Леди Алиса. Поместье для тёмного герцога

Матильда вскрикнула. Алиса стиснула зубы.

— Воду! — закричала она. — Тильда, воду, быстро! Руки — в ведро! Не три! Не три, держи в воде!

Они сунули руки в ведро с холодной колодезной водой — по самые локти. Держали долго. Алиса считала про себя — до ста, потом снова до ста, потом ещё. Потом заставила Матильду промыть руки ещё раз, свежей водой. Потом побежала на кухню, мимо изумлённой кухарки, схватила с полки кувшин с уксусом — кислым, пахучим, яблочным — и, вернувшись, полила им обожжённую кожу. Уксус нейтрализовал остатки щёлочи. Тоже бабушкина наука. Тоже институтская химия.

Боль медленно отступала. На коже остались красные пятна, местами вздувшиеся пузырями. Не смертельно. Но и не весело.

А горшок, их единственный хороший глиняный горшок, — тот самый, взятый у Марты, — лежал на боку у костра. Он треснул от жара и щёлочи, и из трещины медленно сочилась на землю бурая жижа, выжигая в прошлогодней траве чёрное пятно.

Матильда смотрела на свои красные руки и тихонько всхлипывала. Не от боли — от обиды.

— Я же говорила, — прошептала она. — Хольтиха всегда говорит... что у меня всё из рук валится. Что я безрукая...

— Тильда.

Алиса опустилась на корточки рядом с ней и взяла её за здоровую руку.

— Послушай меня. Это не ты. Это я. Это моя ошибка. Я поторопилась, я уварила слишком крепко, я взяла плохую тряпку, я не подумала. Я — старшая, и я отвечаю. Ты всё сделала правильно. Ты метнулась помочь. За это не ругают.

Матильда шмыгнула носом.

— Правда?

— Правда. А знаешь, что самое главное? — Алиса улыбнулась, хотя рука болела отчаянно. — Теперь мы точно знаем, как не надо делать. Это тоже знание. Очень дорогое, но знание. Завтра сделаем по-другому.

— Завтра? — Матильда посмотрела на неё с ужасом. — Госпожа, вы хотите... снова?

— А как же, — сказала Алиса. — Мы ж не сдаёмся.

* * *

Ночью жир надо было спрятать.

Это стало ясно ещё днём, когда Йорн, проходя мимо конюшни, остановился, оглядел их костёр, котёл и горшки с жиром и сказал с ухмылкой:

— Колдуете, барышня? Ну-ну. Фру Хольт обрадуется.

Поэтому вечером, когда стемнело, Алиса и Матильда перетаскали оба горшка с жиром и узелок с нутряным салом наверх, в мансарду. Это было непросто — горшки были тяжёлые, а лестница узкая и крутая. Зато в мансарде их никто не стал бы искать. Кому нужна мансарда пустышки?

Алиса поставила горшки под кровать, накрыла их старой шалью и легла. Руку жгло. Кожа на запястье стянулась и горела. Сон не шёл.

Она лежала в темноте, слушала, как капает вода в ведро, и думала.

Думала о том, что у неё нет ни весов, ни таблиц, ни термометра. О том, что щёлок из золы — это не едкий натр, а поташ, карбонат калия, и мыло из него получится мягкое, жидкое, как у бабушки, а не твёрдое, как в магазине. Что для твёрдого мыла нужна соль — значит, придётся высаливать. Что нужен другой горшок. Что нужно учесть...

Шорох.

Алиса замерла.

Знакомый шорох. Тихий, деловитый, осторожный. Скрип половицы. Ещё один. И — едва слышный звук, похожий на то, как кто-то маленький старательно и с трудом тянет что-то тяжёлое.

Шаль под кроватью шевельнулась.

Алиса медленно, очень медленно, стараясь не скрипнуть соломой, перевернулась на бок. Свесила руку. И когда шорох раздался прямо под ней — резко, не давая себе времени испугаться, — схватила.

Пальцы сомкнулись на чём-то тёплом, мягком и неожиданно большом — как лопух, как широкий шерстяной лист. И это что-то пронзительно взвизгнуло.

— Ай! Ай-ай-ай! Пусти! Пусти, ухо оторвёшь! Ухо! Это моё ухо!

Голос был тонкий, скрипучий, возмущённый — точь-в-точь как скрип рассохшейся половицы, если бы половица умела ругаться.

— Не пущу, — сказала Алиса, садясь на кровати и не разжимая пальцев. — Свечку вернёшь — подумаю.

— Нету свечки! Съел я свечку! — завопил голос. — Давно съел! Пусти, говорю! Я не крыса! Я не крыса, чтоб меня за уши таскать!

— А кто ты?

В темноте снова вспыхнули два круглых жёлтых глаза — совсем близко, на уровне её колена. Алиса пригляделась.

Существо было размером с крупную кошку. Тощее, нескладное, с длинными тонкими ручками и ножками, похожими на веточки. Голова — непропорционально большая, круглая, с огромными, как лопухи, ушами. Одно из этих ушей Алиса и держала. Кожа — если это была кожа — серая, сероватая, почти прозрачная. Сквозь неё, кажется, смутно просвечивали половицы. Нос — длинный, острый, подвижный. Рот — широкий, сейчас искривлённый от возмущения. Одежда — если это можно было назвать одеждой — какая-то латаная-перелатаная жилетка из лоскутков. Существо прижимало к груди длинными цепкими пальцами кусок нутряного сала — большой, почти с его голову, — и не выпускало его, даже вися на собственном ухе.

— Кто я? — переспросило существо. — Кто я?! Да ты... Да вы... Да как вы смеете! Я — Клом! Кладовик этого дома! Хранитель кладовых, погребов, амбаров и прочего хозяйства! Восемьдесят лет! Восемьдесят лет я тут служу! Ещё прадед нынешнего герцога меня кашей кормил!

— Кладовик, — повторила Алиса. — Домовой дух?

— Кладовик! — с негодованием поправило существо. — Домовые — это деревенщина, они печку стерегут и лапти плетут. А кладовики — это учёт! Счёт! Хранение! — Клом вдруг сник, и уши его — даже то, которое держала Алиса, — печально обвисли. — Было хранение. Было, когда был дом. Когда хозяйка была. Когда порядок был. А теперь...

Он замолчал. Его тонкие пальцы ещё крепче вцепились в кусок сала.

Алиса смотрела на него — на эти просвечивающие руки, на тощие плечи, на запавшие бока — и вдруг поняла.

— Ты голодный, — сказала она тихо.

Клом дёрнулся, будто его ударили.

— Я не голодный! — Голос у него сорвался на писк. — Кладовики не бывают голодными! Мы... мы... — Он сглотнул. Уши задрожали. — Мы бывают выцветшими. Когда дом умирает. Когда в доме грязь, и никто не считает, и никто не заботится... мы выцветаем. Сначала тускнеем. Потом становимся прозрачными. Потом... потом нас нет. — Он судорожно вздохнул. — Я ем свечи и сало, потому что в них есть... ну... немножко домашнего. Немножко тепла. Чтобы продержаться. Но этого мало. С каждым годом меньше.

Алиса медленно разжала пальцы.

Клом не убежал. Он стоял на полу, прижимая к груди сало, потирая освобождённое ухо, и смотрел на неё снизу вверх огромными жёлтыми глазами. Настороженно. Недоверчиво. С той же отчаянной надеждой, с какой Марта смотрела на ложку с кипячёной водой.

— Слушай, Клом, — сказала Алиса. — Давай договоримся.

— О чём? — с подозрением спросил кладовик.

— Сало можешь оставить себе. Этот кусок. И будешь получать по такому же кусочку — каждый день. Пока не отъешься.

Уши Клома медленно, недоверчиво поднялись.

— В обмен на что? — спросил он, и в его скрипучем голосе прозвучало что-то очень деловое. — Даром ничего не бывает. Это первое правило учёта.

— В обмен на молчание, — сказала Алиса. — Ты никому не скажешь, что у меня под кроватью жир. Ни экономке, ни управляющему, ни Йорну. И на помощь. Ты ведь знаешь этот дом. Каждый угол. Каждую кладовку. Каждый замок.

Клом прищурился. Подумал. Почесал длинным пальцем за ухом.

— Каждую кладовку, — подтвердил он медленно. — Каждый замок. Каждую мышь по имени. И каждого вора тоже. — Он помолчал и добавил странным тоном: — Особенно каждого вора.

— Вот и договорились?

Клом пожевал губами. Потом решительно протянул ей руку — тонкую, прозрачную, с длинными цепкими пальцами. Алиса осторожно пожала её. Рука была тёплой и шершавой, как старое дерево.

— Договорились, — сказал кладовик. — Но учтите, хозяйка. Я всё записываю. Каждый кусок сала. Каждую свечку. И серьги ваши тоже записал. Втридорога вы их отдали. Втридорога! Фрида Бодова за ваши серьги три котла купит и ещё на корову останется. Безобразие.

— Ты подсматривал?

— Я кладовик, — с достоинством сказал Клом. — Я не подсматриваю. Я веду учёт.

И, прежде чем Алиса успела ответить, он исчез — нырнул под кровать, в тень, в щель между половицами, — вместе с салом.

Алиса долго сидела в темноте, глядя на то место, где он только что стоял. Потом тихо рассмеялась — впервые за все эти безумные дни, по-настоящему, до слёз, до колотья в боку.

— Хозяйка, — повторила она, отсмеявшись. — Он назвал меня хозяйкой.

Где-то под полом довольно чавкнули. А потом — Алиса могла бы поклясться — скрипучий голосок пробормотал себе под нос:

— Серьги — две. Сало — четыре горшка. Нет, два. Котёл — один, чужой. Горшок — один, разбит. Убыток. Сплошной убыток...

Алиса легла, укрылась плащом и уснула с улыбкой. Рука болела. Мыла не было. Жир лежал под кроватью, и его охранял полупрозрачный голодный дух, который вёл учёт.

Это было начало.

Глава 5. Первая пена

Мыло не получилось.

Нет, не так. Мыло не просто не получилось — оно не получилось громко, вонюче и публично, с той особой, издевательской основательностью, на которую способны только первые попытки.

А ведь начиналось всё так хорошо.

Утро выдалось ясным и почти тёплым — первым по-настоящему весенним утром с тех пор, как Алиса открыла глаза в холодной карете. Солнце выкатилось из-за озера, туман над водой порозовел и растаял, и даже мёртвый дом на холме, облитый золотым светом, на минуту показался не таким уж мёртвым. В кустах за конюшней возились и орали воробьи.

Алиса и Матильда развели костёр за конюшней ещё затемно. Чугунный котёл старосты Бодо — огромный, закопчённый, с тремя кривыми ножками — водрузили на камни. Вчерашние ожоги на руках подсохли и затянулись корочкой. Сегодня Алиса обмотала руки чистыми тряпками в три слоя, а на Матильду надела кожаный фартук, который выпросила у кузнеца. Кузнец, кстати, оказался в деревне единственным человеком, который не задал ни одного вопроса, — просто снял фартук с гвоздя и отдал, буркнув: «Вернёте».

Щёлок на этот раз сделали аккуратнее. Не уваривали до одури — Алиса проверила его пером, потом подержала над паром ладонь, принюхалась, капнула на щепку и посмотрела, как быстро темнеет дерево. На глаз выходило где-то посередине. Не слабый, не бешеный. Наверное, нормальный.

«Наверное» — это было плохое слово. На производстве за слово «наверное» снимали премию. Но выбирать не приходилось.

Жир растопили в котле. Он плавился медленно, неохотно, расползаясь по дну мутной желтоватой лужей, в которой плавали какие-то шкварки, волоски и непонятные тёмные крошки. Пахло — ну, пахло жиром. Не очень свежим жиром. Если честно, местами — откровенно прогорклым.

— Тильда, лей щёлок, — скомандовала Алиса. — Тонкой струйкой. А я мешаю.

Матильда, прикусив губу от усердия, лила. Алиса мешала длинной палкой, обструганной из ветки. Мешала долго. Мешала изо всех сил. По науке, щёлочь и жир должны были вступить в реакцию — омыление, — и смесь должна была начать густеть, мутнеть, становиться похожей на заварной крем. На производстве это называли «след»: когда капля смеси, упав с ложки на поверхность, оставляет на ней видимый след, значит, процесс пошёл.

Здесь процесс шёл. Только не туда.

Сначала смесь вроде бы помутнела и чуть загустела, и у Алисы радостно ёкнуло сердце. Потом огонь под котлом вспыхнул ярче — ветер подул, — и смесь забурлила, зашипела, поднялась шапкой бурой пены. Алиса отскочила. Матильда взвизгнула. Пену удалось сбить, огонь — пригасить, но смесь в котле уже стала другой — какой-то рваной, неоднородной, с жирными каплями на поверхности. Алиса мешала снова. Огонь, приглушённый, сник — и смесь начала остывать, загустевая неравномерно, комками, как плохая манная каша.

А потом она расслоилась.

Прямо на глазах. Сверху — мутный жёлтый слой жира, маслянистый, холодный. Снизу — бурая вода. А посередине — какие-то серые, рыхлые, ноздреватые хлопья, похожие то ли на творог, то ли на грязную вату.

И запах. Боже, какой запах. Прогорклое сало, горелая зола и ещё что-то неуловимо тошнотворное, кислое, мерзкое — будто где-то в кустах неделю лежала дохлая кошка, а потом её решили поджарить.

— Ой, — сказала Матильда, зажимая нос. — Госпожа, а оно... так должно?

— Нет, — сказала Алиса. — Оно так не должно.

Из-за угла конюшни донеслось хихиканье.

Алиса обернулась. За углом, не особенно и прячась, стояли две служанки — круглолицая, с соломенными косами, которую звали Грета, и востроносая Лотта. Обе зажимали носы и давились смехом.

— Фу-у-у, — протянула Грета. — Чем это у вас воняет, барышня? Колдуете? Зелье от женихов?

— От женихов не надо, — подхватила Лотта. — Им и так никто не нужен. Это зелье для привлечения. Чтоб хоть кто-нибудь посмотрел!

Обе так и покатились со смеху.

К ним, привлечённые шумом и запахом, подтянулись ещё зрители. Лакей Курт с метлой. Конюх-подросток. Сам Йорн — он вышел из конюшни, прислонился к косяку и оглядел котёл с выражением человека, который смотрит отличный бесплатный спектакль.

— Ну и вонь, — сказал он лениво. — Свиньи и то чище пахнут. Слышь, барышня, может, лучше вам в деревню вернуться? Там, говорят, бабка Ульна мочой лечит. Вам как раз компания.

Хохот за углом стал громче.

Матильда стояла у котла, красная, как свёкла. В её больших серых глазах набухли слёзы — крупные, тяжёлые, — и она изо всех сил старалась их удержать, кусая губы, но одна всё-таки сорвалась и покатилась по веснушчатой щеке, оставляя на ней чистую дорожку в саже.

Алиса посмотрела на неё. Потом на котёл с отвратительной жижей. Потом на ухмыляющихся зрителей.

Внутри у неё всё сжалось и похолодело — от стыда, от обиды, от бессилия. Прежняя Алиса, наверное, убежала бы. Нынешнюю тоже очень тянуло.

Вместо этого она подошла к Матильде, достала из рукава чистую тряпицу и аккуратно стёрла с её щеки слезу вместе с сажей.

— Не плачь, — сказала она тихо, но так, чтобы слышали и за углом. — Это первая партия. Первые партии всегда идут в брак. Знаешь, сколько я испортила, прежде чем у меня что-то получилось?

— Сколько? — всхлипнула Матильда.

Алиса задумалась. Честно посчитала.

— Восемь, — сказала она. — Восемь котлов. Один даже взорвался. Ну, не совсем взорвался — его выбросило на потолок. Я потом месяц отмывала.

Матильда моргнула. Слёзы на её глазах высохли от чистого изумления.

— Восемь?

— Восемь. А потом — девятая. И девятая была лучшей во всём... в нашей округе. — Алиса повернулась к зрителям и улыбнулась им — широко, весело, словно они были её лучшими друзьями. — Спасибо, что зашли! Приходите через неделю. Будем мыть вас бесплатно. Вам, Йорн, судя по запаху, — в первую очередь.

Наступила тишина. Потом лакей Курт — неожиданно для всех, а прежде всего для самого себя — фыркнул. Конюх-подросток подавился смешком. Даже Лотта захихикала, но уже не над Алисой — над Йорном.

Йорн побагровел, открыл рот, закрыл его, плюнул под ноги и ушёл в конюшню, грохнув дверью.

Зрители, потеряв главного актёра, разошлись.

* * *

Вечером Алиса сидела в своей мансарде при свете огарка — нового, который Матильда раздобыла неведомо где, — и составляла протокол.

Протокол она чертила углём на гладкой дощечке, которую оторвала от старого ящика. Писать было непривычно — рука, привыкшая к ручке, плохо слушалась уголька, буквы выходили кривыми, но Алиса упрямо выводила их, строчку за строчкой. И чем дальше писала, тем спокойнее ей становилось. Это было знакомое, родное, почти медитативное занятие. На производстве после каждого брака полагалось составить акт: что сломалось, почему, кто виноват, что делать. Начальница ОТК, суровая Нина Фёдоровна, говорила: «Брак — это не беда, Аля. Беда — это брак, из которого ты ничего не поняла».

«Протокол № 1. Партия мыла, брак», — вывела Алиса. И ниже — по пунктам:

«1. Сырьё. Жир грязный. Шкварки, волосы, крошки. Местами прогорклый. Прогорклый жир — это продукты окисления, они мешают омылению и воняют. Решение: перетопить жир с водой и солью. Грязь осядет, соль вытянет лишнее. Снимать чистый слой сверху».

«2. Щёлок. Крепость неизвестна. Определяли "на глаз". Глаз врёт. Решение: нужен способ точной проверки. Яйцо. Нужно яйцо».

«3. Пропорции. Отсутствуют. Сколько щёлока на сколько жира — не знаю. Таблицы нет. Решение: брать маленькие пробы, считать в кружках».

«4. Температура. Прыгала. Огонь то вспыхивал, то гас. Котёл то кипел, то остывал. Омыление идёт при ровном, умеренном тепле. Кипение — плохо. Остывание — тоже плохо. Решение:...»

Она остановилась. Уголёк завис над дощечкой.

Решения не было. В этом мире не существовало ни термометров, ни водяных бань с терморегулятором, ни газовых плит с ручкой «тише-громче». Был костёр. А костёр — штука капризная, как трёхлетний ребёнок: то разгорится, то задует ветром, то прогорит.

«5. Мыло из щёлока на золе — мягкое, калиевое. Для твёрдого нужно высаливание: в конце добавить крепкий солевой раствор, мыло всплывёт сверху, вода с примесями уйдёт вниз. Соль есть — от Фриды. Решение: высаливать».

Она перечитала написанное. Вышло пять пунктов. Четыре решения. И одна дыра.

Температура.

— Яйцо, — сказал кто-то у её ноги.

Алиса вздрогнула и посмотрела вниз. На полу сидел Клом. Он, похоже, появился уже давно — сидел, поджав под себя тонкие ножки, и с интересом разглядывал её дощечку, наклонив голову набок, как птица.

— Что — яйцо? — спросила Алиса.

— Вам яйцо нужно, — терпеливо объяснил кладовик. — Вы написали. Пункт второй. — Он ткнул длинным пальцем в дощечку. — Я грамоте учёный, хозяйка. Кладовикам без грамоты нельзя. Учёт без грамоты — это не учёт, это гадание.

— Ну, нужно. Только где я его возьму? Все яйца у фру Хольт под замком.

Клом посмотрел на неё долгим снисходительным взглядом — так смотрит опытный завхоз на первокурсницу, которая не знает, где в общежитии берут лишний матрас.

— Под замком, — повторил он. — У Хольтихи. Хозяйка, я восемьдесят лет в этом доме живу. Я знаю, где у Хольтихи замок, где у Хольтихи ключ, где у Хольтихи запасной ключ и где у Хольтихи ключ, про который Хольтиха думает, что его никто не знает.

Он исчез под кроватью. Через минуту вернулся — и положил к её ногам три яйца. Белых, крупных, свежих.

— Записал, — сообщил он. — Три яйца — в расход. Из кладовой номер два. По хозяйственной надобности.

— А фру Хольт не заметит?

Клом хихикнул — тем самым скрипучим хихиканьем, которое она слышала в первую ночь.

— Хольтиха яйца не считает. Хольтиха считает только то, что потом продаёт. А яйца она не продаёт — она их ест. — Он помолчал и добавил совсем другим голосом, тихим и серьёзным: — Хозяйка. Мне ваше сало помогло. Вчерашнее. Вот, смотрите.

Он вытянул руку в свет огарка. Рука по-прежнему была тонкой, но уже не такой прозрачной, как вчера. Половицы сквозь неё почти не просвечивали.

— Это не от сала, — сказал Клом. — Сало я и раньше крал. Это от... от того, что кто-то в доме дело делает. Понимаете? Не просто живёт, а дело делает. Для дома. Нам, кладовикам, от этого легче.

Алиса смотрела на его руку. И что-то в ней дрогнуло.

— Значит, будем делать дело, — сказала она. — Вместе.

* * *

На следующий день они перетопили жир.

Это было долго, муторно и вонюче, но результат того стоил. Алиса залила жир водой, добавила горсть соли и долго кипятила, пока грязь и шкварки не опустились на дно, а сверху не собрался чистый белый слой. Его сняли, остудили, перетопили ещё раз. Жир стал белым, плотным, пахнущим — да, всё ещё жиром, но уже не тухлым, а просто жиром, чистым и честным.

Щёлок проверили яйцом. Первое яйцо утонуло — слишком слабый. Уварили немного. Второе яйцо всплыло, высунув из бурой жидкости макушку размером с медную монетку.

— Вот, — сказала Алиса с облегчением. — Вот так правильно.

Оставалась температура.

Котёл снова поставили на огонь. Алиса растопила жир, начала вливать щёлок, мешая палкой. Огонь горел ровно — Матильда сидела рядом на корточках и подкладывала в костёр щепки по одной, следя за пламенем с серьёзностью часового. Но стоило ветру дунуть — пламя вспыхивало, смесь начинала бурлить. Стоило Матильде замешкаться — огонь опадал, и смесь стыла.

Алиса стиснула зубы. Не получится. Опять не получится.

И тогда она вспомнила горшок в избе у Марты. Тепло в ладонях. Тонкую послушную ниточку, которую можно натянуть и отпустить.

Бытовой дар. Кухонная искра.

Она отложила палку. Обмотала руки тряпкой потолще и положила ладони на край котла — с той стороны, где чугун был уже горячим, но ещё терпимым.

Сначала ничего не случилось. Только чугун жёг ладони даже сквозь тряпку. Потом — где-то в груди, как тогда, в избе, — затеплилось. Потекло по рукам. Ушло в чугун.

Нет, не так, поняла Алиса. Не надо просто греть. Греть — это огонь умеет. Надо... держать.

Она закрыла глаза.

И представила себе, что происходит там, внутри котла. Не так, как представляла бы Матильда или бабка Ульна, — не как варево, не как колдовство. А так, как учили на лекциях по органической химии, которые она когда-то прогуливала, а потом зубрила по ночам перед сессией. Длинные, тяжёлые, ленивые молекулы жира — триглицериды, три хвоста на одной голове. И ионы щёлочи, маленькие, злые, быстрые. Они кружатся, сталкиваются, промахиваются. Чтобы зацепиться, им нужна энергия. Не много — но и не мало. Ровно столько, сколько нужно. Если тепла мало — они вялые, сонные, не встречаются. Если много — мечутся, как сумасшедшие, бьются и разлетаются. Нужна середина. Ровная, спокойная, постоянная середина.

Тепла ровно столько, сколько нужно.

И тепло послушалось.

Это было удивительное ощущение — как будто у неё вдруг выросли ещё одни руки, невидимые, длинные, проникающие сквозь чугун прямо в густую смесь. Она чувствовала её. Не глазами, не кожей — чем-то другим, чему у неё не было названия. Она чувствовала, где смесь горячее, а где холоднее. Где жир уже встретился со щёлочью, а где ещё плавает отдельно. И она могла — чуть-чуть, совсем немного — подтолкнуть тепло туда, где его не хватало, и отнять оттуда, где было лишнее. Выровнять. Успокоить. Удержать.

Смесь в котле перестала бурлить. Она замерла — и медленно, ровно, однородно начала густеть. Мутнеть. Становиться похожей на светлый заварной крем.

— Госпожа, — прошептала Матильда. — Госпожа, смотрите...

Алиса открыла глаза.

Матильда держала палку над котлом. С палки медленно, тягуче стекала капля густой светлой массы. Она упала на поверхность — и не утонула, не растворилась, а легла сверху маленьким аккуратным холмиком, оставляя за собой видимый след.

След.

Получилось.

— Тильда, — сказала Алиса странным, далёким голосом. — Мешай. Мешай, не останавливайся...

Она хотела сказать ещё что-то — про соль, про высаливание, про то, что сейчас главное не упустить, — но тут земля под ногами почему-то накренилась. Небо над конюшней поплыло куда-то вбок. В ушах тонко, пронзительно зазвенело, как будто где-то рядом лопнула струна. Ладони, лежавшие на котле, вдруг стали очень тяжёлыми и очень холодными.

Последнее, что она увидела, — испуганное лицо Матильды и серую тень с огромными ушами, мелькнувшую у ног.

Потом стало темно.

Она очнулась на соломе в конюшне. Над ней было закопчённое бревенчатое перекрытие, по которому полз паук. Пахло сеном и лошадьми. Под головой лежало что-то мягкое и вонючее — похоже, свёрнутая конская попона.

Рядом сидела Матильда и держала её за руку. Лицо у неё было белое, а глаза — огромные.

— Очнулись! — выдохнула она. — Госпожа, вы очнулись! Ох, госпожа, вы так упали! Я думала — всё, думала — померли! Как подкошенная — бах! А руки у вас — холодные-холодные, как у покойницы! Я вас еле дотащила, вы тяжёлая, хоть и худая...

— Сколько... — Алиса облизнула пересохшие губы. Голова гудела, как колокол. Всё тело было ватным и слабым, а в желудке разверзлась такая чёрная дыра голода, будто она не ела неделю. — Сколько я лежала?

— Да с полчаса, не больше. — Матильда торопливо сунула ей кружку с водой. — Пейте. Это кипячёная, я как вы учили...

Алиса жадно выпила. Потом ещё. В голове немного прояснилось.

— Котёл, — сказала она. — Тильда, котёл!

— Я мешала! — Матильда даже подпрыгнула. — Как вы велели — мешала и мешала, не останавливалась! А потом... потом вот он, — она кивнула куда-то в угол, — он сказал, что надо соль сыпать. Я и сыпала.

Алиса медленно повернула голову.

В углу конюшни, на перевёрнутом ведре, сидел Клом. Он болтал тонкими ножками, жевал кусок сала и выглядел чрезвычайно довольным собой.

— Ты его видишь? — тихо спросила Алиса у Матильды.

— Ну да, — удивилась Матильда. — Он же вот, сидит. Ой, госпожа, я так испугалась, когда он вылез! Думала — крыса огромная! А он как зашипит: «Сыпь соль, глупая девка, сыпь, пока не перекипело!» Я и сыпала. А он считал — сколько горстей.

— Семь горстей, — сообщил Клом с ведра. — Крупной соли, от Фриды Бодовой. Записал. И ещё — ваш дар, хозяйка. Тоже записал. В расход.