Леди Алиса. Поместье для тёмного герцога

Марта посмотрела на неё так, словно Алиса сказала, что снег бывает зелёным.

— Это у вас там, в столицах, так заведено? — спросила она наконец, и в голосе прозвучала горькая насмешка.

— Нет, — честно ответила Алиса. — В столицах тоже бьют. Но это не значит, что так правильно.

Марта открыла рот, чтобы ответить, — и тут из дома донёсся плач. Тонкий, слабый, жалобный, похожий на мяуканье больного котёнка. Марта мгновенно повернулась, бросила всё и метнулась в низкую дверь.

Алиса, поколебавшись секунду, нырнула следом.

Внутри было темно и дымно. Глаза сразу заслезились. Посреди избы — глинобитная печь без трубы, в ней тлели угли, и дым поднимался к потолку, где копился густой чёрной тучей, медленно выползая через дыру под стрехой. Стены и потолок были чёрные, лоснящиеся от сажи. Пол — земляной, утоптанный, сырой. Вдоль стен — лавки, на лавках — какие-то тряпки, овчины, мешки. В углу, за перегородкой, топталась и вздыхала коза.

На лавке у печи, под ворохом тряпья, лежал мальчик. Маленький, лет шести. Белобрысый, как сестра и мать. Худой — даже под тряпками это было видно. Лицо пылало, губы потрескались, глаза были полуприкрыты и блестели нехорошим, стеклянным блеском. Он тихо скулил и дёргал ногами.

Рядом с ним на краю лавки сидела девочка постарше, лет девяти, и держала его за руку. Увидев чужую госпожу, она испуганно вскочила.

— Пим, — Марта опустилась на колени перед лавкой. — Пим, сыночек, мама здесь. Ганна, ты давала ему пить?

— Давала, мама, — прошептала девочка. — Он попил, а потом его снова... снова того... пронесло. Я замыла.

Марта кивнула, не оборачиваясь, и прижалась губами к горячему лбу сына.

— Третий день, — сказала она глухо, ни к кому не обращаясь. — Третий день так. Сначала живот. Потом жар. Не ест ничего. Пьёт — и всё обратно выходит. Бабка Ульна заговаривала, не помогло. Брат Ансельм молился, не помогло. У Кнопфов младшенький так же начинал, на прошлой неделе. Сегодня хоронят.

Голос её не дрогнул. Это было страшнее, чем если бы дрогнул.

Алиса стояла в дымной темноте, и в голове у неё щёлкало, как счётчик. Понос. Жар. Обезвоживание. Дети. Весна. Дети, которые пьют...

— Марта, — сказала она. — Откуда вы берёте воду? Для питья?

Марта подняла на неё непонимающие глаза.

— Из ручья. Откуда ж ещё. Вон он, у дома.

Алиса вышла наружу. Посмотрела на ручей.

Ручей был небольшой, быстрый, мутноватый — он сбегал с холма, огибал деревню и впадал в озеро. И пока он огибал деревню, он принимал в себя всё. Ручейки от навозных куч. Помои, которые выплёскивали прямо с порогов. В двадцати шагах выше по течению, у соседнего дома, Алиса увидела дощатую будку над самой водой, назначение которой не вызывало ни малейших сомнений. А ещё выше — то самое корыто Марты, из которого как раз в этот момент по жёлобу стекала в ручей мутная мыльная вода с хлопьями грязи.

Она смотрела на всё это долго. Потом сказала, очень тихо, сама себе:

— Господи. Это же учебник. Это же просто учебник санитарии, глава первая. Холера, дизентерия, брюшной тиф. Выбирай любое.

* * *

Часовня стояла на пригорке за деревней — маленькая, каменная, с островерхой крышей, на которой вместо креста торчал железный язык пламени, позеленевший от времени. Вокруг часовни было кладбище. Маленькое. Слишком много маленьких холмиков на нём было.

Алиса пришла туда, потому что не могла не прийти.

Хоронили младшего Кнопфа. Ему было два года. Маленький гробик — нет, даже не гробик, просто ящик, сколоченный из старых досок, — стоял на краю свежей ямы. Вокруг толпились люди — человек двадцать, вся деревня. Мать ребёнка не плакала — просто стояла, держась за мужа, и смотрела в яму пустыми глазами. Отец, рыжий бородатый мужик с огромными руками, мял в ладонях шапку и кусал губы.

Перед ямой стоял священник.

Он был немолод — лет пятидесяти, может, больше. Худой, сутулый, в поношенной тёмно-красной рясе, цвет которой когда-то, наверное, был цветом пламени, а теперь стал цветом засохшей крови. Лицо длинное, усталое, изрезанное глубокими морщинами. Волосы седые, редкие. Глаза — серые, добрые и бесконечно утомлённые, как у человека, который слишком много раз стоял над маленькими ямами.

— Пламя даёт, — говорил он негромким, надтреснутым голосом, — и Пламя забирает. Мы не ведаем его замыслов. Мы лишь угли в его очаге, и каждому углю отмерено своё время гореть. Этот уголёк горел недолго. Но он горел. И теперь вернулся в Великий Огонь, откуда пришёл. Да будет на то воля Пламени.

— Да будет воля Пламени, — нестройно отозвалась толпа.

Священник взял горсть земли и бросил на ящик. Земля глухо стукнула о доски.

Алиса стояла в стороне, у кладбищенской ограды, и сжимала руками холодные прутья. Внутри у неё всё кипело. Воля Пламени. Конечно. Воля Пламени — пить воду из ручья, в который справляет нужду вся деревня. Воля Пламени — мазать язвы мочой. Воля Пламени — хоронить двухлеток каждую весну.

Когда люди начали расходиться, священник задержался у могилы. Он стоял, склонив голову, и Алисе показалось, что он молится. Потом он поднял голову, обернулся и увидел её.

— Вы новенькая, — сказал он, подходя. — Подопечная его светлости. Леди Лейн, верно? Я брат Ансельм. Служу здесь, в Порогах. Двадцать шесть лет уже.

— Здравствуйте, брат Ансельм, — сказала Алиса.

— Не лучшее место для первой встречи, — он кивнул на свежую могилу. — Простите. Весной у нас всегда так. Весна — время скорби.

— Почему? — спросила Алиса. Вопрос вырвался сам, прежде чем она успела его остановить.

Брат Ансельм посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Почему весна — время скорби? Так испокон веку. Зимой люди слабеют, весной приходят лихорадки. Так заведено. Таков порядок, установленный Пламенем.

— А если это не Пламя? — Алиса сама не узнала свой голос: в нём звенела злость, которую она не успела спрятать. — Если это вода? Если дети умирают, потому что пьют из ручья, куда сливают нечистоты? Если бы воду кипятили, если бы мыли руки...

Брат Ансельм смотрел на неё долго и внимательно. В его серых глазах не было ни гнева, ни насмешки. Только безмерная усталость и что-то похожее на сочувствие.

— Вы молоды, леди Лейн, — мягко сказал он. — И у вас доброе сердце. Это хорошо. Но вы думаете, что смерть можно объяснить, как сломанное колесо. Что найдёшь трещину — и починишь. Я тоже так думал, когда был молод. Я двадцать шесть лет хороню детей. Я пробовал травы, пробовал молитвы, пробовал всё, что знали наши отцы. Если бы чистая вода спасала от смерти, разве Пламя не открыло бы нам это давным-давно?

Алиса открыла рот — и закрыла его.

Потому что вдруг поняла: что бы она сейчас ни сказала, это прозвучит как бред. Бактерии. Микробы. Дизентерийная палочка. Фекально-оральный путь передачи. Она стояла на кладбище в мире, где не знают ни микроскопа, ни слова «гигиена», и собиралась читать лекцию по эпидемиологии священнику, который только что похоронил ребёнка.

Она сглотнула злость. Это было трудно — злость застряла в горле колючим комом.

— Простите, брат Ансельм, — сказала она тихо. — Я не хотела... Я не имела права.

— Вам не за что извиняться, — он слабо улыбнулся. — Вы задали вопрос. Вопросы — это не грех. Грех — перестать их задавать. — Он помолчал. — Приходите как-нибудь в часовню, леди Лейн. Не на службу — просто поговорить. Здесь мало с кем можно поговорить о чём-то, кроме урожая и погоды.

Он поклонился и пошёл вниз по склону, сутулясь и чуть приволакивая ногу.

Алиса смотрела ему вслед, и злость медленно уходила, уступая место чему-то другому. Решимости. Холодной, ясной, твёрдой.

Не надо читать лекции, подумала она. Лекциям здесь никто не поверит. Надо показать.

* * *

Когда она вернулась к дому Марты, уже вечерело. Над озером поднимался туман, в деревне загорались редкие огоньки лучин. Марта всё так же сидела у лавки, на которой метался в жару Пим. Матильда разжигала очаг. Ганна баюкала на коленях тряпичную куклу и смотрела в пустоту.

— Марта, — сказала Алиса с порога. — Мне нужен котелок. Чистый. И вода. Из колодца, если в деревне есть колодец, а не из ручья.

— Колодец у старосты, — растерянно ответила Марта. — Там вода хорошая, говорят. Только далеко, на том конце.

— Тильда, сбегаешь?

Матильда, не задавая вопросов, схватила деревянное ведро и выскочила за дверь.

— Что вы хотите делать, госпожа? — Марта поднялась с колен, и в её голосе снова зазвенела настороженность. — Если вы лекарка, так и скажите. А если пришли поглазеть...

— Я не лекарка, — сказала Алиса. — Но кое-что знаю. Ваш сын теряет воду. Понимаете? Всё, что он пьёт, выходит из него, и ещё больше. Он высыхает изнутри, как цветок без полива. От этого и жар, и слабость. Ему надо пить. Много, понемногу, всё время. Но не сырую воду из ручья — от неё ему и стало плохо. Воду надо прокипятить. Потом остудить. Добавить чуть-чуть соли и чуть-чуть мёда, если есть. И поить с ложечки. Каждые несколько минут. Всю ночь.

Это был регидратационный раствор — простейший, на коленке, которым её саму когда-то отпаивали в детстве, когда она отравилась пирожком на вокзале. Бабушка тогда сидела у её кровати всю ночь с ложкой и банкой.

Марта смотрела на неё с сомнением. Но в её глазах, где-то в глубине, затеплилось что-то похожее на надежду — ту отчаянную надежду, которая хватается за любую соломинку.

— Мёда нет, — сказала она наконец. — Есть сушёная малина. И соль есть, немного.

— Малина пойдёт.

Матильда вернулась, запыхавшаяся, с полным ведром. Алиса нашла на полке закопчённый глиняный горшок, вымыла его тщательно — песком и золой, потому что больше было нечем, — налила воды и поставила в угли.

А потом она сделала то, что сделала бы любая женщина, которая привыкла не ждать, пока закипит, а торопить, — нетерпеливо обхватила горшок ладонями, словно хотела согреть его своими руками.

И горшок стал тёплым.

Не от углей — угли только-только начали его прихватывать снизу. Он стал тёплым там, где его касались её ладони. Тепло было мягким, ровным, едва заметным — как от чашки с чаем. Оно шло откуда-то изнутри неё, из груди, по рукам, в пальцы и дальше, в глину, в воду. По рукам побежали мурашки, лёгкое покалывание, какое бывает, если отсидишь ногу. В висках тихо зазвенело.

Алиса отдёрнула руки и уставилась на них.

Вода в горшке парила. Не кипела — до кипения было далеко, — но парила, явно и ощутимо, куда сильнее, чем полагалось воде, которая стояла на углях от силы минуту.

— Госпожа, — тихо сказала Матильда у неё за спиной, — у вас бытовой дар. Как у меня.

Алиса медленно обернулась.

— Как у тебя?

— Ну да. — Матильда смутилась, словно признавалась в чём-то неприличном. — Я тоже так умею. Чуть-чуть. Воду погреть, утюг подержать подольше горячим. Мама говорит — у нас в роду это по женской линии. Хольтиха говорит — баловство. А господа говорят — кухонная искра. Говорят, это ничего не стоит.

«Ничего не стоит», — повторила про себя Алиса. Она снова положила ладони на горшок — теперь уже осторожно, прислушиваясь к себе. Тепло пришло снова. Покорно, послушно, как собака на зов. Тонкая ниточка, которую можно было то натянуть, то отпустить.

Тепло. Контроль температуры.

Она стояла посреди курной избы, в дыму, в полумраке, рядом с больным ребёнком, и в голове у неё медленно, кусочек за кусочком, начинала складываться картина. Пока ещё смутная, неясная, как изображение на старой фотографии в проявителе. Но уже — картина.

Вода закипела. Алиса прокипятила её столько, сколько учили — долго, основательно. Остудила. Бросила щепоть соли, горсть сушёной малины. Потом села у лавки, взяла деревянную ложку и начала поить Пима. По ложечке. Медленно. Терпеливо. Мальчик сначала отворачивался, потом глотнул, потом ещё.

— Каждые несколько минут, — сказала она Марте. — Всю ночь. Не давайте ему воду из ручья. Вообще больше никому не давайте воду из ручья. Только колодезную, только кипячёную. И руки — руки мойте. Каждый раз, когда убираете за ним. Каждый раз, перед тем как трогать еду.

— Чем мыть? — спросила Марта. — Щёлоком? Он же руки ест.

— А мыло у вас есть?

Марта переглянулась с дочерью.

— Мыло, — медленно повторила она, как незнакомое слово. — Мыло у господ бывает. Заморское. Мне один раз кусочек достался, от старой герцогини, когда я её бельё стирала. Как сейчас помню — пахло розами. Я его три года берегла. Только на праздники доставала.

Три года, подумала Алиса. Кусок мыла — на три года. Как драгоценность.

Она посмотрела на красные растрескавшиеся руки Марты. На корыто под навесом, над которым поднимался пар щёлока. На золу в очаге. Вспомнила, как утром на кухне поместья видела в углу огромную бочку с вытопленным салом — желтоватым, застывшим, — и как кухарка черпала оттуда, чтобы мазать сковороды.

Зола. Сало. Вода. Тепло.

Больше ничего и не нужно.

Пим заснул далеко за полночь — впервые за три дня спокойно, без стонов, без метаний. Жар не спал, но и не поднялся. Марта сидела рядом, держа его за руку, и смотрела на Алису странным долгим взглядом.

— Вы кто такая, госпожа? — спросила она шёпотом. — Вы ведь не простая.

Алиса подумала. Улыбнулась уголками губ.

— Я мыловар, Марта, — сказала она. — Просто мыловар.

Она вышла из избы на холодный ночной воздух. Над озером висела огромная бледная луна, и туман стелился над водой, как молоко. Где-то выла собака. Наверху, на холме, чернел силуэт мёртвого дома, где ни в одном окне не горел свет.

Алиса посмотрела на свои ладони — тонкие, чужие, с мурашками до сих пор бегущими по коже. Сжала их в кулаки.

— Нам нужно мыло, — сказала она вслух. — Много мыла.

Луна, кажется, была не против.

Глава 4. Зола, жир и упрямство

Пим выжил.

Матильда принесла эту новость рано утром — взлетела по лестнице в мансарду, запыхавшаяся, растрёпанная, с горящими глазами, и забарабанила в дверь так, что Алиса, едва разлепившая глаза, решила, что в доме пожар.

— Госпожа! Госпожа, он есть попросил! Пим! Мама говорит — жар спал под утро, а он проснулся и говорит: «Мам, хочу кашу». Кашу, госпожа! Три дня ничего не ел, а тут — кашу!

Алиса сидела на кровати, завернувшись в колючий плащ, и смотрела на Матильду, и у неё вдруг защипало в носу так сильно, что пришлось сделать вид, будто она чихает.

— Каши — немного, — сказала она хрипло. — Жидкой. На воде. Кипячёной. И продолжать поить.

— Мама так и делает! Она всю ночь не спала, всё ложкой, ложкой... — Матильда вдруг осеклась, покраснела и выпалила: — Госпожа, мама велела передать, что если вам что-нибудь надо — что угодно, — вы только скажите.

— Скажу, — пообещала Алиса. — Ещё как скажу. Мне, Тильда, много чего надо.

Она встала, подошла к бумажному окну и отогнула край, впуская в комнату холодный утренний свет.

— Ну что, — сказала она. — Начинаем инвентаризацию.

Матильда не знала этого слова. Но кивнула с такой готовностью, словно ей предложили участвовать в рыцарском походе.

Инвентаризация заняла всё утро и привела к неутешительным результатам.

Золы было сколько угодно — это была, пожалуй, единственная вещь, которой в Грантхольме был избыток. Её выгребали из всех печей, из очага в людской, из кухонной плиты и сваливали в огромную кучу за конюшней, где она лежала годами, слёживаясь и намокая под дождями. Алиса покопалась в куче палкой и выбрала верхний слой — сухой, светлый, от берёзовых и дубовых дров. Лиственные породы, вспомнила она институтский курс. Лиственная зола богаче калием. Хвойная хуже. Бабушка тоже всегда говорила: «Для щёлока — только берёза, Алечка. Ёлка — для бани».

Вода была. Колодец во дворе, хоть и с покосившимся воротом, давал воду чистую и холодную — Алиса проверила, глотнула, подержала во рту. Без запаха, без привкуса. Хорошая вода.

Посуда — это было сложнее. Для варки мыла нужен большой котёл, и желательно не медный, не оловянный и не алюминиевый (последнего тут, к счастью, не водилось) — щёлочь всё это разъедает. Нужен чугун. Или хорошая глиняная посуда с толстыми стенками. Или, на худой конец, железо.

А главное — нужен был жир.

Вот с жиром и случилась загвоздка.

Жир в поместье был. Алиса видела его своими глазами — огромную дубовую бочку в кладовой при кухне, полную вытопленного говяжьего сала, желтоватого, твёрдого, восхитительного. Бочка стояла в углу, на ней лежала деревянная крышка, а на крышке — тяжёлый замок. Ключ от замка, как и от всего остального в этом доме, висел на поясе у фру Хольт.

Алиса пошла к фру Хольт.

Экономка сидела в маленькой комнатке рядом с кладовой — своём кабинете — и что-то писала в толстой тетради. Когда Алиса вошла, она не подняла головы.

— Фру Хольт, — сказала Алиса как можно вежливее, — мне нужно немного сала. Из бочки в кладовой. Несколько фунтов.

Перо продолжало скрипеть.

— Зачем? — спросила фру Хольт, не поднимая глаз.

— Для... хозяйственных нужд.

— Каких именно?

Алиса поколебалась. Говорить правду? «Я буду варить мыло, потому что в деревне дети умирают от грязи»? Почему-то ей казалось, что это не тот аргумент, который тронет фру Хольт.

— Для лечения, — сказала она. — Мази. Для деревенских. У них язвы на руках, у детей короста. Нужна основа для мази.

Перо остановилось. Фру Хольт медленно подняла голову и посмотрела на Алису. Долго. Без всякого выражения.

— Сало, — сказала она, — хозяйское имущество. Учтено. Взвешено. Записано. Расходуется на нужды кухни и на свечи для конторы. Каждый фунт. Если я выдам вам сало, мне придётся записать расход. Господин Хольт спросит, на что. И я скажу — на мази для деревенских. И господин Хольт спросит, кто разрешил. И я скажу — никто. Потому что никто не разрешал.

— Тогда разрешите вы, — сказала Алиса.

Фру Хольт улыбнулась. Это была первая улыбка, которую Алиса увидела на её лице, и лучше бы её не было — так улыбается кошка, которая уже знает, что мышь никуда не денется.

— Нет, — сказала фру Хольт и вернулась к своей тетради.

Алиса постояла ещё минуту. Потом повернулась и вышла.

В коридоре она остановилась, прижалась спиной к холодной стене и сделала глубокий вдох. Злость кипела, как молоко на плите, — вот-вот убежит. Она медленно выдохнула. Ещё раз. И ещё.

Ладно. Нельзя через дверь — полезем в окно.

* * *

Окном оказался староста Бодо.

Он жил в самом большом доме Нижних Порогов — единственном, у которого была настоящая каменная труба, и Алиса, увидев эту трубу, сразу поняла, кто в деревне главный. Бодо был немолодой, грузный мужик с хитрыми глазками, утонувшими в пухлых щеках, и окладистой бородой, в которой застряли крошки. Его жена Фрида — маленькая, круглая, быстрая, как мышь, — оказалась главнее мужа: Алиса поняла это через минуту разговора, когда Бодо на каждый её вопрос поворачивался к жене и вопросительно поднимал брови.

Свиной жир у них был. Топлёный, белый, хороший, в двух больших глиняных горшках — запас с зимнего забоя. Ещё было немного говяжьего нутряного. Продавать они не хотели.

— Это ж на всё лето, барышня, — Фрида качала головой, и чепец на её голове качался вместе с ней. — Сами понимаете. Хозяйство. Детки. Без жира-то как?

— Я заплачу, — сказала Алиса.

— Чем? — с искренним любопытством спросила Фрида и окинула выразительным взглядом заштопанное платье Алисы и её грязные башмаки.

Алиса помедлила.

Потом достала из кармана бархатную коробочку и открыла её.

Серьги лежали на выцветшем бархате, как две капли тёмного вина. Гранаты — небольшие, но чистые, густого вишнёвого цвета, в простой серебряной оправе. Алиса посмотрела на них — и в голове снова, непрошено, вспыхнуло чужое воспоминание: женщина в кружевном чепце наклоняется к девочке, и в её ушах покачиваются эти самые серьги. «Когда вырастешь, Лисёнок, будут твои».

Глаза у Фриды вспыхнули так, что, кажется, осветили всю горницу.

— Ох, — выдохнула она и протянула пухлые пальчики. — Ох, барышня...

— Два горшка свиного жира, — сказала Алиса. — Всё нутряное сало. И ваш большой чугунный котёл — на время. Я видела его у вас во дворе.

— Котёл? — Бодо, который до этого молчал, вдруг ожил. — Котёл — это ж наш, мы в нём бельё кипятим и свиней шпарим. Котёл никак...

— Бодо, — сказала Фрида таким голосом, что Бодо мгновенно замолчал. Она повернулась к Алисе и расплылась в улыбке: — Котёл — конечно, барышня. Берите, берите. И жир — весь. И ещё мешок соли в придачу, у нас есть, хорошая, крупная.

Сделка состоялась. Матильда, которая всё это время стояла за спиной Алисы, тихонько охнула.

Уже на улице, когда они тащили по грязи тяжеленный котёл — вдвоём, обливаясь потом, — она не выдержала:

— Госпожа! Да вы что! Да за эти серьги можно было корову купить! Две коровы! А вы — за сало! Фрида же вас... она ж вас надула, как... как...

— Как младенца, — согласилась Алиса, пыхтя. — Я знаю, Тильда.

— Знаете?! — Матильда чуть не уронила свою сторону котла. — Так зачем же...

Алиса остановилась, поставила котёл в грязь и выпрямилась, растирая поясницу. Посмотрела на холм, где чернел дом. Потом — на деревню, где из щелей под стрехами сочился дым.

— Затем, что корова мне сейчас не нужна, — сказала она. — Мне нужен жир. Сегодня. А не через месяц, когда я найду честного продавца. Пока я буду торговаться, Тильда, кто-нибудь ещё заболеет. Серьги — это просто вещь. Красивая, памятная — но вещь. Мама, — она запнулась на этом слове, но продолжила, — мама бы поняла.

Матильда смотрела на неё с открытым ртом. Потом медленно закрыла рот. И взялась за свою сторону котла.

— Всё равно надула, — пробормотала она упрямо.

— Надула, — согласилась Алиса. — Первая сделка. Первая переплата. Запомним и в следующий раз будем умнее.

Она не знала тогда, что где-то в тёмном углу под крышей старого дома кто-то уже записал эту сделку в свою невидимую книгу — красными чернилами и с тремя восклицательными знаками.

* * *

Варить щёлок решили за конюшней — подальше от глаз фру Хольт и поближе к куче золы.

Алиса соорудила то, что бабушка называла «щелочницей»: старую деревянную кадушку с дыркой в днище, найденную в сарае. На дно — слой соломы, на солому — колотые камни, на камни — золу, плотно, слоями. Сверху лить горячую воду. Вода, проходя сквозь золу, забирает из неё всё, что нужно, и стекает через дырку в подставленный горшок — бурая, маслянистая на ощупь, едкая, с особым резким запахом, от которого щиплет в носу.

— Щёлок, — сказала Матильда, принюхиваясь. — Мама такой делает. Для стирки.

— Мама молодец, — сказала Алиса. — А нам нужен покрепче. Для стирки — слабый, а для мыла — крепкий.

— А как узнать, крепкий или нет?

— Бабушка проверяла яйцом, — машинально ответила Алиса — и тут же прикусила язык. — Ну... моя няня. Если яйцо всплывает и выставляет над водой кружок с монетку — значит, щёлок готов. Если тонет — слабый. Если выскакивает целиком — слишком крепкий.

Яиц не было. В поместье, видимо, были, но под замком у фру Хольт, а у Марты курица неслась через день, и это яйцо было для Пима.

— Ладно, — сказала Алиса. — Тогда есть другой способ. Перо. Если опустить перо в крепкий щёлок, он его растворяет.

Перо нашлось — у Матильды в кармане, гусиное, которым она подметала пыль с подоконников.

Алиса опустила перо в бурую жидкость. Подождала. Перо намокло и отяжелело, но не растворилось.

— Слабо, — сказала она. — Надо уварить.

Это была её ошибка. Первая — и, как она потом признавалась себе, самая глупая.

На производстве всё было иначе. На производстве была готовая щёлочь — едкий натр в гранулах, белых, как сахар, — которую взвешивали на точных весах до десятой доли грамма. Была таблица омыления, где для каждого масла указано, сколько щёлочи нужно на килограмм. Были резиновые перчатки, защитные очки, респиратор и вытяжка. Был термометр. Была дистиллированная вода.

Здесь была зола, кадушка и гусиное перо.

Они поставили горшок со щёлоком на огонь — уваривать. Алиса стояла над ним, нетерпеливо помешивая палкой, и бурая жидкость медленно густела, темнела, становилась маслянистой. Она снова опустила перо. Перо потемнело, обмякло, пошло пятнами, начало расползаться.

— Готово! — обрадовалась Алиса. — Тильда, давай снимем...

Она ухватилась за горшок тряпкой. Тряпка оказалась тонкой. Горшок — горячим. Алиса дёрнула руки — горшок качнулся — и густая бурая жидкость, щедрым горячим языком, выплеснулась через край. Прямо ей на левую руку. И на запястье Матильды, которая метнулась помочь.

Первую секунду не было ничего. Просто тепло и влажность. Вторую секунду — тоже ничего, только странная скользкость на коже, словно руку намазали мылом. А на третью пришла боль.

Не жгучая, как от огня, — другая. Глубокая, въедливая, тянущая, словно кожу медленно растворяли изнутри. Это и было то, что происходило. Щёлочь не обжигает — она разъедает. Она превращает жир твоей собственной кожи в мыло.