Бабушкины вечера

Над полем стоит свет. Утренний, косой. Всё тихо. Никакой фигуры.

Соня переводит дыхание. Она не знает, чего боялась. Наверное, ничего. Просто бабушка сказала «не ходи», а она пошла. Ну, не пошла. Подошла.

Она стоит и смотрит. И тогда видит.

На поле, у самой кромки леса, стоит человек. Он далеко, так далеко, что Соня не различает лица. Но она видит, что он высокий и тонкий, как жердь. И что он стоит неподвижно. И что он смотрит на неё.

Соня замирает.

Человек поднимает руку. Медленно. И машет. Не приветливо, не зло. Просто машет, как машут, когда ждут. Потом рука опускается.

Соня отступает на шаг. Потом ещё на шаг. Потом поворачивается и идёт к дому. Она не бежит. Бабушка говорила, что через двор нельзя бегать. Она идёт. Но спина у неё холодная, и она чувствует, что человек за межой смотрит ей вслед.

На крыльце бабушка её уже ждёт.

— Ты была у межи, — говорит она.

Это не вопрос.

— Я только посмотрела.

— Что видела?

Соня молчит.

— Говори.

— Там кто-то стоит, — говорит Соня. — Он махал.

Бабушка стоит на крыльце. Лицо у неё спокойное. Но руки, которые она вытирает о передник, не останавливаются. Она вытирает их снова и снова, хотя они сухие.

— Запомни, — говорит она. — За межу не ходи. Не смотри туда долго. Не махай в ответ. Не зови. И не считай.

— Кого не считать?

— Никого.

— Скажи: «Я не махала».

— Я не махала.

— Ещё.

— Я не махала.

— Ещё раз.

— Я не махала.

Бабушка кивает. Она берёт её за руку и ведёт в дом. На пороге она трижды стучит по косяку.

— Хозяин, я вхожу, — говорит она. — Не серчай.

В доме она наливает Соне молока и садится напротив. Смотрит, как она пьёт.

— Бабушка, — говорит Соня. — Это дедушка?

Бабушка не двигается. Молоко в кружке дрожит.

— Почему ты так решила?

— Не знаю. Просто.

— Не он, — говорит бабушка. — Там никого нет. Там поле.

— Но я видела.

— В поле много чего видно, — говорит бабушка. — Особенно если смотреть.

Она забирает кружку и идёт к печи. Соня смотрит ей в спину. Бабушка идёт ровно. Прямо. Но у самой печи останавливается и стоит. Долго. Соня видит, как она поднимает руку и трогает платок у виска. Как будто у неё там болит.

Во второй половине дня приходит Варя.

Соня сидит на крыльце и рисует. Варя появляется у калитки — худая девочка в ситцевом платье, босая, с ободранными коленками. Волосы у неё выгорели до соломенного цвета. Она стоит за калиткой и не заходит.

— Ты городская? — спрашивает она.

— Ага.

— Я Варя. Из третьего дома.

— Я Соня.

Варя смотрит на дом. Потом на двор. Потом на Соню.

— Ты тут надолго?

— На всё лето.

Варя кивает. Она переминается с ноги на ногу. Ей хочется зайти, но она не заходит. Соня видит, как её пальцы сжимают жерди калитки.

— А чего ты не заходишь? — спрашивает Соня.

— Мамка не велит.

— Почему?

Варя смотрит на окна. Потом понижает голос:

— У твоей бабки нечисто.

Соня откладывает карандаш.

— Как это?

— Она с ними разговаривает, — говорит Варя. — Моя мамка говорит: «Не ходи к Марье. У неё в доме не одна живёт». А я один раз видела.

— Что видела?

— У колодца, — говорит Варя шёпотом. — Стояла женщина. В белом. Длинная. Я думала, твоя бабка, а она обернулась — и лица нет.

Соня молчит. У неё холод в животе.

— Ты врёшь, — говорит она.

— Вот те крест, — говорит Варя и крестится. — Я тогда домой бежала. Мамка мне ремня дала, чтоб не врала. А я не врала.

Соня смотрит на неё. Варя не похожа на врунью. У неё ободранные коленки, царапина на щеке, и она смотрит прямо.

— А ты чего ко мне пришла? — спрашивает Соня.

— Скучно, — говорит Варя. — У нас в деревне летом никого нет. Все или в городе, или на огороде. Я одна.

— А мамка?

— Мамка работает. У неё корова, куры, огород. Ей не до меня.

Варя садится на корточки у калитки и обхватывает колени.

— А ты в школу ходишь? — спрашивает она.

— Хожу.

— А я в этом году пойду. В первый класс.

— Страшно?

— Нет, — говорит Варя. — Я ничего не боюсь. Кроме этого.

Она кивает на дом.

— А чего бояться? — говорит Соня. — Дом как дом.

Варя смотрит на неё, и в её глазах что-то взрослое, усталое.

— Ты просто ещё не поняла, — говорит она.

Она отходит от калитки.

— Ты с ними не разговаривай, — говорит она. — И за огород не ходи. Там межа. За межой — не наше.

— А что там?

Варя не отвечает. Она уже идёт по дороге, босая, шлёпая по лужам. Потом оборачивается и кричит:

— Если увидишь высокого — не махай!

И убегает.

Соня сидит на крыльце. В руке у неё карандаш. На листе — дом, огород, забор. И поле. Она не помнит, как нарисовала поле. Но на поле, у самой кромки листа, стоит тонкая тёмная фигура. Соня смотрит на неё и чувствует, как у неё стынет спина.

Она берёт ластик и стирает фигуру. Бумага становится тонкой. Соня дует на неё, чтобы убрать крошки. Когда она снова смотрит на лист, фигура на месте. Тонкая, тёмная, у самой кромки.

Она стирает ещё раз. Сильнее. Бумага рвётся. Маленькая дырочка, с булавочную головку. Соня смотрит в неё и видит за листом, в глубине, что-то белое. Не бумагу. Что-то белое и далёкое, как поле.

Она закрывает блокнот. Идёт в дом. В сенях холодно. Из-под подпола тянет сыростью. Соня проходит мимо быстро, не оглядываясь.

Вечером бабушка рассказывает третью сказку.

Они сидят у печи. За окном ещё светло, но в доме уже сумерки. Бабушка не зажигает лампу. Она берёт Сонины руки, и Соня чувствует, какие у неё холодные ладони. Холоднее, чем всегда.

— Слушай, дитятко. Слушай, родная. Не перебивай. Не спрашивай. Дослушаешь — поймёшь. Не дослушаешь — не спи.

— Бабушка, — говорит Соня. — Ты не заболела?

— Нет.

— У тебя руки холодные.

— Это ничего. Слушай.

Сказка

Про межу, которую нельзя перейти

Было это не при мне, а до меня. Может, в соседней деревне, может, в этой. Теперь уж не спросишь.

Жил мальчик. Лет ему было немного, а смелости — на троих. Мать его в поле не пускала, за огород не пускала. Говорила: «Есть межа. За межу не ходи. Там не наше». Мальчик слушал и не верил. Потому что за межой была трава, и трава была обыкновенная. И грибы за межой были обыкновенные. Белые, крепкие, один к одному.

Мальчика звали Мишка. Ему было десять лет, и он был один у матери. Отец его ушёл на войну и не вернулся — так говорили. Мать работала с утра до ночи, и Мишка оставался один. Он привык быть один. Он ходил по лесу, ловил рыбу, лазил на деревья. Он не боялся ни темноты, ни собак, ни старосты. Он боялся только материного молчания.

Когда мать молчала, это было хуже, чем крик. Она смотрела в сторону и не видела его. Мишка тогда начинал говорить без умолку — про грибы, про реку, про то, что видел. Мать кивала. Потом говорила: «Иди». И он уходил.

Он думал: если принести много грибов, мать будет рада. Тогда она посмотрит на него. Тогда она скажет не «иди», а что-нибудь другое.

Пошёл он раз по грибы. Мать сказала: «Ходи по эту сторону. За межу не суйся». Он кивнул и пошёл. Ходил-ходил, набрал полкорзины. А потом посмотрел за межу. Там, на той стороне, у самого леса, белело. Много белого. Целая поляна белых.

Мальчик подумал: «Мать не узнает. Один раз перейду — ничего не будет». И перешёл.

Трава за межой оказалась мягче. И теплее. Он шёл по ней и чувствовал, как ноги проваливаются в неё, как в перину. Грибы стояли рядами, как будто их кто-то посадил. Он срезал один — крепкий, с коричневой шляпкой. Потом второй. Потом третий. Корзина наполнилась быстро.

На поляне, у старой берёзы, сидела женщина. В красном сарафане, в белой рубахе. Волосы у неё были распущены и длинные, до земли. Она смотрела на мальчика и улыбалась.

— Хороши грибы? — спросила она.

— Хороши, — сказал мальчик.

— Это мои, — сказала женщина. — Я их растила.

У женщины был голос, как у матери, когда та была молодая. Так Мишке казалось. Он не помнил матери молодой, но почему-то знал, что голос был такой.

— Как тебя звать? — спросила женщина.

— Мишка.

— Мишка, — повторила она. — Хорошее имя. Давно у меня не было Мишки.

Мальчик испугался. Он стоял с полной корзиной и не знал, что сказать. Женщина засмеялась.

— Не бойся, — сказала она. — Бери. Я тебе даром отдам. Только ты мне тоже сделай одно дело.

— Какое?

— Принеси мне ленту. Красную. У матери твоей в сундуке лежит. Ты возьми, не спрашивай. И мне принеси.

Мальчик подумал: «Лента — это не грибы. Ленту не жалко». И согласился.

У матери в сундуке, на самом дне, лежала красная лента. Мишка видел её один раз, когда мать перебирала вещи. Она держала ленту в руках и смотрела на неё долго. Потом убрала и закрыла сундук. Мишка спросил: «Чья это?» Мать сказала: «Моя». Больше ничего не сказала.

Он вернулся домой. Мать спросила: «Где был?» Он сказал: «По эту сторону». Мать посмотрела на него и ничего не сказала. А вечером, когда она ушла доить корову, мальчик открыл сундук и взял красную ленту. Лента была старая, шёлковая, с вышитыми васильками. Он сунул её за пазуху и выбежал во двор.

За межой уже темнело. Женщина стояла у берёзы. Она взяла ленту и обмотала её вокруг руки. Потом посмотрела на мальчика и сказала:

— Спасибо тебе.

И улыбнулась. Так улыбнулась, что у мальчика внутри всё сжалось. Он повернулся и побежал домой. Бежал через поле, перепрыгнул межу, влетел во двор. В доме горел свет. Мать сидела за столом и что-то шила.

Мальчик вошёл и сказал:

— Мам, я есть хочу.

Мать подняла голову. Посмотрела на него. И ничего не сказала.

— Мам? — сказал мальчик.

— Ты кто? — спросила мать.

Мальчик засмеялся. Думал — шутит.

— Я Мишка, — сказал он. — Твой сын.

Мать отложила шитьё. Встала. Подошла к нему. Долго смотрела ему в лицо. Потом сказала:

— Мой сын вон сидит.

И показала на стол.

Мальчик обернулся. За столом сидел другой мальчик. В его рубахе, с его лицом, с его вихром на макушке. Он держал ложку и ел кашу. Он поднял глаза на мальчика и улыбнулся — той же улыбкой, что женщина у берёзы.

— Вот он, — сказала мать. — Мой Мишка.

— Я Мишка! — закричал мальчик. — Это я!

Он бросился к столу. Другой мальчик не двигался. Мать схватила первого за плечо и оттащила к двери.

— Уходи, — сказала она. — Не знаю тебя.

И вытолкнула его за порог.

Мишка стоял на крыльце. Ноги у него были босые, и доски были холодные. Он слышал, как в доме задвинули засов. Потом в окне зажглась лампа. Потом мать села рядом с другим мальчиком и стала читать ему вслух. Она читала медленно, с паузами, как читала Мишке, когда он был маленький.

Мишка постучал в дверь. Раз. Два. Три.

— Мам, — сказал он. — Это я. У меня ноги замёрзли.

Никто не открыл.

Мишка отошёл от двери и посмотрел в окно. За столом сидел другой мальчик и ел кашу. Мать гладила его по голове. Всё было как всегда. Только на стене не было тени другого мальчика. Свет от лампы падал на стену, а тень сидела за столом одна — мамина.

Мальчик пошёл к калитке. Он не плакал. Он шёл по дороге, и ноги сами несли его за огород, через межу, к берёзе.

Женщина стояла там. Она ждала.

— Ну что, — сказала она, — не пустили?

Мальчик молчал.

— Ничего, — сказала женщина. — Теперь ты мой. Будешь стоять у межи. Кого увидишь — помаши. Кто помашет в ответ — того и позовёшь.

— А если никто не помашет? — спросил Мишка.

— Кто-нибудь помашет, — сказала женщина. — Люди любят махать. Особенно дети.

Она наклонилась и повязала ему на шею красную ленту. Лента была холодная. Мишка хотел снять её, но руки не слушались.

— Стой здесь, — сказала женщина. — И смотри. Если увидишь мальчика или девочку — помаши. Ласково. Чтобы не испугались.

— А зачем?

— Чтобы они пришли.

— А потом?

— А потом я отпущу тебя, — сказала женщина. — Когда придёт другой.

Она ушла. Мишка остался стоять. Он стоял и смотрел на деревню. В деревне зажигались окна. В одном из них сидела его мать и читала книгу другому мальчику.

С тех пор мальчик стоит за межой. Он высокий, его видно издалека. Он машет рукой. Не зло, не ласково. Просто машет, как машут, когда ждут.

Он вырос. Теперь он выше берёзы, и лицо у него стёрлось, как стирается монета в кармане. Но рука помнит, как махать. Он машет каждому, кто подходит к меже. Он не хочет зла. Он просто ждёт, когда кто-нибудь помашет в ответ.

Матери в деревне говорят детям: «Не ходи к меже. Там стоит высокий. Не махай ему». Дети не слушают. Дети всегда не слушают.

А в деревне всё идёт своим чередом. Мать растит другого мальчика. Он ест кашу, ходит в школу, женится, старится. И никто не помнит, что когда-то за межой стоял мальчик, который просто хотел белых грибов.

Бабушка замолкает.

Соня сидит и смотрит на печь. В печи темно. Заслонка закрыта. Но Соне кажется, что оттуда идёт холод. Не сильный. Тонкий, как сквозняк.

— Почему мать не узнала его? — спрашивает она.

— Потому что тень была не та, — говорит бабушка. — Мать-то видела. Матери всегда видят.

— А почему она его выгнала? Она же могла оставить обоих.

Бабушка качает головой.

— Нельзя, — говорит она. — Если оставить обоих, то кто-то из них не настоящий. И пока не знаешь кто — нельзя. Иначе настоящий уйдёт, а ненастоящий останется. И будет жить твою жизнь. Есть твой хлеб. Спать на твоей постели.

— А как узнать?

— По тени, — говорит бабушка. — У ненастоящего тени нет. Или она отстаёт. Или не туда падает. Или отражение моргает. Но это потом. Это когда уже знаешь.

— Бабушка, а если бы мать сразу узнала?

— Она и узнала, — говорит бабушка. — Она сразу узнала. Только сказать не могла.

— Почему?

— Потому что он уже был не её.

Соня смотрит на свою руку. На стене — её тень, длинная, от лампы. Тень поднимает руку, когда поднимает Соня. Всё правильно.

— Слушай правило, — говорит бабушка.

Правило

Межа — граница. Не наша. Не ходи.

Если кто-то зовёт с той стороны — не верь.

— А если он машет? — спрашивает Соня.

— Не махай в ответ, — говорит бабушка. — И не считай. И не зови.

— А если он заплачет?

Бабушка долго молчит. Потом говорит:

— Тогда иди в дом. И окна закрой.

Ночью Соне снится поле.

Она идёт по траве. Трава мягкая, тёплая. Она видит грибы — белые, крепкие, один к одному. Она наклоняется и срезает. Корзина тяжелеет. Она срезает ещё и ещё, и не может остановиться. Грибы растут быстрее, чем она режет. Они вылезают из-под её рук, белые, толстые, как пальцы.

Она поднимает голову. Перед ней стоит берёза. У берёзы — женщина в красном сарафане. У женщины нет лица, только улыбка. Улыбка висит в воздухе, как будто её нарисовали углём.

— Соня, — говорит женщина. — Иди сюда.

Соня хочет идти. Ноги сами несут её. Она подходит к женщине. Женщина протягивает руку. В руке — красная нитка. Такая же, как у бабушки.

— Отдай, — говорит женщина. — Это моё.

Соня смотрит на своё запястье. Нитка развязана. Она держит её в руке. Она не помнит, как сняла.

— Отдай, — говорит женщина. — Или я возьму сама.

Соня разжимает пальцы. Нитка падает в траву. Женщина наклоняется за ней. И тогда Соня видит, что у женщины нет тени. Совсем. Даже под берёзой, где тень густая, — ничего.

Соня бежит.

Она бежит через поле, и трава хватает её за ноги. Она бежит к дому, к крыльцу, к двери. Дверь открыта. В доме сидит мама. Мама шьёт. Соня влетает в комнату:

— Мама!

Мама поднимает голову. У мамы есть лицо. Мама смотрит на неё и говорит:

— Ты кто?

— Я Соня!

— Нет, — говорит мама. — Моя Соня вон сидит.

Соня оборачивается. За столом сидит другая Соня. В её платье, с её короткими волосами. Она ест кашу и улыбается. У неё нет тени.

Соня просыпается.

В комнате темно. Она лежит и не может пошевелиться. Потом садится. На запястье — красная нитка. Целая. Соня трогает её и чувствует, как колотится сердце.

За окном — белая полоса. Не луна. Рассвет. В сенях тихо. И только у самой двери, на пыли, кто-то оставил маленькие босые следы. Они идут от подпола к двери. И обратно.

Утром бабушка не спрашивает, куда она ходила. Она снимает с двери старый пучок травы — сухой, выцветший — и вешает новый. Полынь, зверобой, крапива, рябина. Потом зажигает спичку и держит её под пучком, пока травы не начинают дымиться.

— Это от чего? — спрашивает Соня.

— От сглазу, — говорит бабушка.

— А кто сглазил?

Бабушка смотрит на неё.

— Никто, — говорит она. — Пока никто.

Часть вторая. Июль. Сказки

Сказка — ложь, да в ней намёк: кто дослушал — тот молчок. — Из бабушкиных тетрадей

Четверо

В июле становится жарко по-настоящему.

Солнце встаёт рано и сразу — белое, злое. К семи утра трава сухая, к девяти — земля трескается. Куры прячутся в тени сарая и сидят там, раскрыв клювы. Петрович перестаёт кричать. Даже сверчки днём молчат.

Соня спит на полу в боковке, на старом одеяле. В кровати душно, пружины нагреваются, и простыня к утру становится горячей, как противень. На полу прохладнее. Она лежит и смотрит в потолок, на трещины. Трещины похожи на реки. Она придумывает им названия: Чёрная, Мутная, Сухая.

Бабушка встаёт ещё раньше. К шести она уже надоила корову, накормила кур, полила огурцы. Она двигается по двору быстро, несмотря на жару. В руках у неё вёдра, тряпки, миски. Она не вытирает пот. Пот на ней высыхает сам.

— Бабушка, — говорит Соня, — давай я полью.

— Бери лейку. Только под корень. Не на листья.

Соня поливает огурцы. Вода из бочки тёплая, пахнет железом. Земля пьёт её жадно, сразу, и на грядке остаётся тёмное пятно, которое сохнет на глазах.

После полива они завтракают на веранде — так бабушка называет пристройку с маленькой железной печкой. Внутри прохладно. Бабушка варит кашу на керосинке. Огонь синий, ровный. Соня сидит на табурете и болтает ногами.

— Бабушка, а почему ты не готовишь в большой печи?

— Летом не надо.

— А зимой?

— Зимой надо.

— А почему?

Бабушка помешивает кашу.

— Зимой печь греет. А летом она отдыхает.

— Разве печь отдыхает?

— Всякий отдыхает, — говорит бабушка. — И печь, и дом, и человек. Кто не отдыхает, тот ломается.

Соня смотрит на большую печь в горнице. Она белая, чистая, заслонка закрыта. На шестке — чугунок, сухой и пустой. Печь молчит. Но Соня всё равно чувствует, что она не спит. Что она прислушивается.

После завтрака бабушка закрывает окна и ставни. В доме становится темно, как в погребе, и прохладно.

— Зачем? — спрашивает Соня.

— Чтобы жара не вошла.

— А вечером откроем?

— Вечером откроем.

Соня сидит в темноте и слушает, как за стеной гудит полдень. Мухи бьются о стекло. Бабушка вяжет. Спицы стучат. В доме пахнет сухой глиной и холодом, который идёт из сеней.

— Бабушка, а откуда холод?

— Из-под пола.

— Там же картошка.

— Картошка, — соглашается бабушка. — И не только.

После завтрака бабушка идёт кормить.

Это целый обряд. Соня наблюдает за ним каждый день и каждый день замечает что-то новое.

Сначала бабушка берёт деревянный поднос. На поднос ставит три блюдца. В каждое наливает молока, кладёт по ломтю хлеба. Потом берёт четвёртую тарелку — большую, с синей каймой — и ставит на поднос. В неё она ничего не кладёт. Только смотрит на неё секунду дольше, чем нужно.

— Пойдём, — говорит она Соне. — Понесёшь?

Соня берёт поднос. Он тяжёлый. Молоко плещется.

Первое блюдце — у печи. Бабушка ставит его на шесток, рядом с чугунком.

— Ешь, Хозяин, — говорит она. — Спасибо, что дом держишь.

Второе — в сенях, у подпола. Бабушка открывает дверь в сени, и оттуда тянет холодом. Она ставит блюдце на пол у самого люка.

— Ешь, Хозяюшка, — говорит она. — Не плачь. Всё будет.

Третье — у сарая. Бабушка трижды стучит по косяку, потом ставит блюдце на порог.

— Ешь, Дворовой, — говорит она. — Спасибо, что двор держишь.

Потом они возвращаются в дом. Бабушка берёт четвёртую тарелку и ставит её на стол, на то место, где никто не сидит. Тарелка пустая. Бабушка стоит над ней и молчит. Не говорит ни слова. Потом отходит.

Соня подходит и трогает тарелку. Тарелка тёплая. Не горячая. Тёплая, как будто в неё только что налили суп и вылили обратно.

— Бабушка, она тёплая.

— Не трогай.

— Но она тёплая.

Бабушка подходит и забирает у неё тарелку. Ставит на место. Потом берёт Соню за руку и отводит.

— Это не твоё, — говорит она. — Не трогай.

— А четвёртая? — спрашивает Соня.

— Что четвёртая?

— Кому четвёртая?

Бабушка садится за стол. Разливает щи. Руки у неё спокойные.

— Гостю, — говорит она.

— Какому гостю?

— Тому, кто должен был прийти.

— А он придёт?

Бабушка поднимает на неё глаза. В них что-то такое, от чего Соня замолкает.

— Нет, — говорит бабушка. — Не придёт.

— А зачем тогда тарелка?

Бабушка долго молчит. Потом говорит:

— Потому что я его жду.

Соня не понимает. Она смотрит на пустую тарелку. На ней ничего нет. Ни крошки. Но Соне кажется, что тарелка не совсем пустая. Что на ней лежит что-то невидимое. Что-то, что бабушка видит, а она — нет.

— Бабушка, а Хозяюшка — это кто?

Бабушка перестаёт есть.

— Где ты слышала?

— Ты говорила. У подпола. «Ешь, Хозяюшка. Не плачь».

Бабушка кладёт ложку. Смотрит в тарелку.

— Это не твоё дело.

— Она плачет?

— Все плачут, — говорит бабушка. — Кто-то громче, кто-то тише.

— А почему она под полом?

— Потому что там её место.

— А почему её место там?

Бабушка поднимает глаза. В них усталость, тяжёлая, как земля.

— Потому что она не вышла, — говорит она. — И не надо, чтобы вышла.

— Ешь, — говорит бабушка. — Щи стынут.

После обеда бабушка учит её мыть посуду.

— Не спеши. Тарелку мой с краю. Потом к середине. Потом обдай кипятком.

— А эту?

— Эту не мой.

— Почему?

— Она не грязная.

Соня смотрит на четвёртую тарелку. Она и правда чистая. Хотя только что стояла на столе, где ели.

— А если она испачкается?

— Тогда вытри, — говорит бабушка. — Но не мой. Мыть — значит отдавать. А её отдавать нельзя.

Днём Соня рисует.

Она сидит на крыльце, на прохладных ступенях. Блокнот на коленях. Карандаши разложены рядом. Она рисует стол. Скатерть в клетку. Четыре тарелки. Три с едой, одна пустая. Вокруг стола — лавки. На лавках никто не сидит. Только бабушка, с краю, спиной.

Она рисует долго, высунув язык от старания. Солнце переходит на другую сторону крыльца. Куры выходят из тени и снова прячутся. Соня не замечает.

Бабушка выходит на крыльцо. Она вытирает руки о передник. Смотрит на рисунок через Сонино плечо.

И замирает.

Соня чувствует это спиной. Она поднимает голову. Бабушка стоит и смотрит. Лицо у неё не злое и не испуганное. Пустое. Как будто она на секунду ушла куда-то далеко.

— Бабушка?

Бабушка моргает. Возвращается.

— Что это? — спрашивает она.

— Стол, — говорит Соня. — И тарелки.

— А это кто?

Бабушка показывает на пустое место за столом. Соня смотрит на рисунок. На пустом месте ничего нет. Только скатерть. Она так и рисовала.

— Никого, — говорит Соня.

Бабушка наклоняется. Долго смотрит. Потом выпрямляется.

— Не придумывай, — говорит она. — Рисуй как есть.

— Я как есть.

— Вот и рисуй.

Она уходит в дом. Соня остаётся на крыльце.

Соня слышит, как в горнице открывается заслонка. Потом бабушка говорит — тихо, но в доме тихо, и слышно:

— Не она. Она не знает.

Пауза.

— Я сказала: не она.

Заслонка закрывается.

Соня сидит на крыльце и не двигается. Она думает: «Бабушка говорит с печью. И печь ей отвечает. Или не отвечает. Но бабушка ждёт ответа».

Она смотрит на рисунок. Потом берёт карандаш и проводит по пустому месту за столом. Просто штрих. Потом ещё один. Потом она кладёт карандаш и закрывает блокнот.

После обеда Соня идёт к Варе.

Она не спрашивает бабушку. Она просто выходит за калитку и идёт по дороге. Дорога пыльная, горячая. Дома стоят вдоль неё, и у каждого дома — скамейка, и на скамейках никого. Соня считает дома. Первый, второй, третий. У третьего дома калитка открыта.

Варя сидит под навесом и чистит картошку. Увидев Соню, она удивляется.

— Ты чего пришла?

— Просто.