Леди Алиса. Поместье для тёмного герцога

«Грызуны: присутствуют. В количестве, достаточном для учреждения собственной гильдии».

В огромной столовой с длинным дубовым столом на двадцать персон пахло так, что у Алисы заслезились глаза. Плесень. Чёрная, бархатистая, роскошная плесень расползалась по стенам от пола до потолка, рисуя на штукатурке причудливые карты несуществующих стран. Алиса подошла поближе и потрогала стену. Стена была мокрой и холодной, как лягушка.

«Вентиляция: отсутствует. Окна закрыты наглухо девять лет. Влажность — как в бане, только без пользы для здоровья. Плесень — чёрная, разновидность, предположительно, токсичная. Жить в таких помещениях нельзя. Дышать, в принципе, тоже».

Кухня, к которой она спустилась по узкой чёрной лестнице, оказалась единственным местом в доме, где теплилась жизнь. Огромная печь с чугунной плитой. Длинный стол, изрезанный ножами. Медные котлы на крюках — тусклые, зелёные от окиси. Связки лука и чеснока под потолком. И дым. Боже, сколько дыма. Он не уходил в трубу, как положено приличному дыму, а стелился по потолку густым сизым одеялом, ел глаза и оседал на всём жирной чёрной копотью.

«Печи: дымят. Все. Тяги нет. Дымоходы, очевидно, не чищены годами. В лучшем случае — угар и головные боли у персонала. В худшем — пожар».

Кухарка — грузная пожилая женщина с красным распаренным лицом и обеими руками, замотанными в грязные тряпки, — глянула на Алису без интереса и отвернулась к своим котлам. Две молоденькие служанки, чистившие репу у окна, переглянулись и захихикали.

Алиса поднялась обратно. В бельевой, куда она сунула нос, на полках лежали стопки простыней и скатертей — серых, в рыжих пятнах, с отчётливым запахом гнили. Она развернула одну простыню, и та расползлась у неё в руках, как мокрая бумага.

«Текстиль: сгнил. Хранился в сырости, без проветривания и пересушки. Восстановлению не подлежит. Подлежит сожжению — желательно, вместе с бельевой».

Она прошла через весь первый этаж до восточного крыла. Здесь была высокая двустворчатая дверь, украшенная резными дубовыми листьями, — и она была заперта на огромный замок, тяжёлый, ржавый, с висячей печатью из красного воска. Печать была старая, потрескавшаяся, с оттиском какого-то герба: щит, на щите — ель и ледяная звезда.

Хозяйские покои, догадалась Алиса. «Открывать не велено».

Рядом с дверью на стене висела большая картина, затянутая чёрным крепом. Креп прогнил, в нём были прорехи, и сквозь одну из них Алиса разглядела кусочек: женская рука в кружевной манжете на плече девочки в белом. Девочка держала в руках букетик васильков.

Алиса постояла перед картиной. Почему-то стало зябко. Не от сырости — от чего-то другого.

Она отвернулась и пошла дальше.

К концу обхода в голове сложился итог. Подвести его можно было коротко, одной строчкой, такой, которую она в своё время ставила в самых безнадёжных актах — о списании оборудования:

«Объект в текущем состоянии к эксплуатации не пригоден».

А чуть ниже, мелким почерком, как приписка, которую нельзя показывать начальству:

«Но если очень захотеть...»

Алиса поймала себя на том, что улыбается. Вот же дура, подумала она с нежностью. Попала в чужое тело, в чужой мир, в проклятый дом с плесенью, крысами и экономкой-надзирательницей — и уже прикидывает, с чего начать ремонт.

Бабушка бы одобрила.

* * *

Управляющий нашёл её сам — в коридоре второго этажа, когда она пыталась открыть заклинившую ставню, чтобы хоть немного проветрить гостиную.

— Леди Лейн! Ах, вот вы где. А я вас ищу по всему дому!

Голос был мягкий, бархатный, обволакивающий, как тёплое масло. Алиса обернулась.

Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти — плотный, круглый, с приятным розовым лицом, на котором будто навсегда застыла выражение вежливой озабоченности. Волосы седые, аккуратно подстриженные. Бородка — маленькая, клинышком, ухоженная. Кафтан из добротного тёмно-синего сукна с медными пуговицами, начищенными до блеска. Белоснежный шейный платок. На пальцах — два перстня. Пахло от него розовой водой и чем-то сладким, вроде пряничного теста.

Он был так чист, так опрятен, так благоухающ посреди этой разрухи, что Алиса на мгновение даже растерялась. Это было всё равно что встретить на свалке человека в смокинге.

— Грегор Хольт, — представился он и поклонился — неглубоко, но изящно. — Управляющий поместьем Грантхольм. Уже девятый год, с вашего позволения, тяну на себе это несчастное хозяйство. Как вы себя чувствуете, миледи? Ингрид сказала, вы прибыли больной. Ах, эти дороги! Эта весенняя распутица! Я лично просил его светлость подождать с вашим приездом до лета, но разве он слушает...

— Благодарю, мне лучше, — сказала Алиса. — Ингрид — это...

— Моя супруга, — с гордостью сообщил Хольт. — Фру Хольт. Наша экономка. Строгая женщина, не спорю, но без её строгости здесь давно бы всё растащили. Вы не представляете, миледи, что такое управлять поместьем, хозяин которого ни разу за девять лет... — Он вздохнул так горестно, что у Алисы невольно дрогнуло сердце. — Впрочем, не буду утомлять вас жалобами. Пойдёмте ко мне в контору. Я должен показать вам, как обстоят дела, чтобы вы понимали... гм... наше положение.

Контора помещалась в маленьком флигеле у ворот, и это была вторая чистая комната, которую Алиса увидела в Грантхольме. Тут было тепло — в изразцовой печке весело потрескивали дрова, и дым, к её глубокому удивлению, уходил куда надо. На окне висели занавески. На полу лежал ковёр. На полках стояли ряды толстых конторских книг в кожаных переплётах, ровные, как солдаты на параде.

Хольт усадил её в мягкое кресло, а сам сел за стол и открыл одну из книг.

— Вот, извольте взглянуть, — сказал он и развернул книгу к ней.

Алиса взглянула. Страницы были разлинованы аккуратнейшим образом, цифры выведены каллиграфическим почерком, итоги подведены красными чернилами. Поступления. Расходы. Жалованье. Ремонт. Подати.

Она читала цифры, и Хольт объяснял — мягко, терпеливо, как объясняют ребёнку.

Урожаи последние годы плохие — то засуха, то дожди, то червь. Крестьяне бедствуют и подати платят с недоимками. Лес продавать нельзя — его светлость запретил. Мельница стоит — жернов треснул, а новый стоит денег. Пивоварня закрыта — пивовар помер, нового не нашли. А его светлость, герцог, денег не присылает вовсе — «на армию, всё на армию, будто поместье само себя прокормит». Сам же он, Грегор Хольт, вынужден из собственного кармана — да-да, миледи, из собственного! — доплачивать жалованье слугам, чтобы те не разбежались.

— Так что, как видите, — заключил он со вздохом, закрывая книгу, — денег нет. Совсем. Я, разумеется, выделю вам содержание. Его светлость указал — одну марку в месяц, на ваши личные нужды. Стол — в людской, вместе с прислугой, уж простите, но кормить вас отдельно мы никак не можем. Комната у вас есть. Дрова... с дровами сложно. Но к лету и не понадобятся.

Одна марка в месяц, подумала Алиса. Она понятия не имела, много это или мало, но по тону Хольта было ясно, что скорее милостыня, чем содержание.

— Господин Хольт, — сказала она осторожно, — а крыша? Она течёт. В столовой плесень. Печи дымят. Если ничего не делать, к зиме дом...

— Ах, миледи! — Хольт всплеснул руками с перстнями. — Вы думаете, я не знаю? Я девять лет пишу его светлости! Девять лет! Прошу, умоляю, напоминаю! А он молчит! Ни гроша на ремонт! Что я могу? Я лишь скромный управляющий. Его светлость, видимо, решил, что этот дом ему не нужен. После того, что здесь случилось...

— А что здесь случилось?

Хольт замялся. Покачал головой с видом человека, который знает слишком много и слишком мало может сказать.

— Ах, миледи, не мне рассказывать. Это дело семейное. Скажу лишь — хозяин сюда не вернётся. Никогда. А раз так... — Он развёл руками. — Мы просто стараемся выжить. Как можем.

Он улыбнулся ей тёплой, понимающей, отеческой улыбкой — и Алиса вдруг подумала, что где-то уже видела эту улыбку. Не здесь. Там, в прошлой жизни. На пищевом комбинате у неё был начальник снабжения, Валерий Палыч, — милейший человек, душа компании, всегда с шоколадкой для секретарш и с соболезнованиями для уборщиц. Он тоже всегда сокрушался о нехватке средств. А потом выяснилось, что он три года продавал налево сухое молоко целыми фурами.

У Валерия Палыча были точно такие же аккуратные бумаги. Ровные цифры, красные итоги, каллиграфия.

Слишком аккуратные, как сказала тогда ревизорша, которая его раскрыла. В настоящей бухгалтерии, Алечка, всегда грязь. Помарки, исправления, кляксы. Когда всё идеально — значит, кто-то очень старался. А зачем стараться, если тебе нечего прятать?

Алиса посмотрела на ровные ряды книг. На изразцовую печь, которая не дымила. На занавески. На перстни.

— Благодарю вас, господин Хольт, — сказала она и встала. — Вы мне всё очень понятно объяснили.

— Рад служить, миледи, — поклонился Хольт. — И, если позволите совет... Не утруждайте себя хозяйством. Это не женское дело. Отдыхайте, поправляйтесь. Гуляйте. Скоро лето, у нас тут очень красиво летом. А всё остальное оставьте мне.

— Непременно, — сказала Алиса и улыбнулась — так кротко и смиренно, как только умела прежняя Алиса Лейн.

Хольт улыбнулся в ответ.

Оба они, пожалуй, остались довольны своим представлением.

* * *

В шесть вечера Алиса спустилась в людскую.

Людская помещалась в полуподвале рядом с кухней — длинная низкая комната с закопчённым сводчатым потолком, длинным столом и лавками вдоль стен. Здесь было тепло, дымно и шумно. За столом сидело человек десять: служанки, лакеи, конюхи, какие-то парни в засаленных куртках. Во главе стола, на отдельном стуле с высокой спинкой, восседала фру Хольт — прямая, как кочерга, с ключами на поясе.

Когда Алиса вошла, разговоры стихли. Все головы повернулись к ней. Десять пар глаз уставились на неё с откровенным любопытством — так смотрят на двухголового телёнка на ярмарке.

— Добрый вечер, — сказала Алиса.

Никто не ответил. Потом одна из служанок — круглолицая, румяная, с соломенными косами — громко прыснула в ладонь. Вторая, худенькая и востроносая, толкнула её локтем и тоже захихикала.

— Садитесь, леди Лейн, — сказала фру Хольт, не поднимая глаз от своей тарелки. — В конце стола есть место.

Место в конце стола было рядом с дверью, где сквозило, и рядом с помойным ведром, где пахло. Алиса села. Кухарка — та самая, с замотанными руками, — молча шлёпнула перед ней миску. В миске было что-то серое и холодное — то ли каша, то ли похлёбка, то ли то и другое сразу, остатки, соскобленные со дна котла. Рядом положили кусок хлеба — чёрного, чёрствого, с краю погрызенного.

Алиса посмотрела в миску. Потом — на миску фру Хольт. У фру Хольт на тарелке дымилось мясо — хорошее, с подливкой, с печёной репой. Перед лакеями стояли кружки с пивом. Перед служанками — каша с маслом.

— Это что? — тихо спросила Алиса у кухарки.

— Что осталось, — буркнула кухарка, не глядя на неё.

Через стол долетел громкий шёпот — та самая круглолицая служанка говорила своей востроносой подружке, но так, чтобы слышали все:

— А говорят, у неё вовсе дара нет. Пустышка.

— Бытовой у неё, — авторитетно отозвалась востроносая. — Мне Йорн сказывал, ему возница рассказал. Как у моей бабки. Молоко скисать не даёт, и всё.

— Фу. Как у бабки. А ещё баронесса.

— Да какая она баронесса! Отец в долгах помер, имение отобрали. Её сюда сбагрили, потому что никому не нужна. Даже герцогу. Он её и видеть не захотел.

— Ну, хоть мыть полы ей тут не придётся. Хотя кто знает... — И снова смешок.

Высокий парень со шрамом на подбородке — видимо, тот самый Йорн — откинулся на лавке и оглядел Алису долгим масленым взглядом, от которого захотелось немедленно помыться.

— Ничего, — сказал он с ухмылкой. — Пустышка-то пустышка, а с лица ничего. Отмыть бы только.

Служанки взвизгнули от восторга. Лакеи заржали. Фру Хольт не сказала ни слова — только чуть приподняла уголок губ.

Алиса сидела и смотрела в серую холодную кашу.

Прежняя Алиса, наверное, сейчас расплакалась бы. Или убежала бы в свою мансарду. Или просто сидела бы, опустив голову, и молчала, и ждала, пока им надоест. Алиса чувствовала, как это тело хочет сделать именно это — сжаться, съёжиться, исчезнуть. Мышцы помнили. Плечи сами собой поползли вверх, подбородок сам собой опустился.

Но у Алевтины Сергеевны Смирновой было двадцать лет на производстве. Она начинала мастером смены в цеху, где работали сорок женщин и двенадцать грузчиков, и в первую неделю грузчики тоже обсуждали её фигуру. Во вторую неделю они уже звали её Сергеевной и боялись опаздывать.

Она медленно выпрямилась. Расправила плечи — с усилием, как разгибают ржавую пружину. Подняла голову и посмотрела на Йорна. Спокойно, внимательно, долго — так, как смотрят на прибор, который неправильно показывает давление.

Йорн ещё некоторое время ухмылялся. Потом ухмылка начала сползать. Потом он отвёл глаза.

Алиса взяла кусок чёрствого хлеба, отломила половину — край был не погрызен — и съела его. Медленно, с достоинством, будто это была не корка, а пирожное на королевском приёме. Потом встала.

— Спасибо за ужин, — сказала она ровно. — Было очень... познавательно.

И вышла.

Уже в коридоре она позволила себе прислониться к стене и закрыть глаза. Сердце колотилось. Руки дрожали. Тело, которому она не дала сжаться, мелко тряслось от напряжения, как натянутая струна.

— Так, — прошептала она. — Значит, вот как. Ниже кухарки. Ниже судомойки. Где-то между помойным ведром и крысой.

Она постояла, подышала. Потом открыла глаза. В тусклом свете коридорной лампы её лицо — она не видела его, но чувствовала — было бледным и упрямым.

— Ну ничего, — сказала она тихо. — Посмотрим, кто кого.

* * *

Это случилось на следующий день, ближе к полудню.

Алиса как раз спускалась по чёрной лестнице — шла на кухню выпросить хоть ведро тёплой воды, чтобы наконец-то вымыться, — когда услышала звон, вскрик и звук, который ни с чем нельзя было спутать.

Звук пощёчины.

Она сбежала на последние ступеньки и замерла в дверях кухни.

Посреди кухни, в луже разлитой воды, рядом с опрокинутым деревянным ведром стояла девушка — тоненькая, лет семнадцати, в сером заштопанном платье и грубом холщовом переднике. Светлые, почти белые волосы выбились из-под чепца. Худое веснушчатое лицо. На щеке — алый след пятерни. Девушка прижимала ладонь к щеке и смотрела в пол, и плечи у неё тряслись, но она не плакала — видно было, что давно разучилась плакать на людях.

Перед ней стояла фру Хольт. В правой руке у неё был тонкий ивовый прут.

— Безрукая дрянь, — сказала фру Хольт ледяным голосом, не повышая тона. — Третье ведро за неделю. Ты знаешь, сколько стоит ведро? Ты знаешь, сколько стоит вода, которую ты разлила? Её носить надо, от колодца, сорок шагов. Кто её будет носить заново? Я?

— Простите, фру Хольт, — прошептала девушка. — Ручка оборвалась... Я не виновата, она гнилая была...

— Ах, не виновата? — Прут свистнул в воздухе. — Ведро виновато? Ручка виновата? Протяни руки.

Девушка медленно, обречённо протянула руки ладонями вверх. Ладони были красные, потрескавшиеся, в цыпках и в старых белых полосках шрамов. Кухарка у печи отвернулась. Две служанки у окна, вчерашние хохотушки, смотрели с жадным любопытством.

Прут поднялся.

— Стойте.

Алиса не сразу поняла, что это сказала она сама. Голос прозвучал непривычно — не тонко и не испуганно, а низко, твёрдо, с той самой интонацией, которой она когда-то останавливала грузчиков, собравшихся уронить паллету с банками.

Фру Хольт обернулась. Прут замер в воздухе.

— Леди Лейн, — сказала она с ледяной вежливостью. — Это вас не касается. Это дело прислуги.

— Опустите прут, — сказала Алиса.

Она не знала, откуда в ней это взялось. Тело — тело Алисы — было в ужасе. Колени подгибались, ладони вспотели, сердце колотилось где-то в горле. Но голова — голова Алевтины — была холодной и ясной.

— Я не обязана вам подчиняться, — сказала фру Хольт. — Вы здесь гостья. Причём гостья нежеланная. У вас нет здесь никаких прав.

— Я подопечная вашего хозяина, — сказала Алиса. — По указу короля. И если вы сейчас ударите эту девушку, я напишу его светлости. Подробно. О том, что видела. О том, как здесь обращаются с людьми. О том, что ручки у вёдер гнилые, а прутья у экономки новые. И о том, что вы едите на ужин мясо с подливкой, а мне подают объедки со дна котла.

Тишина в кухне была такая, что слышно было, как в печи потрескивают дрова и как где-то под потолком гудит муха.

Фру Хольт смотрела на неё. Долго, пристально. В её бесцветных глазах что-то медленно двигалось — как рыба подо льдом.

Потом она опустила прут.

— Его светлость не читает писем из Грантхольма, — сказала она тихо. — Девять лет не читает. Но вы можете попробовать, леди Лейн. Попробуйте.

Она повернулась к девушке:

— Вытри здесь. Потом — в бельевую. Без обеда.

И вышла, прямая, как кочерга, — звякнув ключами так, будто это был не звон, а угроза.

Служанки у окна поспешно уткнулись в свою репу. Кухарка шумно загремела котлом. Девушка, стоявшая в луже, медленно опустила руки и подняла глаза на Алису.

Глаза были серые, светлые, удивительно большие на худом веснушчатом лице. В них было столько страха и столько неверия, что Алисе захотелось её обнять.

— Зачем вы так, госпожа? — прошептала девушка. — Она теперь вас... Она теперь вам этого не простит. И господин Хольт не простит. Вы их не знаете.

— Как тебя зовут? — спросила Алиса.

— Матильда, госпожа. Тильда. Из Нижних Порогов, это деревня под холмом. Мать у меня прачка.

— Тильда, — повторила Алиса. — Вот что, Тильда. Принеси, пожалуйста, ещё одно ведро — если найдётся целое — и тряпку. Вытрем вместе. А потом я хочу, чтобы ты мне кое-что показала.

— Вместе? — Матильда смотрела на неё так, словно та предложила вместе полететь на луну. — Вы, госпожа? Полы?

— Я, Тильда, — сказала Алиса и вдруг улыбнулась — по-настоящему, впервые с того момента, как открыла глаза в холодной карете. — Я, видишь ли, полы мыла задолго до того, как стала госпожой.

Матильда не поняла. Но улыбнулась в ответ — неуверенно, кривовато, одним уголком рта, на той половине лица, где не было следа пощёчины.

А в дверях кухни, незамеченная никем, на секунду мелькнула прямая серая фигура с ключами на поясе — и тут же исчезла в темноте коридора.

Война, подумала Алиса, выжимая тряпку в ведро. Ну вот и всё. Объявлена.

Она и представить себе не могла, насколько это была правда.

Глава 3. Деревня у озера

Нижние Пороги начинались прямо у подножия холма — там, где кончалась разбитая дорога от поместья и начиналась грязь.

Грязь была эпическая. Весенняя северная грязь, в которой башмак тонул по щиколотку, а потом выходил с громким чмоканьем, как пробка из бутылки, и тащил за собой половину земли. Алиса шла, придерживая подол, и мысленно прощалась с башмаками. Башмаки, судя по всему, были единственные. Возможно, у прежней Алисы где-то в сундучке хранилась вторая пара, но в сундучке, который она перебрала вчера вечером при свете уголька, нашлись только две смены белья, шерстяная шаль, молитвенник с гербом Пламени, маленький гребень, мешочек с тремя медными монетками и бархатная коробочка, а в ней — пара серёжек с гранатами. Мамины. Воспоминание об этом всплыло само, горьковатое и тёплое.

Матильда шла впереди. Она привыкла к этой грязи с рождения и ступала легко, выбирая кочки и камни с ловкостью горной козы, то и дело оборачиваясь, чтобы подать Алисе руку.

— Осторожно, госпожа, тут яма. Сюда, на камушек. Ох, нет, не на этот, этот шатается...

Алиса наступила на тот, что шатался. Камушек ушёл в грязь, Алиса чуть не ушла следом, и Матильда вцепилась ей в локоть с силой, неожиданной для таких тонких рук.

— Спасибо, — выдохнула Алиса. — Слушай, Тильда, а почему вы тут не мостите дорогу? Хотя бы досками? Хотя бы хворостом?

Матильда посмотрела на неё с искренним удивлением.

— Так господин Хольт не велит лес рубить, госпожа. Лес герцогский. За каждое дерево — штраф. А хворост... хворост на топку идёт. Его зимой и так не хватает.

Алиса вспомнила слова Хольта: «Лес продавать нельзя — его светлость запретил». И вспомнила, как утром из окна мансарды видела на дальнем склоне за озером длинную свежую вырубку — светлую, как шрам на тёмной шкуре леса.

Она промолчала. Но запомнила.

Деревня открылась за поворотом, и Алиса остановилась.

Издали, с холма, она казалась просто кучкой тёмных домиков у воды — живописной, почти сказочной, как на картинках в детских книжках. Вблизи сказка кончилась.

Избы были низкие, вросшие в землю почти по окна, сложенные из почерневших брёвен, щели в которых затыкали мхом. Крыши — дерновые, поросшие прошлогодней травой. Труб не было. Совсем. Дым выходил через узкие дыры под стрехой и стелился над крышами сизой пеленой, такой густой, что над деревней висело постоянное серое облако. Окна — крошечные, затянутые бычьим пузырём или просто заткнутые тряпками. Двери — низкие, чтобы входить, согнувшись в три погибели, и не выпускать тепло.

У каждого дома была куча навоза, и эти кучи растекались по весне бурыми ручьями. Между домами бродили свиньи — тощие, щетинистые, с длинными рылами — и копались в этих ручьях. Куры. Собаки, тощие, как скелеты, обтянутые шкурой. И дети.

Детей было много. Они высыпали из домов, едва завидев чужую, и встали стайкой у ближайшей кучи, разглядывая Алису огромными глазами. Им было от трёх до десяти лет. Босые — все, несмотря на холод и грязь. В рубахах из грубого серого холста, рваных, грязных, явно перешитых со старших. Лица — бледные, с синевой под глазами, с коростой в углах рта. Животы у младших — непропорционально большие, вздутые, при тонких ручках и ножках.

Алиса знала, что это значит. Бабушка рассказывала про голодные годы. Она сама видела фотографии в учебнике истории.

Маленький мальчик лет четырёх, стоявший впереди, вдруг закашлялся — надсадно, глухо, с бульканьем в груди, — и кашлял долго, согнувшись, а остальные смотрели на это без всякого интереса, как на привычное. Когда он выпрямился, Алиса увидела у него на руке, от запястья до локтя, мокнущую красную язву.

— Тильда, — сказала она тихо. — Что у него с рукой?

— Короста, госпожа, — Матильда пожала плечами. — У всех бывает. Весной особенно. Зимой-то в избе сидят, все вместе, со скотиной, вот она и цепляется. Мать моя говорит — от сглаза. Поп говорит — от грехов. Бабка Ульна говорит — надо мочой мазать, тогда сходит.

— Мочой, — повторила Алиса.

— Ну да. Своей. — Матильда снова пожала плечами. — Иногда сходит. Иногда нет.

Алиса закрыла глаза. Открыла.

— Хорошо, — сказала она. — Веди к матери.

* * *

Дом Марты Брам стоял на самом краю деревни, у ручья, и был чуть почище и чуть просторнее остальных. Наверное, потому что прачке, которая обстирывает полдеревни и господский дом, полагалось хоть немного больше места. У дома был навес, под навесом — огромная деревянная колода-корыто, а над корытом поднимался густой пар, пахнущий щёлоком и мокрым бельём.

Марта стояла у корыта и тёрла простыню о ребристую доску. Это была худая, жилистая женщина лет сорока на вид — а на самом деле, как потом узнала Алиса, тридцати трёх. Лицо красное от пара, губы обветренные, светлые, как у дочери, волосы прилипли ко лбу. Руки до локтей были такие красные и растрескавшиеся, что казались обваренными. Алиса посмотрела на эти руки и почувствовала, как её собственные — то есть чужие, тонкие — непроизвольно сжались в кулаки.

Щёлок. Она чуяла его запах с порога — резкий, едкий, мыльный. Настой древесной золы. Самое древнее моющее средство на свете. Им стирали ещё в Древнем Египте. Им стирала бабушкина бабушка. И им же, если не знать меры, можно было сжечь кожу до мяса.

— Мама, — позвала Матильда. — Мама, это госпожа. Леди Лейн. Та, что приехала.

Марта обернулась, увидела Алису — и замерла с простынёй в руках. На её лице мелькнула целая буря: удивление, испуг, а потом — злость. Чистая, отчаянная, усталая злость человека, у которого нет сил ни на что, кроме злости.

— Тильда! — Она уронила простыню в корыто и шагнула к дочери. — Ты что, дура, господ сюда водишь? Да тебя Хольтиха за это... Ой. — Она увидела щёку дочери, где ещё алел след вчерашней пощёчины, и голос у неё сорвался. — Опять? Опять она?

— Мама, всё хорошо, — торопливо сказала Матильда. — Госпожа заступилась. Правда. Она Хольтихе так сказала, что та прут опустила. Я никогда не видела, чтобы Хольтиха прут опускала.

Марта медленно перевела взгляд на Алису. Злость в её глазах сменилась чем-то другим — недоверием, настороженностью, но уже без враждебности.

— Заступилась, — повторила она. — За служанку. Это зачем же?

— Потому что бить людей нельзя, — просто сказала Алиса.