Леди Алиса. Поместье для тёмного герцога

— Это как — в расход?

Клом перестал жевать. Посмотрел на неё серьёзно.

— Вы его весь потратили, — сказал он. — До донышка. Как свечу до огарка. Дар — он не бесконечный, хозяйка. Он из вас самой берётся. Из тепла, из сил. Потратили сразу много — вот и упали. Старая герцогиня, царство ей огненное, тоже бытовой дар имела, тихий. Она мне говорила: «Клом, искра — она как кошелёк. Можно тратить, но надо и пополнять». Ешьте. Спите. И не хватайтесь сразу за большой котёл. Учитесь понемножку.

Он спрыгнул с ведра и протянул ей — длинной цепкой рукой — кусок хлеба с салом.

Алиса взяла. Съела. Это был самый вкусный хлеб с салом в её жизни — во всех её жизнях.

* * *

Мыло получилось.

Не идеальное. Не такое, как на ярмарке мастеров, — не ровными брусками с вдавленным логотипом, не в пергаменте с ленточкой, не с лавандой и овсянкой. Оно было желтоватым, плотным, чуть неровным, с лёгким запахом сала и древесной золы. Когда его высолили, оно всплыло на поверхность котла толстым светлым пластом, который можно было снять лопаткой. Когда его выложили в деревянный ящик и придавили, оно застыло. Когда Алиса на следующее утро разрезала его ножом на бруски — нож шёл мягко, ровно, как сквозь холодное масло.

Она взяла один брусок, намочила в ведре и потёрла руки.

Пена была небольшой. Мелкой, плотной, белой. Руки стали скользкими, чистыми, и не жгло. Совсем не жгло. Она понюхала ладони — пахло мылом. Простым, честным, деревенским мылом.

Матильда, стоявшая рядом, смотрела на её руки так, словно Алиса только что превратила воду в вино.

— Можно? — шёпотом спросила она.

Алиса протянула ей брусок.

Матильда намочила его, потёрла свои красные, потрескавшиеся руки. Пена закурчавилась между пальцами. Матильда смотрела на неё, не дыша. Потом поднесла руки к лицу, понюхала. Потом вдруг рассмеялась — тихо, счастливо, по-детски, и смех этот был таким чистым и звонким, что из кустов за конюшней с перепугу вспорхнули воробьи.

— Не жжёт, — сказала она. — Госпожа, совсем не жжёт!

— Пойдём к твоей маме, — сказала Алиса. — И возьмём ещё ведро горячей воды.

В доме Марты в тот день случилось то, о чём потом ещё долго рассказывали в Нижних Порогах. Шёпотом, с придыханием, приукрашивая с каждым разом.

Сначала мыли Пима. Он сопротивлялся, визжал и брыкался, как поросёнок, — после болезни у него проснулся такой аппетит к жизни, что он сопротивлялся всему подряд, — но Алиса держала крепко, а Матильда тёрла его мочалкой из лыка, и через полчаса из корыта вылез мальчик, которого мать, кажется, не видела таким чистым никогда. У него оказались розовые уши. Розовые пятки. Белая, как молоко, шея. И волосы — не серые, а белые, как у сестры, только чуть с рыжинкой.

Потом мыли Ганну. Ганна не сопротивлялась. Она стояла в корыте, зажмурившись, и вся сияла, когда тёплая мыльная вода стекала по её худеньким плечам.

Потом — к изумлению Алисы — у двери образовалась очередь.

Соседка Марты, рябая Ута, с двумя младенцами на руках. Её свекровь, сгорбленная, беззубая, но с удивительно цепкими глазами. Жена рыжего Кнопфа — та, что неделю назад хоронила младшенького, — пришла молча, с двумя оставшимися детьми, и просто стояла у порога, держа их за руки, не говоря ни слова. Но в её глазах было столько всего, что Алиса без слов взяла у неё ребёнка и сама опустила его в корыто.

Мыла хватило на всех. Впритык, но хватило.

А потом Алиса взяла последний обмылок и подошла к Марте, которая стояла в стороне, у своего вечного корыта, и смотрела на всё это со странным, застывшим лицом.

— Дайте руки, — сказала Алиса.

Марта посмотрела на свои руки — красные, растрескавшиеся, с язвами на костяшках, с белыми полосками старых ожогов от щёлока. Потом на Алису. Потом медленно, неуверенно протянула.

Алиса намылила их. Осторожно, бережно, обходя трещины. Пена легла мягко, как снег. Потом смыла тёплой водой, промокнула чистой тряпицей. И смазала растопленным жиром — тем, что остался, чистым, белым.

Марта смотрела на свои руки. Губы у неё дрожали.

— Вы, госпожа, — сказала она наконец хрипло, — ведь не простая. Совсем не простая.

— Я мыловар, Марта, — сказала Алиса и улыбнулась. — Я же говорила.

Фру Хольт видела всё это с вершины холма.

Она стояла у окна в коридоре второго этажа — у одного из немногих окон, в котором ещё сохранилось мутное зеленоватое стекло, — и смотрела вниз, на деревню. На дом прачки. На толпу у дома прачки. На маленькую фигурку в заштопанном платье, которая стояла среди этой толпы.

Она смотрела долго. Потом повернулась и пошла — прямая, как кочерга, звеня ключами — к флигелю у ворот.

Грегор Хольт сидел в конторе за своими книгами. В печи весело трещали дрова. На столе стоял серебряный кувшинчик с подогретым вином и тарелка с медовыми пряниками.

— Она варит мыло, — сказала фру Хольт с порога.

Хольт поднял голову.

— Кто?

— Пустышка. Варит мыло. За конюшней. В котле, который взяла у Бодо. Выменяла на серьги. — Фру Хольт поджала губы. — И деревня к ней ходит. Вся. Я видела. Моют детей.

Хольт отложил перо. Взял пряник, задумчиво откусил.

— Мыло, — повторил он. — Мыло, Ингрид, — это не просто так. Ты знаешь, почём в Ворне брусок привозного мыла? Три марки. Три марки, Ингрид! За брусок величиной с ладонь!

— Ты хочешь, чтобы я ей помешала?

Хольт дожевал пряник. Аккуратно стряхнул крошки с белоснежного шейного платка. Улыбнулся — той самой отеческой, понимающей, тёплой улыбкой.

— Нет, — сказал он мягко. — Пока — нет. Пусть варит. Пусть учится. Посмотрим, что у неё получится.

Он взял со стола толстую конторскую книгу, открыл её и обмакнул перо в чернильницу.

— А потом решим, — добавил он, — чьё это мыло.

В темноте под полом конторы, куда не доставал свет от весёлой изразцовой печки, кто-то очень тихо, очень внимательно слушал. Тонкие длинные пальцы, уже почти не прозрачные, медленно сжались в кулачок.

А потом этот кто-то — кладовик, восемьдесят лет хранивший учёт в доме фон Грантов, — достал из-под жилетки огрызок грифеля и маленькую потрёпанную книжечку, свою, тайную, о существовании которой не знал никто, и аккуратно вывел в ней новую строчку.

Под длинным, длинным, очень длинным списком.

Глава 6. Кладовик

— Ты так и не рассказал, — сказала Алиса, — откуда вы берётесь.

Была ночь. В мансарде горел огарок — на этот раз честно выданный Кломом из какой-то загадочной заначки и тщательно записанный в расход. За бумажным окном шелестел мелкий дождь. Алиса сидела на кровати, поджав ноги и закутавшись в шаль, а Клом устроился на столе, рядом со свечой, и грел над огоньком длинные пальцы, как старик греет руки над костром.

После истории с мылом он приходил каждый вечер. Сначала — за своим законным куском сала. Потом стал задерживаться. Потом стал задерживаться надолго. Алиса не возражала. Ей, если честно, было одиноко. Матильда уходила на ночь в людскую — Хольтиха считала служанок по головам перед сном, как кур. А больше в этом доме поговорить было не с кем.

— Откуда берёмся? — Клом пожевал губами. — Да кто ж его знает, хозяйка. Это как спросить, откуда берётся запах хлеба. Вот печь затопили, тесто поставили, хозяйка в фартуке муку сеет — и запах появился. А откуда он взялся? Из печи? Из теста? Из хозяйки?