Анатомия сверхпроводимости

И Саня понимала: в этот момент, впервые, в свои сорок лет, зная перед этим трех мужчин, она наконец-то не главная. Она ничего не решает. Она просто не в состоянии ничего решать, когда ее рот занят этой работой. Ласковый голос убаюкивает. Как хорошо, что он ее заставил, что он был ментально сильнее. Слава богу. Ей тепло. Она благодарна.

Саня целует его руку, которая только что держала содрогающийся член. Ей хорошо.

Когда она вышла из его дома, ей потребовалась передышка. Саня зашла в кофейню. Там было неуютно. Но чувство внутри было важнее.

Она села за столик с чашкой. Вкус спермы во рту еще не пропал. Глоток кофе усилил ощущение, сдетонировал. «Меня только что почти взяли силой», — подумала она и прислушалась к себе. Она не чувствовала, что это плохо. Но она поняла, что только что по-настоящему потеряла девственность. Сегодня она не играла в поддавки с мужчиной. Он хотел ее, он был сильнее, и он ее получил. И это правильно. Она теперь его женщина. По праву силы. И его воли.

Сане нравилось, что она в его воле, не в своей. Что она больше не глава семьи, не гиперответственная операционная сестра, не самоотверженная мать. Она просто женщина, которую хотел мужчина. Важная деталь: этот мужчина Саню восхищал и интересовал, без особых сантиментов и уж точно без каких-либо планов. Но он был ей приятен.

Да, он скоро исчезнет в солнечной Испании. Но она не жалела ни о чем. Его руки были руками бога. Они трогали ее как глину. И лепили из нее такое же чудо, каким восхищалась публика на его выставках.

Всему свое время. Время собирать камни и время разбрасывать. Сперма испанца улеглась внутри как тяжелый маленький шар. Теперь Саня стояла ровнее. Она словно бы заземлилась. Ей было хорошо.

* * *

Скоро Саня поняла, что это за пятно маячило за спиной у родителей. Это был чужой дядя. Папин лучший друг, полковник.

Сане всего пять лет, и его фигура кажется странно квадратной. Квадратная холеная бородка, квадратный силуэт плеч, невысокий и коренастый. Очень уверенный в себе. Это качество тоже было квадратным.

А еще от него пахло. Однажды, спустя много лет, Саня испытала приступ острой паники. Рядом с собой она уловила запах дорогого коньяка и дорогих мужских духов. С трудом расцепляя слипшиеся, сжатые пальцы и нервно срывая один за другим слои прошлого, она вспомнила. Так пахло от полковника. Тошнотворный, страшный запах.

Мама и полковник вошли в квартиру бесшумно. Саня удивленно выскочила в коридор. Она уже большая, уже не боится его, ей уже девять.

Саня замирает. Их лица напряжены, серы, смазаны. Мама молча кивает бабушке, и та, заплакав, уходит в комнату.

Саня ничего не понимает. Стоять дольше рядом с мамой и полковником ей тяжело, и она идет утешать бабушку:

— Ну что ты, не плачь!

— Да, что вы так, не убивайтесь, смотрите, как Саня держится, — слышится голос полковника.

Что? Что он сказал? Почему мне надо держаться?

Саня не помнила, как именно в ее сознание попала информация. Следующий кадр — она видит себя сверху, из-под потолка. Видит свое кричащее, содрогающееся тело на диване. Тело внизу кричит, а этот наблюдатель наверху ничего не чувствует. От холода ломит внутренности, но кажется, будто тому, кто висит под потолком, это вполне подходит. Умер папа.

Он ведь давно болел. Но так бодрился. Он оказался с протезом вместо глаза. Но шутил и не подавал виду. Правда, один раз он сказал по телефону тете, что, наверное, он умирает и дела его паршивы. Но Саня, конечно, не поверила. Это были какие-то непонятные взрослые разговоры и дела. Не по-настоящему и не для нее. Это ерунда.

В тот день была чудесная погода. Март. Солнце сверкало в лужах. Саня бежала по лужам, топая своими несуразно широкими ботинками с кантом. Она была счастлива — остро, не по-детски. И именно в это время ее отца покидали остатки сил. Он цеплялся за угасающие контуры мебели глазами, хотел что-то сказать жене; в этих старых больничных стенах она была единственной, кого он узнавал. Далеко во дворе дочка Саня бегала по лужам.

2.

Все детство Саня гуляла в Парке Победы. Для нее парк был образцовым местом для прогулок, большой радостью и ежедневным приключением. Красивые тенистые аллеи и таинственные прудики, где на островках жили птицы, мосты над протоками и плакучие ивы над гладью воды приучали видеть красоту в каждом дне и в обыденной прогулке.

Ещё там были лодки, аттракционы, колесо обозрения (Саня, конечно, не боялась!), зимой — отличные снежные горки и, что очень важно, там всегда можно было покормить уток, а весной — посмотреть на утят. Парк был средоточием интересов, местом силы и загадок, игр и наблюдений. А самое главное — Саня ходила туда с папой. Они бродили под высокими дубами и искали желуди, и азарта и восторга в этом было не меньше, чем у пиратов в поисках клада. Драгоценные находки постукивали в кармане лакированными боками и превращались дома в талисманы — осликов и человечков в шляпках.

Понаблюдать за утиным выводком — это тоже было сказочное, волшебное удовольствие. Созерцание пушистых серо-жёлтых комочков было пропуском в таинственный живой мир, где Саня ощущала торжество каких-то других, настоящих законов и смыслов — более честных и чистых, чем те, что окружали их в человеческой среде. Это волновало и приятно тревожило. Да и голос Дроздова неизменно звучал в голове, как заклинание доброго волшебника. Передачу «В мире животных» Саня обожала, и музыку оттуда тоже.

А в День Победы Саня с папой всегда ходили утром в парк слушать военные духовые оркестры. Центральная Аллея Героев как стрела разрезала парк на две части. На аллее длинными рядами стояли памятники, стелы с бюстами; суровые лица казались ликами огромных добрых рыцарей, навсегда оставшихся здесь, чтобы охранять Саню, маму и папу.

Папа очень любил духовые инструменты и рассказывал Сане об особенностях их звучания. Это было очень интересно, но главное, конечно, что это были военные песни. У Сани пробегал по коже мороз, и она сопереживала музыке, папе, людям рядом и даже немного солнцу в небе. Ей казалось, что оно тоже слушает эту музыку, потому что блики так ярко блестели на тромбоновых боках, будто солнце дудело и плакало вместе с «Прощанием славянки».

В День Победы вечером, к минуте молчания, Саня с родителями всегда ездила на Площадь Победы. Там они возлагали цветы к печальному памятнику. Играла грустная музыка, ходили молчаливые люди, и минута молчания наступала как огромная, говорящая своею тяжестью тишина. Стучал метроном. И это тоже была жизнь. По другую сторону смерти.

Только спустя годы Саня узнала, что Парк Победы и эти веселые зеркальные пруды лежат прямо над прахом тысяч умерших в блокаду людей. В заводских печах сжигали тела, и пепел лежал в прудах, и росли по берегам этих прудов высокие деревья. Но этим погибшим никогда не было одиноко тут, среди детского смеха и музыки.

3.

Маленькой Сане никто не пел колыбельных. Но было много другого.

Папа пел Сане перед сном песни. Чаще всего военные — грустные, тяжёлые. Но папа был рядом, поэтому Саня не боялась.

Иногда папа пел «Враги сожгли родную хату». Саню сковывал ужас. Эта трава над могильным холмом и серое над ней небо казались самым страшным видением на свете, затылок сводило. Но папа был рядом, и боль таяла, как тени в лучах солнца. «Твой дружок в бурьяне неживой лежит...» — опять трава, степь, пыль, ворон кружит. Но там появлялась надежда, становилось теплее. Ещё мир раскалывался на живых и мёртвых, когда папа пел про Серёжку с Малой Бронной и Витьку с Моховой. «Друзьям не встать, в округе без них идёт кино», — пел папа. И Саня видела могилы, черные ямы, и в них спят люди, как в глубоких подземных кроватях. А наверху, на поверхности, красивые девчонки в нарядных платьях ходят в кино. А в высоте, в темной громаде дома, над всем этим горит оранжевое пятно: это мама Серёжки не спит.

Саня все это видела очень отчётливо, все понимала. И законы этого мира, его скорби и течение времени становились открытой книгой для ясного детского ума. Очень грустно было за Серёжку, за его невесту и маму. Такова жизнь. «Но помнит мир спасённый, мир вечный, мир живой...» И Саня помнила. Самым главным, самым важным считала помнить. Звенела, гудела в ней ровным гулом папина песня. Она помнила всех: и деда, и Серёжку, и папу, который так быстро ушёл от нее. И это было самым важным.

Мама читала Сане перед сном стихи. Пушкин, Лермонтов, Блок. Самые тяжёлые, самые пронзительные, самые грустные стихи выбирала мама для чтения дочке перед сном. Нигде за целый день не показывала она виду, что творится у нее на душе. И только в тишине вечера, там, где горел ночник и не было яркого дневного света, мама позволяла своим чувствам звучать, давала им голос. И Саня слушала и слушала, и впитывала вперемешку гений и тоску великого Пушкина, мамины отчаянные страхи и тихий вечерний свет лампы под стук больших стенных часов.

«Ты в синий плащ печально завернулась, в сырую ночь ты из дому ушла...».«И умер бедный раб у ног непобедимого владыки...» «Твоя краса, твои страданья исчезли в урне гробовой, и с ними поцелуй свиданья. Но жду его, он за тобой»... Раз за разом Саня соглашалась, вынуждена была соглашаться с этим приговором. Но, наверное, не до конца. Не всей собою.

Самым ярким было повествование про царицу Тамару. Детский разум отказывался понимать, что «уста прилипали к устам», и странные дикие звуки всю ночь раздавались там, а потом мертвое тело падало в воду. Этого Саня видеть не хотела. Картинки были яркие, живые, но никто там не умирал и даже не целовался. «Кусты прилипали к кустам» — упорно слышала Саня. Безгласное тело — это был камень. Все было хорошо. Эту жестокую реальность Саня переваривать не желала.

4.

Однажды мамы не было дома несколько дней. Бабушка неспешно готовила обеды, Саня ходила в шестой класс.

И вот мама вернулась. Она была в больнице. Саня пришла из школы, а мама дома. Саня помнила, какое это было счастье. Когда ты бежишь домой, а мама не на работе, а машет тебе в окно.

Саня бросилась к маме. И остановилась как вкопанная. Что-то не то. Что-то чужое, холодное окружало маму. Какой-то невидимый цилиндр — непробиваемый и липкий. Саня словно бы обожглась и отпрыгнула.

«Ты что?» — в голосе мамы был неподдельный испуг. Саня замерла. В эти доли секунды внутри перестраивались молекулярные связи, рушились какие-то дома, где-то в самой глубине яростно и бесшумно рвануло струну. Саня слышала гул этого землетрясения долгую, бесконечную секунду. Когда она миновала, Саня с удивлением поняла, что не чувствует ничего. Лёгкая тошнота, и от холода ещё сильнее заныло что-то внутри. Саня опять видела себя со стороны. Вот она механически поднимает руки. Вот обнимает маму. Но словно бы не маму, а этот прозрачный цилиндр вокруг неё.

С тех пор она стала круглой сиротой. Больше никогда она не чувствовала с матерью ни близости, ни доверия, ни искренних чувств — никаких. Ни радости, ни злости. Ни-че-го. Мать говорила ей, что она как актриса — изображает любовь. Саня поддавала жару. И изображала ещё энергичнее. Чтобы только никто не догадался, что она больше вообще не способна чувствовать.

Много-много лет спустя Саня предположила, что мама тогда была не в больнице. Мама была с ним. С полковником. Это его запах железа и смерти напугал Саню до потери чувств. После папиной смерти он скоро стал маминым любовником. Или, может, просто другом семьи. Саня нашла фотографии. Все были празднично одеты, держали бокалы. Мама сидела рядом с полковником. Папа держался. Как всегда. Но выглядел лишним. Это было страшно. Он потерял своё место и не удержался на земле. Проиграл квадратному полковнику и Саниной родной матери.

Всё это Саня поняла много позже. А тогда она, ощутив этот дьявольский запах, просто встала на сторону мёртвого отца. И таким образом в двенадцать лет лишилась и матери. Если бы она понимала, в чём дело, она, возможно, не корила бы себя за этот космический холод в душе. Но Саня была Орлёнком. «Орлёнок, Орлёнок, взлети выше солнца...» Орлёнком воспитывал её отец. Будь стойкой, будь мужественной, как погибший дед и бабушка-блокадница.

Саня запиралась в комнате и слушала Свиридова. В полной темноте, круг за кругом, пластинка выдавала образы пушкинской красоты. А Саня — одинокая, некрасивая и нелюбимая, разделённая с собой и с красотой навеки — плакала от жалости к Пушкину.

5.

Саня была изгоем в своём роду. Когда умер отец, его родственники быстро поссорились с мамой, выгнали их с дачи. И Саня лишилась последней памяти об отце — кустов, которые трогали его руки, любимых тропинок в лесу, где он показывал ей чудеса природы, холма под берёзой, где она играла с друзьями и ждала родителей с электрички по пятницам.

Мамин же род стал для Сани карательным отрядом. Саня росла почти вундеркиндом. Она помнила себя с двух лет. Стихи запоминала с лёту, любила учиться и вообще проявляла большую самостоятельность и сообразительность. Это не могло не раздражать.

Мама отсылала Саню летом на несколько недель к своей родной сестре на дачу. Саня там чувствовала себя неуютно, но терпимо. И вот однажды с ней случилась беда. Саня очень-очень старалась, но не успела добежать до туалета. Живот расслабился, и авария случилась на подступах и внутри. Саня испачкала стены, бельё, себя. Секунды кромешного ужаса были подавлены гордостью орлёнка. Саня затёрла всё как могла и вышла с высоко поднятой головой. Разумеется, никакого душа и крана поблизости на строящейся даче не было. Окружающие смотрели молча. Потом говорили шёпотом, в уголке. А потом пришёл сосед и захотел поздороваться с Саней. Но его к ней не подпустили. Брат-ровесник что-то нашептал ему на ухо, и мальчик отодвинулся, посмотрел удивлённо и ушёл.

Саня не отдавала себе отчёта, что железная рука сдавила что-то намертво. Что с ней покончено. Что её больше нет. Что она не имеет права. Казнь совершилась в тишине, все были довольны, возможно, и сами того не понимая. Опозоренная и раздавленная, Саня не подавала виду, ходила с гордо поднятой головой. Но это было уже чучело орлёнка. Точнее, голова орлёнка на палке. Под головой не было тела.

Не появилось оно и когда Саня вышла замуж. Она была худющей, с тонкими прямыми руками и ногами. Тело не желало отрастать и в замужестве.

6.

86-й год свалился злом не только на Саню. Он упал с небес тяжёлым ножом на всю огромную страну. Саня хорошо усвоила, что произошло что-то важное. Какой-то съезд КПСС. Газеты были большой частью жизни, и в них писали что-то, что все обсуждали. Саня честно пробовала понять, но не могла. Ей казалось, что фразы лишены наполнения, смысла, внутренней силы, что они пусты и мертвы. Возможно, так оно и было.

Ещё случился Чернобыль. Саню в Ленинграде он не коснулся, но разговоров было опять много. Людям было очень страшно. И Сане, конечно, было непонятно, что именно раскалывает её жизнь — внешние или внутренние процессы. Но к году 87–88-му разлом стал очевидным.

А проявился он очень легко. В музыке. В школе у детей всё чаще появлялись магнитофоны. Дети слушали «Модерн Токинг». А Саню почему-то корёжило от этой музыки. Она выросла на другом. И эти странные, слащавые, летящие звуки, заменившие её любимые бардовские песни и «Прощание славянки», повели людей за собой ничуть не хуже и, возможно, более могуче, чем военные марши. Сане казалось, что люди вставали и уходили из её мира, как скучающие зрители из кинотеатра. Уходили в новые миры, в которые ей попадать совсем не хотелось. Из признанного вожака Саня превращалась в того, кто по доброте душевной всегда даст списать.

Но, конечно, не до конца. Так быстро Санину силу было не иссушить. В душе росло одиночество, но готовность прийти на помощь, быть опорой становилась только сильнее. Примерно в это время в классе стали выбирать изгоев. Постепенно проявлялись люди, вокруг которых всегда что-то происходило. Мальчики дрались, девочки плакали. В дела мальчишек Саня влезть не могла и не очень их понимала. Но вот почему вдруг тихую и абсолютно нормальную Свету стали задирать и закладывать, Саня даже предположить не могла.

Саня стала замечать это напряжение, хотя специально не задумывалась. Один раз на уроке Света тихо глотала слёзы. Саня взяла бумажку, написала записку, кинула Свете. Та привычно сжалась и с явным страхом развернула комок. Прочитала. С удивлением и благодарностью посмотрела на Саню. Совершенно непонятно почему, но после этого эпизода нападки на неё постепенно сошли на нет. А это была всего лишь коротенькая фраза: «Не обращай на них внимания, Света. Они все ужасные дураки».

Ещё классе в шестом Саня устроила бунт.

Молоденькая практикантка, не разобравшись, понаставила двоек почти всему классу. Саня хорошо знала, что оценки были несправедливыми, но это не спасёт от домашней расправы некоторых её одноклассниц. Саня сама получила пять. Но это ей было неважно.

На перемене перед уроком русского Саня обратилась к девчонкам и увела их с урока в женский туалет. С ней ушло человек семь. Прозвенел звонок, но они сидели там и не собирались выходить. Саня вообще-то была круглой отличницей. Нарушать правила для неё было непривычно и странно. Но сейчас она об этом не думала.

Учительница нашла их быстро. В крайнем удивлении спросила, в чём дело.

— Мы недовольны и несогласны с оценками. Так нельзя, — заявила Саня.

Девочки нестройно поддержали.

Саню послушали. Оценки отменили. Об эпизоде быстро забыли. Но уважение за Саней всё-таки закрепилось.

7.

Саня всегда была Сама. Она с первого класса сама делала уроки. Выбирала время, ручки и карандаши, закрывала двери в комнату и спокойно делала свою работу. Ещё когда ей только исполнилось семь и школа поднялась на горизонте, знаменуя собой конец вольной жизни и осенних дачных радостей, Саня спокойно провела ревизию ощущений и сказала себе: «Ну что ж. Всё самое главное я уже получила и сделала. Можно и в школу пойти».

Она сама в шестом классе пошла в парикмахерскую и сделала там себе матёрую химию. Когда мама её увидела, у неё начался неукротимый хохот, что-то вроде истерики. В школе Саню сильно уважали за хорошую учёбу, и никаких разборок не было. После девятого класса Саня сама нашла себе новую, сильную школу в самом центре города, на Восстания. Там был экспериментальный гуманитарный класс с невиданной расширенной программой и экзамены в три этапа. Саня поступила туда с блеском — разумеется, сама.

У Сани не было бабушек с овощами и фруктами в деревне, богатых родителей на престижной работе — вообще никаких социальных костылей, кроме хорошего образования семьи. Саня всё делала сама.

После десятого класса она поехала с археологами в экспедицию. Мама даже по телефону ни разу не говорила ни с кем из руководителей. Мама доверяла Сане, и Саня всё сделала хорошо, сама. Она доставала знаменитого профессора звонками, уговаривая взять её, и профессор сдался под её буйным подростковым напором.

В экспедиции было страшновато. Работали, пили, пели, кто-то отравился, кто-то грустил. Саня сама, безо всяких поддержек, переваривала этот необыкновенный опыт, вверяя себя Богу и иногда замирая на поворотах. Но всё кончилось хорошо. Она вернулась повзрослевшей, пробуждённой и написала эссе про глаза цвета мира, сиреневую чайку, которая, качнув крылом, уходит в другое небо. Это сочинение оказалось пророческим. В середине одиннадцатого класса Саня встретила свою судьбу.

Он был немного странный. Высокий, красивый и смешной одновременно. Очень грустный и сдержанный. Саня узнала его по картинам. В его комнате в коммуналке стояла плотная дымовая завеса. Люди приходили и уходили, курили, пили что-то. Он иногда пел под гитару — хорошо пел. И писал картины. На одной Саня увидела темнеющее синее небо и дорогу, упирающуюся прямо в огромную луну. Два ряда чёрных деревьев по бокам. И, собственно, всё. Но это всё и было главным и живым. Саня зацепилась глазами, впитывая эту говорящую пустоту пространства. Она была ей хорошо знакома. Слушая эту тишину, вытекающую из его картины, Саня будто бы слышала глухой, далёкий разговор. Она не понимала слов, но каждое ложилось в сердце слоями, уплотняя его своей тяжестью. Вторая картина была в глухих красно-оранжевых тонах. Посреди красной пустыни под тяжёлым оранжевым небом стояла каменная арка с колоколом. Одиночество, горячий царапающий песок, тяжёлый звук колокола, плывущий сквозь зной, как свинцовый непотопляемый шар. Саня всем нутром приняла его, шар звука скользнул в грудь. Саня кивнула: «Да».

Он был беспомощен перед женщинами, был уважительным, внимательным и робким. Был в тотальной ссоре с матерью. Бойкие, шустрые девчонки мгновенно раскусывали это и пользовались его беззащитностью для поднятия собственной самооценки — без зазрения совести и с лихим задором молодых, неопытных хищниц.

Сначала Саня была с ним просто в одной компании. Он был влюблён в Санину лучшую подругу, одноклассницу Марину.

Марина была не чета Сане. Вольная, со свободным и сильным разворотом плеч и рыжей копной летящих волос, любимая дочка большого человека из Монолита, она не привыкла себя контролировать. Её движения, полные безграничной уверенности и неосознаваемой мощной витальности, оставляли после себя неизгладимый след. Она нравилась сверстникам, малышне и молодому математику. Она не обладала канонической красотой, но яркая, сильная и хорошо напитанная внешность цепляли и кружили голову, а потрясающая лёгкость и коммуникабельность всюду без труда прокладывали ей дорогу.

Кирилла она держала подле себя на всякий случай. Одновременно с ним у неё в разработке было ещё несколько персонажей. Ничего особенно серьёзного, но всё-таки.

Кирилл же был влюблён всерьёз. Он вообще был очень серьёзным. И сразу звал замуж. Он не считал возможным целоваться с девушкой без серьёзных намерений. Вот такое было странное воспитание. В свои почтенные 18 лет он готов был позвать замуж без сомнений и страха.

Марина, конечно, отказала. Неуместная и несерьёзная заявка вызвала недоумение и лёгкую растерянность. Но она быстро с собой справилась. Кирилл погрустнел. Она же, вроде, на что-то намекала, как-то обнадёживала. Бог их разберёт, этих женщин. Недавно потеряв любимого отца, еле выбравшись из тяжёлых противостояний со сверстниками, он был уязвим и одинок. Ему стало по-настоящему плохо.

Саня всё видела, всё понимала. Жалела и подругу: что это за дурацкие темы он развёл, какие дети и семья в 11 классе. Тоску и боль его тоже ощущала — фоново, но тревожно.

А через несколько месяцев услышала и она от него предложение руки и сердца.

Они уже встречались, наверное, целых две недели. Свинцовый шар с картины основательно занял своё место в груди. Саня влюбилась. Не без памяти, не всей собою. Большая часть её оставалась замороженной, словно бы Саня таскала на себе огромный холодильник. Но из холодильника торчали голова и ещё какие-то части — руки, грудная клетка. Вот они-то и гуляли по Петропавловке — молча, спокойно, без суеты.

Замуж.

Она впала в ступор. Зачем? Сейчас? Куда? Замуж все равно что в монастырь! Археология, университет, блестящее будущее — вот мои планы.

- Хорошо, - смиренно сказал он. — Хорошо. Я скоро ухожу в армию. Повестка вот пришла. Счастливо.

Грохот — бесшумный и медленный грохот далёкого обвала — потряс Саню до основания. Огромное колесо прокрутилось где-то в небесной выси, осыпав её невесомой космической пылью. Вот как. Армия.

Саня поняла, что поезд тронулся. Она ещё не понимала куда, и кто в него сядет, и зачем. Но движение началось. Она пошла домой. Медленно, но верно в Сане крепло ощущение, что жизнь её безвозвратно меняется. Она сама будто бы не очень к этому и стремилась, но ничего поделать уже было нельзя.

Она не сможет отпустить его в армию. Это невозможно. Если он уедет туда один, он не вернётся. Саня видела это отчётливо. Его совсем ничего и никто не держал в этой жизни: ветреные девчонки, нелюбимая, чужая ему мать, собутыльники вместо друзей. Где-то был взрослый умный парень, его наставник и первый гуру, но Саня чувствовала, что тот не будет вмешиваться. И Кирилл пропадёт. Уйдёт и не вернётся.

— Мама, у меня к тебе очень серьёзный разговор. Это правда очень серьёзно. Ты помнишь Кирилла, мы с ним гуляем уже две недели. Мама...