БИСКА

— Жить будешь, — ответил я. — Но сначала я запущу регенеративный гель. Будет немного жечь.

— Я терпеливая.

— Я заметил.

Я активировал программу лечения и отошёл к стене, прислонившись спиной к прохладной панели. Капсула мягко загудела, внутри замигал бледно-голубой свет. Процесс пошёл. Теперь оставалось только ждать.

Я посмотрел на оружие Клаи, всё так же стоящее у стены. На загадочные разъёмы, на непонятный выступ над стволом. На её комбинезон, с виду целый, но скрывавший под собой серьёзную рану. На засохшую кровь на её виске и на то, как ровно она дышала сейчас, погружённая в лечебный сон.

Вопросы. У меня была целая куча вопросов. И я собирался получить на них ответы — как только она очнётся.

Капсула мягко гудела, переваривая данные сканирования и запуская протокол регенерации. Голубоватый свет пробегал по внутренней поверхности крышки, и в этом свете лицо Клаи казалось почти фарфоровым — бледное, застывшее, но всё с тем же упрямым выражением, которое, видимо, не исчезало даже во сне. Я отошёл от пульта, давая автомату делать свою работу, и прислонился к стене.

Взгляд сам собой скользнул к кушетке, на которую Клая сложила свою одежду. Я не собирался рыться в чужих вещах — всё-таки воспитание у меня имелось, хоть и порядком запылившееся за месяцы одиночества. Но то, что лежало на виду, рассматривать никто не запрещал. А лежало там много интересного.

Клая сложила всё очень аккуратно. Не так, как человек, который только что выскочил из горящего аппарата и пробежал полкилометра под пулями. Скорее, как человек, который привык к порядку даже в хаосе. Комбинезон свёрнут ровно, рукав к рукаву. Обувь поставлена рядом, носки к носкам, словно в гардеробе. И сверху, на комбинезоне — два запасных магазина.

Я присмотрелся. Магазины были полные. Не те, что она использовала в перестрелке — те, наверное, уже опустели и валялись где-то среди камней. А эти — свежие, заряженные под завязку. Девушка, которая носит с собой два запасных магазина, явно готовилась к перестрелке. Не просто выбежала в коридор на шум и побежала куда глаза глядят. Она знала, что бой будет. Знала заранее.

Я перевёл взгляд на её оружие, всё так же стоящее у стены. Теперь, когда я мог рассмотреть его без спешки, оно казалось ещё более чужим. Не просто модифицированная винтовка — это был инструмент человека, который точно знает, с чем ему предстоит столкнуться. И готовится соответственно. Два запасных магазина, странные модули, продуманная экипировка...

— Жужа, — сказал я негромко, чтобы не тревожить пациентку. — Какие данные по возрасту?

— Сканирование завершено на девяносто четыре процента. Предварительная оценка: возраст пациентки не превышает двадцати восьми стандартных лет. С учётом погрешности — диапазон от двадцати шести до двадцати восьми.

Двадцать восемь. Я снова посмотрел на бледное лицо за стеклом капсулы. Выглядела она, честно говоря, максимум на двадцать четыре. Черты лица были тонкие, почти девичьи, если бы не этот упрямый изгиб губ и взгляд — тот самый взгляд, который я уже успел запомнить. Взгляд человека, который много видел и мало рассказывает. Двадцать восемь лет, а уже столько шрамов. И не только физических, я был уверен.

Молодая. Слишком молодая для всего этого — для падающих с неба аппаратов, для перестрелок на чужих планетах, для жгутов, наложенных на бегу. Мой внутренний учёный тут же начал строить гипотезы: кто она, откуда, как оказалась здесь. Но гипотезы пока были жиденькие, как суп из концентрата — вроде есть, а вкуса никакого.

— Жужа, — сказал я, оторвавшись от созерцания пациентки, — есть ли движение вблизи станции?

— Сканирую периметр, — отозвалась Жужа с той особенной интонацией, которая появлялась у неё всякий раз, когда она могла заняться чем-то полезным вместо того, чтобы читать мне нотации. — Внешние датчики активны. Тепловые сигнатуры в радиусе пятисот метров отсутствуют. Сейсмические датчики фиксируют только естественный фон. Движения не обнаружено.

— Вообще никакого?

— Вообще никакого, доктор Янс. Тишина.

Тишина. Та самая тишина, которая ещё вчера казалась мне проклятием, а сегодня стала почти успокаивающей. Я вспомнил, как последний преследователь скрылся за дальними скалами. Видимо, он и правда решил не рисковать. Или затаился где-то вне зоны действия датчиков. Или у него были свои причины не приближаться к станции. В любом случае, сейчас это было нам на руку — у нас появилось время.

— Жужа, — продолжил я, чувствуя, что пора задать главный вопрос, — связь с Центром? Есть подвижки?

— Канал связи отсутствует. Повторяю: канал связи отсутствует. Причина: электромагнитный импульс высокой мощности, зафиксированный во время вчерашней вспышки. Передающий модуль выведен из строя. Резервный канал также не функционирует. Веду непрерывное тестирование линии. Прогноз восстановления: не определён.

— Ясно, — сказал я, хотя ничего ясного не было. — Продолжай тестирование.

— Принято.

Я оттолкнулся от стены и прошёлся по медотсеку. Три шага в одну сторону, три в другую. Капсула тихо гудела. Клая спала. Её оружие стояло у стены, как молчаливый страж. Я думал о том, что Центр по-прежнему молчит — и это молчание больше не казалось мне бюрократическим равнодушием. Что-то сломалось. Что-то серьёзное. И вспышка в небе была не просто красивым световым шоу — она вырубила связь настолько капитально, что даже резервный канал не поднялся.

А теперь у меня на станции лежит раненая незнакомка с модифицированной винтовкой и двумя запасными магазинами. И где-то там, за скалами, прячется человек, который хочет её убить. И Бармалей не прилетит. И Центр не ответит. И надеяться, судя по всему, можно только на себя.

Я остановился у иллюминатора. Снаружи всё так же светило тусклое оранжевое солнце. Пыль всё так же лениво перекатывалась под ветром. И только пятно на горизонте — зеленоватый синяк от вчерашней вспышки — напоминало о том, что спокойствие здесь теперь величина переменная. Я посмотрел на своё отражение в бронестекле. Видок был тот ещё — встрёпанный, с тёмными кругами под глазами и выражением лица, которое колебалось где-то между «я учёный» и «я только что застрелил человека». Впрочем, второе, кажется, начинало понемногу побеждать.

— Ничего, Янс, — сказал я отражению. — Справимся.

Отражение ничего не ответило. Только капсула за спиной продолжала тихо гудеть, возвращая Клае силы. А вместе с силами — и мои вопросы, ответы на которые я надеялся получить, как только она очнётся.

Капсула продолжала гудеть, и я понял, что стоять над душой у спящей пациентки — занятие не самое продуктивное. К тому же меня не отпускала одна мысль, которая, честно говоря, должна была прийти в голову раньше. Одежда. Её одежда была пропитана кровью — и свежей, и запёкшейся, и той, что просочилась из-под жгута за время перестрелки. Когда Клая очнётся, ей нужно будет во что-то переодеться. А то, в чём она прибыла, требовало как минимум серьёзной стирки, а как максимум — утилизации.

Я бросил взгляд на капсулу — показатели были стабильные, регенерация шла по плану — и вышел в коридор. Проходя мимо камбуза, притормозил и заглянул в отсек.

— Жужа, свари кофе, — сказал я в потолок. — Самый горячий. Сегодня он нам понадобится в двойном объёме.

— Принято, доктор Янс, — отозвалась Жужа, и где-то в недрах станции мягко заурчала кофемашина, пробуждаясь к жизни после вчерашнего простоя.

Я удовлетворённо кивнул и направился в каюту.

Моя каюта встретила меня привычным полумраком и запахом текстурированного белка, который, казалось, въелся в стены на молекулярном уровне. Я открыл встроенный шкаф и задумался. Гардероб у меня был, прямо скажем, не императорский. Пара рабочих комбинезонов, несколько рубашек, штаны — всё стандартное, казённое, с бирками «имущество станции». И всё на меня. А я, при всём своём скромном росте, был на голову выше Клаи. Она доставала мне примерно до плеча — я запомнил это, пока мы шли от шлюза к медотсеку. Значит, мои штаны и рубашки будут на ней болтаться, как парус на шлюпке.

Я перерыл полки в поисках чего-нибудь более-менее подходящего. И тут, в самом дальнем углу, за запасным комплектом термобелья и коробкой с фильтрами для воды, наткнулся на то, о чём совершенно забыл. Махровый халат. Новый, в герметичной упаковке, с этикеткой «Стандартный комплект санации. Размер универсальный». Его, кажется, положили в контейнер с базовым снабжением ещё при закладке станции — на случай, если кому-то захочется почувствовать себя почти как дома. Я за полтора года ни разу его не надевал, предпочитая после душа обсыхать под тёплым воздухом из вентиляции. А вот сейчас он оказался ровно тем, что нужно. Мягкий, тёплый, с поясом на завязках — то есть размер можно подогнать. И, главное, он скроет всё, что Клая, возможно, хотела бы скрыть. Я сгрёб халат под мышку, добавил к нему пару одноразовых тапочек из того же санитарного набора и отправился обратно в медотсек.

Когда я вернулся, капсула уже заканчивала цикл. Индикатор на пульте показывал девяносто семь процентов — регенерация мягких тканей завершена, воспаление купировано, остаточные гематомы рассасываются. Я положил халат на свободную кушетку и подошёл к капсуле. Из коридора доносился запах свежесваренного кофе — Жужа справилась с заданием.

Клая спала. Дышала ровно, спокойно, и лицо её наконец-то перестало быть похожим на застывшую маску боли. Я заметил, что длинные чёрные ресницы чуть подрагивали — ей, наверное, что-то снилось. Или, возможно, организм уже выходил из лечебного сна.

Словно в ответ на мои мысли, ресницы дрогнули сильнее. Потом ещё раз. Клая резко открыла глаза — без переходного состояния, без сонного моргания, сразу в полную ясность. Так просыпаются люди, которые привыкли ждать опасности в любой момент. Её взгляд метнулся по потолку, по стенам, по пульту — сканирование, оценка обстановки, угрозы. На мне взгляд задержался на долю секунды дольше, чем на остальном, и я почти физически ощутил, как в её голове происходит идентификация: «Янс, доктор, не опасен». После этого она чуть заметно расслабилась.

— Доброе утро, — сказал я с лёгкой улыбкой. — Или что там сейчас по местному времени. Кофе уже готов, кстати.

Она приподнялась на локтях. Крышка капсулы с тихим шипением поехала вверх, впуская свежий воздух медотсека. Клая осмотрела себя — сначала руки, потом осторожно потрогала висок, потом согнула левую ногу в колене. На лице мелькнуло удивление.

— Почти как новая, — констатировала она.

— Стандартный набор витаминов, — сказал я, пожимая плечами. — Ещё пара часов, и будешь в абсолютно идеальном состоянии. Но для полного восстановления рекомендую поесть и выпить кофе. У меня, правда, из еды только текстурированный белок, но зато кофе — почти настоящий. Сварил перед твоим пробуждением.

Она села, свесив ноги с края капсулы. Я отвернулся — чисто из вежливости — и взял с кушетки халат.

— Вот, — я протянул ей упаковку, — твоя одежда пока в стирке. Вернее, будет в стирке, как только мы до неё доберёмся. А это пока что есть. Одевай.

Клая взяла пакет, не раздумывая разорвала герметичную упаковку одним чётким движением. Халат вывалился наружу — мягкий, светло-серый, с аккуратной строчкой по вороту. Она встряхнула его, прикинула размер и хмыкнула. Надела. Халат был ей почти до пола, рукава закрывали пальцы, но она тут же подвернула их парой ловких движений, затянула пояс и превратилась из грозного бойца в человека, который только что вышел из спа-салона. С той лишь разницей, что из-под халата выглядывали всё те же упрямые глаза, а на скуле всё ещё краснел затянувшийся шрам.

— Ну вот, — сказал я, — теперь ты похожа на человека, который собирается пить кофе, а не отражать атаку.

— Удобно, — признала она, проводя ладонью по рукаву. — И всё скрывает.

Я понял, что она имеет в виду не только шрамы, но и вообще всё. Халат был из тех, что называют «универсальный размер» — то есть он одинаково хорошо скрывал и худобу, и ранения, и всё остальное. В нём Клая казалась почти хрупкой. Почти.

Мы собрали её одежду — комбинезон, водолазку, термобельё, — и я загрузил всё в станционный очиститель. Машина тихо зажужжала, обещая через полчаса выдать чистое и стерильное. Когда я вернулся в медотсек, Клая стояла возле своей винтовки и проверяла магазины. Те самые, что лежали на кушетке.

Я не удержался. Подошёл и выразительно посмотрел на них. Потом на неё. Мой взгляд явно говорил: «два запасных магазина — это, знаешь ли, не совсем стандартная экипировка для случайной перестрелки».

Клая перехватила мой взгляд. Потом чуть дёрнула плечами — жест получился лёгким, почти незаметным.

— А что здесь странного? — спросила она ровным голосом, в котором, однако, я расслышал искорку вызова.

— Ничего, — ответил я с усмешкой. — Просто я обычно хожу в супермаркет с одним магазином. Но у всех свои привычки.

Она не ответила. Только снова дёрнула плечом и вернулась к осмотру винтовки. Я понял, что ответы на мои вопросы пока откладываются. Но кофе, по крайней мере, был готов. А с кофе любой разговор идёт лучше.

Глава 4

Камбуз на станции был маленький, но уютный — насколько вообще может быть уютным помещение, где каждый квадратный сантиметр подчинён функциональности. Узкий стол, два откидных стула, встроенный пищевой автомат и кофемашина, которая сейчас была моим самым большим сокровищем. Когда мы с Клаей добрались до камбуза, я разогрел две порции текстурированного белка под соусом «Томатный. Вкус насыщенный». Вообще-то я рассчитывал съесть эту порцию ещё вчера, но вчерашний день пошёл не по плану. Как, впрочем, и сегодняшний.

Клая ела с таким аппетитом, что я невольно засмотрелся. Она не ковырялась в тарелке, не морщилась от вкуса — а я-то знал, каков он на самом деле, этот текстурированный белок. Она просто ела. Быстро, сосредоточенно, методично отправляя в рот кусок за куском. Так едят люди, которые привыкли, что следующий приём пищи может случиться неизвестно когда, а потому надо заправиться здесь и сейчас, по полной программе.

— Добавки? — спросил я, когда её тарелка опустела.

— Не откажусь, — ответила она, чуть усмехнувшись.

Я разогрел ещё одну порцию. Она прикончила и её. Сублимированная пища её ничуть не смущала — с такими энергозатратами, как у неё, еда и правда была не вопросом вкуса, а вопросом топлива. Организм требовал ресурсов, и Клая послушно их предоставляла. Я подумал, что за последние сутки она потеряла крови больше, чем я за всю свою жизнь, пробежала под пулями несколько километров и пережила крушение аппарата. Неудивительно, что ей хотелось есть.

Наконец она отодвинула тарелку и потянулась к кружке с кофе. Я налил себе тоже, устроился напротив и понял, что момент настал. Кофе — это был наш негласный переход от «спасаемся и лечимся» к «давай поговорим серьёзно». Я подождал, пока она сделает первый глоток, и начал.

— Клая, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — кто ты?

Она подняла глаза от кружки. Взгляд был всё тот же — упрямый, цепкий, но теперь в нём промелькнуло что-то ещё. То ли ожидание, то ли усталость от того, что этот вопрос ей рано или поздно должны были задать. Она помолчала, глядя на меня поверх края кружки. Потом отвела взгляд в сторону — туда, где за иллюминатором всё так же светило оранжевое солнце. Потом снова посмотрела на меня, и теперь взгляд был прямой, как ствол её винтовки.

— А ты знаешь, что те, кто много знают, долго не живут? — произнесла она тихо.

Я хмыкнул. Вот уж чего-чего, а этого аргумента я не боялся. Слишком много месяцев в одиночестве, слишком много часов в размышлениях о том, что я вообще здесь делаю, слишком много протоколов, которые я нарушил за последние сутки.

— Я учёный, — сказал я, пожав плечами. — Я знаю много, и со мной пока всё хорошо.

Клая чуть заметно улыбнулась — уголками губ, едва-едва. Но улыбка вышла кривоватая, невесёлая. Она снова замолчала. Я видел, как в её голове происходит работа — она будто просчитывала, что можно сказать, а что нет. Прикидывала риски. Оценивала меня. Я ей не мешал. В конце концов, если бы я провёл последние несколько дней с жгутом на ноге и пулями над головой, я бы тоже десять раз подумал, прежде чем открывать рот.

— Расскажи мне про станцию, — сказала она наконец. — Про систему защиты. Насколько она надёжна?

Я чуть не поперхнулся кофе. Вот это был поворот. Вместо ответов на мои вопросы — встречный запрос. И какой. Защита станции. Я поставил кружку на стол и задумался. Вообще-то это была не та тема, которую обсуждают с посторонними. Но, с другой стороны, Клая уже не совсем посторонняя — я вытащил её из-под пуль, зашил и накормил. Это давало определённые права. По крайней мере, на честный разговор.

— Защита серьёзная, — ответил я. — Планета не изучена, сама понимаешь. Когда строили станцию, закладывались на самый худший сценарий. Периметр под контролем датчиков, есть силовые барьеры на случай атаки, есть автономные турели — правда, я их ни разу не активировал. Жужа следит за всем, что движется, в радиусе километра. Плюс бронированные переборки, которые можно герметизировать. Плюс резервный генератор. Если кто-то захочет вломиться снаружи, ему придётся очень постараться.

— Ясно, — сказала Клая, и в её голосе мне послышалось что-то похожее на облегчение. Но только отчасти. Будто мой ответ подтвердил что-то, что она уже предполагала, но проблему это не решало.

И тут до меня начало доходить. Медленно, как стыковочный модуль, который промахнулся мимо орбиты и теперь вынужден делать дополнительный виток. Я подался вперёд, опершись локтями на стол.

— Постой, — сказал я. — Ты спрашиваешь про защиту. Значит, ты ждёшь нападения. И ты знаешь, от кого. Верно?

Клая не ответила. Только пальцы её, сжимавшие кружку, чуть побелели.

— От кого ты ждёшь нападения, Клая? — повторил я, теперь уже совсем серьёзно.

Она подняла глаза. В серо-зелёной радужке плясали отблески ламп камбуза. И тут она сказала то, от чего у меня внутри всё сжалось в холодный комок.

— Один из моих преследователей ушёл, — произнесла она ровным голосом. — Ты сам видел. Тот, второй, которого мы не добили. Он скрылся за скалами и исчез. И он знает, где я.

Молчание повисло в воздухе, густое, как пыль снаружи. Я вдруг очень отчётливо вспомнил, как Клая пыталась подняться и бежать за убегавшим. Как она хромала, но всё равно рвалась вперёд. Как в её глазах горел тот самый огонь — не ярость, нет. Скорее, холодная, просчитанная необходимость.

— Вот почему ты хотела его догнать, — сказал я медленно. — Не потому что он пытался тебя убить. А потому что он ушёл. И теперь он знает, где ты. И он может вернуться.

— Да, — сказала Клая просто.

Она отпила ещё кофе, и теперь движения её были какими-то особенно спокойными, почти замедленными. Так бывает, когда самое страшное уже сказано, и остаётся только ждать реакции.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Там, под панелями, тихо гудели системы жизнеобеспечения. Где-то в недрах станции Жужа продолжала сканировать периметр и тестировать связь. А где-то снаружи, за скалами, прятался вооружённый человек, который знал, что его цель — здесь. И он, без сомнения, вернётся. Может, не сегодня. Может, завтра. Но вернётся обязательно.

— Значит, так, — сказал я, снова глядя на Клаю. — Давай договоримся. Ты рассказываешь мне всё, что я должен знать. Без этих твоих «много знаешь — долго не живёшь». Потому что я уже ввязался, и выбираться обратно поздно. А я обещаю, что сделаю всё, чтобы этот твой преследователь не добрался до тебя. Идёт?

Она долго смотрела на меня — изучающе, оценивающе. Потом кивнула.

— Идёт, — сказала она.

И в этом коротком слове мне послышалось что-то, чего я не слышал от неё раньше. Может быть, доверие. А может — просто усталость от того, что слишком долго приходилось справляться одной.

Я ждал. Кофе в кружке уже начал остывать, но я не замечал. Всё моё внимание было приковано к Клае, которая сидела напротив и, кажется, решала — довериться мне или продолжать играть в молчанку. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, совершенно неуместная и оттого особенно навязчивая: у входа в станцию валяется труп. Тот самый, первый преследователь, которого я снял из «Стрекота». Он лежит лицом в пыль уже несколько часов, а местное солнце хоть и тусклое, но греет исправно. Ещё немного — и начнёт пованивать. Надо бы утилизировать. Запишу в список дел, подумал я. Пункт номер один: спасти незнакомку. Пункт номер два: избавиться от трупа у порога. Обычный день на научной станции.

Клая тем временем заговорила.

— Ты, конечно, знаешь о падении на поверхность спасательной шлюпки, — произнесла она, и это была не совсем фраза, а скорее утверждение, замаскированное под вопрос.

Я кивнул. Пятиугольная конструкция, которую зафиксировали радары — значит, это была шлюпка. Не метеорит, не обломок спутника, не корабль пришельцев. Спасательная шлюпка. От этого понимания мне стало немного легче — всё-таки чужие технологии нервировали меня куда сильнее, чем свои.

— Это я отправила шлюпку в аварийное падение, — добавила Клая.

Я вопросительно посмотрел на неё, ожидая объяснений. Потому что фраза «я отправила спасательную шлюпку в аварийное падение» явно требовала развёрнутого комментария. Люди обычно не отправляют шлюпки в аварийное падение просто так, от скуки. Для этого нужны веские причины. Очень веские.

Клая отставила кофе. Её пальцы на мгновение сжали край стола, будто она пыталась удержаться за что-то реальное, пока собиралась с мыслями. Потом она заговорила снова, и голос её звучал глухо, но ровно — так говорят люди, которые прокручивали эти слова в голове много раз.

— У меня не было выбора. Они бы меня...

Она не договорила фразу. Повисла в воздухе, как дым от выстрела, — незавершённая, но оттого ещё более тяжёлая.

— Кто — они? — спросил я тихо.

Клая подняла на меня глаза. В них читалось что-то, чего я раньше не замечал, — может быть, горечь, а может быть, просто усталость от долгой, никому не рассказанной истории.

— Учёные, наверное, далеки от мирских проблем, — произнесла она, и в голосе отчётливо прозвучала горькая нотка. — От проблем простых людей. Все выживают как могут.

Она замолчала. Я не торопил. В камбузе тихо гудела кофемашина, за стеной шелестела вентиляция, и где-то далеко, на границе слышимости, Жужа продолжала своё бесконечное тестирование связи. Клая смотрела в стол, будто там, в матовой пластиковой поверхности, были написаны нужные слова.

Потом она встряхнула головой — почти как тогда, у шлюза, когда отбросила сломанный шлем, — и продолжила.

— Взрыв ты тоже, думаю, видел.

Я кивнул. Зеленовато-оранжевая вспышка, осветившая небо. Кольцо света, расходящееся над горизонтом. Безмолвный катаклизм. Такое не забудешь.

— Я тоже не знаю, что это было, — Клая покачала головой, и в этом жесте не было ни капли притворства. — Но ударная волна пришлась по нашему кораблю. Чёртов Дирк... Он решил, что спасаться имеют право не все.

Она сжала кружку обеими руками. Я видел, как побелели костяшки её пальцев.

— Тогда меня и подстрелили, — сказала она, и я сразу понял: та самая рана на бедре, старая, которую она замотала жгутом. — Но потом я оказалась здесь. А Эндрю сейчас валяется у входа...

Она запнулась. Потом закончила:

— ...и Витст запрыгнули со мной.

Я медленно переваривал услышанное. Эндрю — это, видимо, тот, кто сейчас лежит у входа в станцию. Первый преследователь. Тот, кого я снял. Витст — второй, тот, кто ушёл за скалы и теперь где-то прячется. Дирк — тот, кто на корабле решил, что спасаться имеют право не все. Спасательная шлюпка, взрыв, ранение Клаи — всё это начало складываться в картинку. Пока ещё мутную, не до конца проявленную, но уже узнаваемую.

Оставался главный вопрос.

Я посмотрел на Клаю в упор. Она всё ещё сжимала кружку, глядя куда-то в стену. Мне нужно было знать. Я должен был понять, что движет теми, кто гонится за ней. Потому что без этого всё остальное не имело смысла.

— Клая, — сказал я, и голос прозвучал серьёзнее, чем мне самому хотелось бы. — Почему они хотят тебя убить?

Клая медленно подняла руку и постучала указательным пальцем себе по голове — жест получился сухим, почти безэмоциональным, но от этого ещё более выразительным.