Анатомия сверхпроводимости

— Ты что, хочешь замуж?!

— Да.

— Александра! Ты что, с ума сошла? Нет.

— Да!

— Нет.

— Мама!

Они поженились ровно через три месяца после первого свидания. Было нелегко. Абсолютно все вокруг были в недоумении, возмущении, были шокированы. Что вы? Как можно?

А Саня веселилась. Когда Санины одноклассники возвращались с учителем с экскурсии, Саня выходила из ЗАГСа с Кириллом под руку — они только что подали заявление. Толпа одноклассников удивлённо воззрилась на них и молча протопала мимо. Такой вот триумф. Такой поворот.

Саня очень любила свой город. Ленинград кончился, когда ей было пятнадцать, начался Петербург. Но это было неважно. Они были связаны тончайшими нитями, почти как части в молекуле ДНК. Саня дышала этим ветром и тучами, гранитом и чугунным литьём. Пыль асфальта и пух тополей тоже были совершенно пригодны для дыхания — они были чудесными частями воздушной газовой смеси, чем-то вроде кислорода или азота. На удивление, Саня любила банальный, парадный Петербург. Ей не был скучен фасад Зимнего, а взгляд на дворец с Миллионной, да ещё в сумерках, будил странные, словно бы чужие воспоминания. Камень Петропавловки был частью её собственной силы земного притяжения, и весёлый кораблик Адмиралтейства сверкал в высоте как маленькая, но её личная питерская звезда.

А ещё у неё был любимый, переворачивающий душу кадр. Поздней осенью, в конце октября, когда тучи уже свинцовы, бывает такой миг, когда сквозь небесную мглу вдруг пронзительно высверкнет солнечный, бледный платиновый луч. Как ангельский меч, пронзает он пространство от неба до земли. Он отражается в мокром асфальте, граните, чёрной воде, которая удлиняет и усиливает его до бесконечности. И так небо присылало Сане свой залог: «Красота вечна, бесконечна, чиста, мы на страже, ты в безопасности».

Теперь она была в этом городе не одна. Кирилл бродил с ней по улицам, видел и чувствовал его в том же регистре. Эта вечная любовь с пространством усилилась и сплелась с их новой дружбой, они зеркалили друг друга, и эхо шло по улицам и мостам.

Посторонние люди были добры к молодой паре. Шли им навстречу и помогали как могли. Свадьба прошла спокойно и прилично. Знакомые же их осуждали, завидовали, ругали. Кое-кто искренне восхищался и был рад.

В день свадьбы Саня была совсем одна. Мама ушла готовить, бабушка не вставала, подруга опаздывала уже больше чем на час. Саня сидела на дощатом полу в кухне. Глотнула из банки грейпфрутовый самодельный ликёр. Она не волновалась, не стремилась наряжаться. Пространство поддавливало, ощущение пустоты было ведущим.

Во время застолья молодёжь говорила и развлекалась сама по себе. Кто-то схватил померить фату. Саня курила, смотрела, улыбалась.

Ей было семнадцать, она была в меру хорошенькой, в кудряшках от срочно сделанной спиральной химической завивки и с тонкой осиной талией. Платье сшить не успели, и ей отдала наряд мамина подруга. Вполне.

Во время застолья принесли торт. Молодожёнов в это время в комнате не было. Когда они вернулись, оказалось, что куски уже все разобрали и съели.

Саня и Кирилл шли по ночному питерскому двору. Была середина июня. Её белое платье мерцало в сумерках.

На следующий день они уехали в медовую неделю. Их пристанищем стал домик на территории летней базы детского сада. Без мебели, с двумя железными кроватями и доской стола. Из еды у них с собой было шампанское, конфеты и варенье. Немного капусты, хлеб, тушёнка. Они пили, ели конфеты и наклеивали весёлые разноцветные фантики на стены, намазывая их вареньем. Унылые зелёные стены засверкали весёлой финской фольгой. Стало уютнее.

Через неделю после свадьбы он уехал в армию. Саня залегла на диван реветь. Было очень страшно.

Но теперь она — его точка опоры. Она будет его ждать. И разумеется, не пойдёт после школы в университет. Этого делать нельзя. Зная свой буйный нрав, Саня понимала, что не сможет не увлечься там. А Кириллу нужна была вся её энергия, вся верность и вера. Она осталась дома.

И опять из космической выси упала мысль: «Ну что ж, ничего страшного. Эту жизнь ты отдашь ему». И потом странная, удивительная картина развернулась перед её глазами: чёрная ткань космоса, в космосе плавно вращается огромная спираль ДНК. Она поделена на фрагменты, с точкой в центре каждого. Одна из этих точек — Саня. Она вечна. Жизнь бесконечна. Саня принадлежит ей изначально и бессрочно.

Это внезапное осознание дало ей расширение и уверенность, что всё не зря. После этого Саня без опаски ходила по ночным улицам, выбиралась из передряг легко, с огромной и непоколебимой верой, точнее, знанием: Бог ведёт её за руку.

8.

Через год службы Кирилл заключил контракт и жил теперь дома, ездил в армию как на работу. Часть его располагалась в пригороде. Жизнь на время стала прекрасной.

Они дурили и веселились, много пили, мало спали, молодость била из них ключом. Саня на радостях даже пошла поучиться в институт, на инженера, как мама. Но через год бросила — совсем не ее.

Иногда у них с мужем происходили странные, пограничные вещи. Они засыпали, а потом начинали заниматься любовью во сне. Не просыпаясь. Сане продолжали сниться сны, в которые намертво вплеталась реальность. Муж тоже спал или уже бодрствовал — она никогда не знала точно.

Ей снились диковинные, пугающие сюжеты. Она шла вдоль высокой монастырской стены под руку с монахом — и одновременно лежала под мужем, который быстро и глубоко двигался внутри неё. Пространства и люди наслаивались. Получалось, что она лежит прямо посреди монастырского двора, на глазах у толпы. И поскольку движения мужа были абсолютно реальны, мозг достраивал остальную сцену с ошеломляющей, жуткой детализацией. Окружающие внимательно всматривались в нее, камень холодил спину, она явственно ощущала себя одновременно в двух мирах. Это Саня понимала из того, что удивление было сильнее страха. Словно бы она помнила, что невидимая рука выдернет ее в любую минуту из разъяренной толпы.

Просыпалась Саня в холодном поту. Мизансцены менялись, но принцип оставался прежним. Каждый раз это было ослепительно ярко и непереносимо тяжело. Признаться в этом Саня не могла никому. Муж иногда вскользь упоминал, что ночью происходит что-то странное, но пускаться в объяснения почему-то не хотел. «Даже страшно представить, что в этот момент видел он», — думала тогда Саня.

И это при том, что они не употребляли ничего, кроме «Беломора» и пива. Как вообще выживают те, кто использует сильные стимуляторы, Саня искренне не понимала.

Коммуналку удалось разменять: богатая женщина купила эту большую квартиру, и Саня с Кириллом переехали в свои личные двадцать семь квадратных метров. Кухня четыре с половиной и коридор два казались им абсолютным раем. Район был зелёный, цвели кусты шиповника и яблони, и все было отлично.

В день переезда умерла Санина бабушка. Она давно не вставала, а под конец болезни впала в кому. Саня иногда приходила к ее постели и читала вслух Библию. Бабушка никогда не говорила с ней о Боге, но Саня в детстве часто слышала, как перед сном она читает шёпотом молитвы.

Репрессии 37-го года коснулись всех ветвей Саниной семьи. Бабушкин муж, дед Федор, был сыном репрессированного. Никто не знал, что случилось с прадедом после ареста. Санин же Кирилл, умевший отлично работать с архивами, много позже раскопал, что тот был расстрелян в 37-м.

О прошлом говорили нехотя, негромко. В церковь не ходили. Про знаменитого бабушкиного деда, который до революции был известным человеком в артистических кругах Петербурга, проектировщиком сцены Мариинского театра, который первым провёл туда электричество и имел награды от самого императора, вспоминали редко.

Поэтому и уходила бабушка в молчании.

Но она многое успела передать Сане исподволь, бесшумно передвигаясь по дому в трудах и заботах.

Что вся семья должна обязательно встретиться вечером за поздним обедом, за круглым столом. Что тесто для настоящих куличей должно вымешиваться сорок минут, быть тяжёлым и пахнуть мускатным орехом и кардамоном. Что варить конфеты из молока и сахара вкуснее и лучше самим. И как спокойно и с достоинством, отдыхая вечером от хлопот, раскладывать большой пасьянс.

А ещё бабушка умела на многом экономить. Она собирала остатки мыла и всегда варила из них новый кусок. Каждую спичку использовала по несколько раз, благо газ всегда горел в ванной комнате в колонке. Саня сначала очень злилась: ну что за ерунда, спичек жалко! Потом все-таки поняла. Сберечь в войну всю семью было нелегко. Эти привычки, скорее всего, спасли им жизнь. Поэтому остались навсегда.

И ещё бабушка никогда не смотрела фильмы про войну и не читала военных книг — сразу плакала. Она больше любила оперу. И очень часто маленькая Саня слушала вместе с бабушкой Елену Образцову или Ирину Архипову.

Как только Саня с мужем переехали в свою квартиру, Саня забеременела. Вообще-то врачи говорили девятнадцатилетней Сане, что у неё детей не будет. Такая худая, цикл гуляет — очень мало шансов. И действительно, четыре года беременность не наступала.

А тот раз Саня запомнила. Было утро, в окно светило мягкое осеннее солнце. Муж был тих и нежен. Он прикасался к Сане бережно, целовал её ноги почему-то вдруг робко, как в первый раз. И эта целомудренная бережность, глубокое уважение и нежность вдруг что-то расколдовали в Сане. Она почувствовала себя лучше, чище, выше, здоровее; она поднялась над всем плохим и тяжёлым, и её лоно раскрылось. Она почувствовала это явно и не удивилась, когда случилась задержка.

К этому моменту Саня давно уже не ела мяса. Они с мужем интересовались йогой, Саня зачитывалась Рерихами и осваивала труды Шри Ауробиндо. Ей очень нравилось его учение и его лицо. Хорошо ещё, что не было лишних денег, а то они уехали бы в ашрам. Питалась Саня цампой: обжаривала ячневую крупу, добавляла сливочное масло и крепкий чай. Ну и родное яблочное пюре очень любила.

Узнав о беременности, Саня сразу же бросила курить. Абстинентный синдром, элементный голод и гормональные качели мигом выбили Саню из колеи. У неё не было токсикоза, но здорово поплыла нервная система. Начались панические атаки и страх за исход беременности. К тому же стало кровить.

Сане было страшно ещё и потому, что в их квартире не было телефона. Муж уходил на работу в ночь, и Саня оставалась одна, наедине с тянущим животом и страхами.

А однажды вечером в их квартиру кто-то пытался проникнуть. Район был неблагополучный, на лестнице часто ошивались наркоманы, пол был усеян шприцами. И вот Саня услышала, как кто-то царапает и ковыряет замок. Слышала приглушённые голоса. Ноги приросли к полу. И тут её прекрасная, добрая собака, которая умела сбивать с ног только в порыве любви, вдруг издала невероятно низкий, глухой волкодавий рык. И такой грозный лай, что на лестнице скоро всё стихло. Пёс её спас.

Но покоя это не прибавило. Кровотечение то останавливалось, то опять что-то мазало. Саню отправили в больницу. Чёрные окна февральской ночи, страх и одиночество владели Саней. Мама работала и в подробности её жизни особо не лезла, хотя, конечно, навещала. Муж тоже. Им не трудно было прийти с яблоками к ней в палату. Им трудно было спросить Саню, как дела. Они очень не хотели слушать ответ. А Сане было плохо.

Саня попала на приём к завотделением по блату. У Марины было много знакомых, и она помогла.

Врач была деловой и бодрой женщиной. Критически оглядев Саню с ног до головы, она сказала тем же деловым тоном:

— Такие, как ты, не рожают. Такие всегда выкидывают.

Саня поблагодарила врача, как положено, принесла ананасы. Но эти слова очень помогли Сане. Она страшно разозлилась: «У меня всё будет хорошо, назло вам всем, понятно?!» Саня включила орлёнка.

А потом муж познакомил Саню со своим старшим товарищем, Павлом. Он учил Кирилла живописи, учил слушать камни, учил житейской и прочей мудрости. Павел внимательно посмотрел на Саню живыми, тёмно-карими с искрой глазами и сразу её раскусил. Как-то с первого взгляда он догадался, кто она такая:

— Ты прирождённый медиум. Ты сканируешь пространство, знаешь и чувствуешь слишком много для твоего маленького тела и уставшего мозга. Ты видишь не просто индийскую пряность, ты видишь за ней ещё и тигра, который прыгнул на того индийца, который эту пряность собирал.

Это была совершенная правда. Павел научил её медитировать и останавливать мысли. Но это не очень помогло. Тогда он отвёз Кирилла с Саней к своей наставнице.

9.

Наставница вошла в Санину жизнь как гром среди ясного неба. Она мгновенно и навсегда заняла там место и Бога, и матери, и отца. Даже спустя много лет, когда Сане уже было понятно, что она всё-таки была человеком со своими слабостями или заблуждениями, Саня не могла развенчать её образ. Наставница сделала для Сани очень много. Саня всегда говорила, что она спасла ей жизнь.

Она была первым человеком, который не испугался Саню. По крайней мере, внешне это выглядело так. Она видела и понимала её эмоции и страхи, её огромную силу и предательскую слабость,а её душу и разум она читала как открытую книгу.

Амалии Васильевне было за шестьдесят. Она была врачом-педиатром, позже — заведующей детским санаторием. Опытный, сильный врач с огромным личным обаянием и мощным разумом учёного, она была ещё и великолепным практиком. Около сорока лет у неё открылось некое особое видение. Она безошибочно определяла необходимые точки на теле, чувствовала руками поле и могла его корректировать. Она использовала таинственные формулы, которые приходили ей во сне и умела наполнять энергией тело и психику, используя кристаллы. Ещё она была потрясающим художником. Все стены в её комнате от пола до потолка были завешены картинами. Со стен, как живые, кивали головками колокольчики, разворачивались поднебесные дали, а огромные подсолнухи излучали явственный физический свет.

Амалия быстро привела Саню в порядок. Она поставила ей на место шейные позвонки, провела несколько сеансов электроакупунктуры, выписала таблетки, витамины и травы. Поправила поле. И выслушала. Это было бесценно. Саня с огромной радостью принесла ей ключи от всех своих дверей и вверилась с преданностью юного рыцаря перед королём Артуром.

Саня чувствовала себя прекрасно. Вторую госпитализацию, на которой настаивали врачи для порядка, перенесла легко. И жарким июньским воскресеньем спокойно пошла рожать.

Муж подарил ей накануне большую коробку цветных карандашей. Саня вдохновенно рисовала круглый коричневый земляной холм, который омывают бирюзовые волны. Старалась попробовать все цвета, рисовать ей было интересно, как ребенку. И вот, почувствовав, что что-то происходит внизу живота, прислушалась, подумала и сказала: «Пора».

За пару дней до этого Сане вдруг очень захотелось встать босиком на землю. Она вышла из парадной, проверила, нет ли под ногами шприцов, и сняла обувь.

Тело очень соскучилось по земле. Ноги буквально вросли в почву, стало легче дышать. Саня блаженно улыбалась. В этот момент живот расслабился и явственно опустился. Ребёночек пристроился к выходу.

Схваток Саня не чувствовала совсем. Когда в роддоме её осмотрел врач, оказалось, что открытие уже большое. Врач глянула на Саню удивлённо, положила руку на живот, посчитала схватки. Схватки шли ровно, часто. Но Саня вообще их не ощущала, поэтому выглядела и вела себя достойно.

Ей сразу же прокололи пузырь, воды отошли и боль неожиданно накатила с сокрушительной силой. Саня схватилась за кровать и закричала. Акушерка в недоумении обернулась: «Ты чего?» Её предупредили, что роды идут хорошо и быстро. Что вдруг случилось?

Не успела Саня отдышаться, как следующая волна боли почти повалила её на пол. Саня еле удержалась на ногах, вцепившись в бортик и бодая лбом стену. Когда отлегло, она решила найти врача. Слишком неожиданные ощущения, да и двадцать один год всего — ни знаний, ни опыта.

Когда Саня вышла в коридор, третья волна схваток скрутила её, и она издала пронзительный, звериный крик. Боль выхлестнула из горла в коридор, и Саня поняла, что сейчас родит. На кресло еле успели. Через Саню, с самого неба, через потолок, голову, тело, в промежность и дальше шёл огромный раскаленный поезд. Он давил невыносимо, и Саня сдалась. Ещё один утробный рык — и родился мальчик.

Роды стремительные. Апгар 8/9. Кровопотеря стандартная. Муж ещё не успел уехать, а сын уже покрикивал в руках у акушерки.

Несмотря на то, что персоналу не пришлось долго заниматься Саниными родами, уставшие медики успели сообщить ей всё, что о ней думают. Что так орать нельзя. Что ребёнок родится идиотом. А сама она тоже идиотка и ничего не хочет понимать. Когда всё было сказано и медики удалились, санитарка тихонько взяла Саню за руку и спросила: «Кому позвонить, маме? Диктуй телефон».

10.

Амалия Васильевна стала для Сани абсолютным ориентиром и маяком во тьме. Мама Сани младенцев не любила и не понимала. Вероятно, от этого страха она сказала как-то Сане: «Сама родила, сама и возись». Позже мама удивилась, как могла такое сказать. Однако сказала. Муж пропадал на работе, телефона по-прежнему не было, малыш часто болел, и неопытная Саня ужасно волновалась.

Их квартира ещё не успела обрасти приличной обстановкой — времена были тяжелые. Участковый врач, пожилая дама с породистым лицом, не скрываясь, брезгливо поджимала губы и говорила своей медсестре: «Смотри-ка, в неблагополучных семьях дети всегда часто болеют». Сестра краснела и молчала.

Саня не справлялась с жизнью. Ей было очень трудно. Никакой литературы, кроме Спока. Никаких форумов и групп поддержки. И никаких добрых рук в помощь, родственники почему-то к Сане не приближались и на пушечный выстрел. И поэтому то, что она плохая мать, Саня усвоила очень быстро.

Но это шло вразрез с её внутренним чутьем. В сыне она души не чаяла. Еще в палате роддома её захлестнула невероятная гордость, а его личико казалось самым прекрасным на свете.

Она поднесла сына к окну. Там, в высоком небе, плавилось и растекалось солнце необычно жаркого дня. В его раскалённом золоте плыли чайки, сверкая золотыми и розовыми перьями.

— Малыш, смотри, вот это небо, — сказала Саня, поворачивая младенца к окну. — А это солнышко и птицы.

Солнце смотрело в окно палаты и видело тоненькую девочку в окровавленной рубашке с младенцем на руках. Девочка улыбалась и сама сияла, как солнце. Они нравились друг другу.

Сане было совсем не трудно носить сына на руках и вставать по ночам. Первую же жалобу тела она мгновенно подавила, и дальше всё пошло легко. Смысла роптать все равно не было: помогать некому.

Амалия Васильевна единственная могла помочь советом, мудростью и врачебными знаниями. Эта помощь была бесценной, иначе Саня совсем бы пропала. Однажды она робко спросила:

— А можно мне к вам на приём без малыша?

— Конечно.

Так начался путь длиною в шесть лет.

Саня вылечилась от страхов, окрепла и стала расторопной. Паника и тоска больше её не посещали. Чистый солнечный свет с подсолнухов Наставницы ярко освещал путь. В один из визитов Саня вдруг увидела, что её тело стало обретать форму, появилась попа. Это обстоятельство почему-то особенно обрадовало Саню.

А потом Амалия Васильевна сообщила, что видит в Сане потенциал. Что ей нужно учиться на медика, потому что в роду Саня — ведьма. И спросила, что та думает. Саня не поверила про ведьму, но ответила, что да, людей лечить она хочет и экстрасенсорные техники ей интересны. И Саню отправили учиться в медицинский колледж.

Сына пришлось отдать в детский сад, это было тяжело. Она кормила его грудью до двух с половиной лет. Ей нравилось это общение, она расслаблялась и витала с ним вместе в облаках. Пришлось отлучать. Но вместе с Наставницей Саня справилась.

Подготовилась к экзаменам. И поступила.

А в это самое время её семья терпела бедствие. Мужу было скучно: Саня занималась ребёнком и бытом, на общение и секс её не хватало. Первый год он крепился. А когда они все вместе с семьёй Марины сняли дачу, переехав туда с детьми на лето, он сорвался.

Марина прекрасно выглядела. Никакие дефициты не мешали ей проживать материнство. Её сын был на год старше. Любящий отец окружил Марину заботой. У них были дачи, машины, коттедж с бассейном и много родственников — возможно, не идеальных, но живых, осязаемых, и Марина не жила в глухой изоляции. В отличие от Сани, которая опять была Сама. Марина выглядела землёй обетованной — очень молодой, но уже роскошной и сильной женщиной. Санин муж тянулся к ней, как умирающий от жажды в пустыне к роднику с водой. Тем более, Марина — его первая любовь. Разве могла Саня его осуждать?

День за днём, месяц за месяцем вокруг Сани снова вставал матёрый лёд. Она не сердилась. Она чувствовала себя собакой, которую забыли на платформе в осенней темноте.

Наставница неожиданно подлила масла в огонь:

— Хочет — пусть уходит.

Саня вздрогнула. Подумав, согласилась. Естественно. Она его любит. Хочет — пусть уходит. Но он не захотел. Амалия Васильевна прямо спросила его, нужна ли ему эта семья. Он испугался. Конечно, да. Ничего такого и в мыслях не было.

— Тогда возьми себя в руки.

Он взял. И внешне всё стало прилично.

Тем не менее, Амалия Васильевна очень ценила Марину и часто говорила Сане, какая та красавица — сексапильная, коммуникабельная, похожая на Царевну-Лебедь.

Да-а, не то что Саня.

Саня, вжимая голову в плечи как от удара, соглашалась. Это была правда. Она и сама очень любила Марину, восхищалась её силой и красотой.

11.

Марина, конечно, была особенной. Она казалась Сане похожей на тот самый портрет Жанны Самари, который так любил отец. Она словно бы излучала нежное, бархатистое сияние — это светились в ней мегатонны отцовской любви и материнской заботы. Это было красиво.

Ещё она была полна особенной базовой, молекулярной уверенностью в себе. Таких людей Саня раньше не встречала. Нет, конечно, сомнения и поверхностные комплексы были присущи и ей. Но только поверхностные. Даже фигура у неё была необычная: мощный, тяжёлый, заземлённый низ и потрясающе свободный разворот плеч, длинная гордая крепкая шея и рыжеватые волнистые волосы делали её похожей на редкого чистопородного дорогого скакуна. Мощь здорового молодого тела и лёгкий характер любимой папиной дочки делали её обаяние непобедимым. Как «Монолит», в котором работал её отец, она сама, её муж и мать. И были единым целым.

Ещё у неё были совершенно прекрасные руки. Они мягко сияли тёплым земным светом, сытно и ловко кормили детей, будто по волшебству наводили порядок и создавали уют, успевали позаботиться о своих домочадцах вовремя и с избытком. Накормленные, красиво одетые, уверенные в себе, эти люди были мощным земным центром, полюсом силы и притяжения. В саду вокруг крепкого монолитного коттеджа цвели яркие, сочные цветы, которые рифмовались со свежим румянцем и рыжиной волос хозяйки. Яблоневый сад богато плодоносил, а жизнь была налажена и обустроена дельно и с комфортом.

Саня замирала от этого изобилия, так непохожего на их собственный быт. Жизнь с мужем ещё совсем не обросла материей: кроме их картин, поделок и старой чужой мебели, ничего толком в квартире и не было. Да и в родительском доме всё было иначе. Предельно аскетичные в быту, родители не скупились на хорошие, редкие и дорогие книги — этого хватало. А мама очень любила нежный костяной фарфор, поэтому сервант был целиком занят коллекцией изящных чашек с великолепным тонким рисунком. Ну и ещё мама любила дорогие духи, штучную одежду и хорошие ювелирные украшения. Это было не про быт, надёжность и удобство, а скорее про тягу к красоте. Эта красота восхищала Саню, но совершенно не давала ей чувства защиты и безопасности. С Мариной всё было наоборот. Саня мгновенно успокаивалась рядом с ней, хотя, конечно, напрасно.

Саня — умная, напряжённая, привыкшая к самостоятельности — была для Марины хорошей парой. Хотя ни разу за весь их совместный путь Марина не сказала Сане, чем именно она ей дорога и что для неё в их дружбе ценного.

Наставница говорила, что им надо быть вместе.