я не справлюсь, ребёнок лежит неправильно. А твоя задача — разжечь огонь. Наноси воду из реки вот в этот чан и вскипяти её.

Старуха выкатила из юрты огромную бадью и поставила у заранее сооружённого очага. — Ты меня понимаешь? Еллы кивнула, схватила ведро, сшитое из воловьей кожи, и со всех ног бросилась к воде.

Айя обернулась. Лицо её вновь стало грозным: у входа в юрту нерешительно стоял Калио, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты мужчина или ребёнок? — спросила она. — Я знаю, мужчине нельзя находиться внутри. Но я одна не справлюсь! Боги разрешили тебе быть рядом с ней! Мне нужна твоя помощь. Или ты хочешь, чтобы жена и ребёнок умерли?!

— Побойся богов, женщина! — ответил он — и вошёл внутрь. Айя последовала за ним.

В центре юрты, на войлоке, застеленном чистыми тряпками, лежала Сэйя. Длинные тёмные волосы разметались по подголовнику. Веки были закрыты, под глазами залегли тёмные круги, след затянувшихся схваток, уже сходящих на нет.

Калио ударил в нос едкий запах пота. Юрту ярко освещали факелы; чад поднимался к отверстию в потолке.

Мужчина тихо подошёл к жене и в растерянности взглянул на сооружение из четырёх скопанных столбов — два у изголовья, два у ног.

— Ну, чего уставился? — прикрикнула Айя. — Вон бадья — помой в ней руки. Возьми из корзины простыню, разорви на четыре полосы. Привяжи её руки к этим кольям. Я — ноги.

Калио, сжав зубы, молча повиновался. Он знал: старая нянька знает, что делает.

Сэйя тихо застонала, приоткрыла глаза. Увидев мужа, попыталась улыбнуться — но лицо исказила гримаса боли: схватки ослабевали.

— Потерпи, милая! Осталось совсем немного, — нежно сказала Айя и поднесла к губам роженицы деревянную трубку. — На-ка, закуси зубами.

— Совсем нет схваток, — тревожно произнесла старуха. — Это плохо. Сейчас будем вызывать схватки и потуги — иначе они оба погибнут.

Она положила левую ладонь на живот Сэйи, правую подняла вверх и запела — на непонятном мужчине языке, призывая четыре стихии: огонь, воду, землю, воздух.

И Калио на миг ощутил на себе чей-то тяжёлый, невидимый взгляд — будто из иного мира за ними наблюдало то, что старше времени.

Пламя факелов взвилось под потолок. Воздух задрожал.

Закончив петь, Айя взяла нож и провела лезвием по своей ладони. Сжав кулак, выдавила четыре капли крови на голый живот роженицы и размазала их поперёк.

Сэйя выгнулась дугой. Схватки вспыхнули с новой силой.

— Вот умница! Твой малыш уже выходит в этот мир! — воскликнула Айя. — Еллы! Неси два кувшина воды!

Девочка вбежала, поставила кувшины.

— Ну же, милая, тужься! — подбадривала она Сэйю. — Ещё чуть-чуть… Во-о-от, молодец!

Когда показалась головка младенца, знахарка осторожно развернула его, чтобы легче вышли плечики.

— Ну вот и всё! — произнесла она, держа новорождённую на руках. — Калио, нож дай — перережу пуповину. Еллы, лей воду в бадью, принеси тряпки! Нужно завернуть малышку.

Она передала младенца мужчине.

— Калио, ребенка будешь омывать ты! А я сейчас нужней твоей жене. Дам ей отвар. Она проспит сутки и не вспомнит, когда родился ребёнок.

2

Уставшая, слегка пошатывающаяся, старуха вышла из юрты и опустилась на лавку у очага.

На подносе перед ней лежал послед. Айя внимательно расправила его края, ощупала плоть, вгляделась в узоры прожилок — и осталась довольна.

Она подозвала девочку.

— Еллы, возьми это и отнеси подальше. Завернула в чистую тряпку, — протянула ей свёрток. — Закопай поглубже. Подальше — и поглубже. Под лавкой лежит мотыга. Бери её. А я сейчас оботру ещё раз твою маму — она сильно ослабла, но скоро придёт в себя.

Когда девочка убежала, Айя вернулась в юрту.

Обтерев Сэйю тёплой водой, сменив под ней пропитанный потом войлок и тряпки, она, кряхтя, подошла к Калио.

Он стоял у очага, держа на руках новорождённую. Пелёнки соскользнули с крошечного плечика — и на свет показалась прядка рыжих волос, яркая, как пламя.

Калио сжал губы. Он помнил ту ночь, когда вернулся с похода и увидел беременную жену.

Помнил, как рвал и метал, как казнил слуг, как выжигал лагеря, ища того, кто осквернил его честь. Но любовник так и не нашёлся.

А потом… пришло понимание:

Он сам отказался от Сэйи. Ушёл, не простившись, объявив, что разведётся. Практически вынес ей смертный приговор.

Она была одинока. И отчаянна.

— Айя, — голос его был тих, но напряжён, — ты сказала, что у меня родится сын. Но это же девочка… да ещё и…

Он не договорил. Взгляд скользнул по рыжей пряди.

— Успокойся! — отрезала старуха. — Я говорила — великий воин. Не сказала — сын! Не сказала — твоя кровь!

Калио побледнел.

— Но это же… Пророчество…

— Да! — перебила знахарка. — Она — дитя Пророчества! И ты дал ей приют под своим шатром. Ты назвал её своей. Этого достаточно. Ты должен дать ей имя!

— Айя… — он опустил глаза. — Ты знаешь цену этому. Не проще ли… утопить младенца? Сказать, что умерла в родах?

— Даже не думай! — зашипела Айя, и в её голосе зазвучала сила древнего заклятья. — Ты лучше меня знаешь: за убийство Этого ребёнка платить будете не только вы с женой.

Вся ваша ветвь.

Весь народ Вечного Лета, что собран под твоей рукой.

Земля сама отвернётся от вас, и вода станет горькой!

Она шагнула ближе, палец её дрожал от гнева:

— Я тебе говорила — жди! Ты сам отказался от жены, когда она была опечалена после смерти вашего первого сына! Ты ушёл, оставив её одну! А теперь — хлебай последствия своей дури! Духи предупреждали! Ты не послушал! Никто тебя не заставлял! Ты отмахнулся от неё, как от мухи!

Затем, с усталостью, будто все силы ушли в эти слова, она прошептала:

— Видимо… Пророчество не обмануть. Что написано в Великой Книге Судеб — то не переломишь.

— Сколько нам отмеряно? — спросил Имбай.****

Айя замерла. Глаза её закрылись. Она будто прислушивалась к голосу из иного мира.

— Четыре лета, — ответила она, открыв взор. — Но ни слова Сэйе. Ты мне обещаешь?

Она смотрела на него пристально, пронизывающе — и сквозь её глаза на Калио смотрел Тот, Кто Старше Времени. Его тяжёлый взгляд давил на мужчину, как каменная плита.

— Да, — после долгой паузы выдохнул Калио.

— Перед Советом Великих я тебя прикрою! — Айя провела ладонью по лицу, будто смывая пепел прошлого. — Дай имя ребёнку, Калио! Мне нужно сделать амулет. Может… получится обмануть судьбу.

Калио опустил взгляд на дочь. Она открыла глаза — тёмные, как ночь, но над её бровью торчала прядка огненных волос.

Он замер.

"Рыжая…"

Но тут же в памяти всплыл образ тётки Лирры — двоюродной сестры его матери, с волосами цвета заката над пустыней. Её называли «Огненная», и говорили, что в её жилах течёт кровь древних прорицательниц.

"Так бывает, — подумал он. — Кровь спит… и просыпается, когда мир в ней нуждается".

И вдруг ярость прошлого утихла. Сплетен не будет.

В родне его матери - Воинов Севера, иногда рождались рыжие младенцы. Калио вспомнил руки Сэйи, впервые обнявшие его после возвращения. Вспомнил клятву молчания, данную в ночи Богам, под светом Ночных Стражей.

Это — их тайна. Их жертва. Их ребёнок.

— Ирлай, — сказал он. — Я назову её Ирлай.

В этот миг факелы вспыхнули с новой силой, будто сами Боги коснулись пламени.

— Да поможет тебе Великое Колесо! — Айя подняла руки и сотворила защитный жест — два пальца вверх, два вниз, как крест из света и тьмы. — Младенец — Пробуждающая!

— Это значит? — требовательно спросил Калио.

— Она — дитя Бога Смерти, — выдохнула знахарка, и в её голосе не было ни страха, ни надежды — только признание. — Одна из Стражей. И только Он решает её судьбу.

3

Далеко на Северном континенте.

Лысый худощавый старик с косматой серебристой бородой, доходящей до середины груди, очнулся от тяжкого сна.

Он лежал на ложе, укрытом волчьими шкурами, и окинул взглядом свою избушку из чёрного дерева. Стены хранили молчание веков, полки — пыль забвения. Давно он не молился Забытым Богам. Ещё со времён, когда был Стражем. Но Стражей — бывших не бывает.

Он прислушался к себе. В груди — тревога, будто земля дрогнула в далёкой земле.

- Показалось, — пробормотал он — и снова погрузился в сон.

И тогда Бог Смерти коснулся его сна.

Он увидел:

На склоне сопки, у логова, мать-волчица с белой грудью — та самая, что много полных циклов назад принесла младенца Кадзэ — металась в тревоге.

В норе — рыжий волчонок, голодный, но не решающийся выйти.

Вся стая — Клан Белых Волков — собралась вокруг, молчаливо, напряжённо.

Они ждали.

Не любого детёныша — того, кто должен прийти.

И на рассвете, когда голод пересилил страх, волчонок выполз — с тихим визгом, осторожно, но неуклонно — и припал к cоску матери.

Стая поднялась. Подошла ближе. Обнюхала. И напряжение спало.

Она — одна из них. Старик вновь проснулся.

Нахмурился. Сел на краю ложа.

— Нет, не может быть… — прошептал он. — Она ещё не родилась… или уже…?

Он подошёл к алтарю — помосту из дуба, вырезанному его учителем, Кадзэ, сыном Бога Смерти. На нём — череп белой волчицы, кувшин с её кровью, кости первого клана. Зажёг лучину и масляную лампу. Достал из шкатулки гадальные кости — чёрные, гладкие, с прожилками, как мороз на слюде. Бросил в медную чашу. Руны предназначения. Перебросил. Снова — предназначения. В третий раз — те же руны. Старик стоял долго. Потом коснулся черепа волчицы — той самой, что нашла его младенцем в снегу и принесла Кадзэ.

В памяти всплыло то, о чём он никогда не знал, но что теперь читал в рунах, будто в древнем свитке.

Великий кабинет в Северной Цитадели. За столом из чёрного железа — Владыка, едва достигший тридцати полных циклов*****. Новый император, взошедший на трон всего два полных цикла назад.

Перед ним — Ведун, в пыли странствий, с глазами, полными ужаса и надежды.

«Государь! — выдохнул он. — На юге родилась Пробуждающая! Страж, рождённый вне Севера — впервые за последние десятки тысяч полных циклов!..

Древние знаки говорят: её судьба связана с Ак Бери, сыном Кадзэ… если он ещё жив.

Владыка встал.

Ак Бери — легенда, исчезнувшая полвека назад. Но император думал не о нём. У него было двое сыновей. Старший — наследник, грозный, прямой, как меч. Младший — Сакаш, всего на шесть полных циклов старше той, что только что вдохнула первый воздух на юге.

Даже в детстве в нём читалась тишина, что режет острее клинка. Его не учили Стражи — их давно не было в империи. Его обучал придворный Ведун: читать следы в пепле, слышать шёпот за стеной, видеть ложь в глазах, ставить щит. Говорили, он не оставляет следов — даже в снегу.