Бабушкины вечера

— Ешь. Малина — она от сердца.

— Как это?

— А так. Кто малину ест, у того сердце мягкое.

— А у тебя мягкое?

Бабушка усмехается.

— У меня, дитятко, сердце твёрдое. Как репа. Но малину я люблю.

Они сидят в малиннике, и солнце печёт спину. Кузнечики трещат. Где-то в кустах возится птица. Соня смотрит на бабушкины руки. Руки большие, в царапинах, ногти короткие, чёрные от земли. Бабушка берёт ягоду и кладёт в рот. Движения у неё спокойные, как у человека, который делает это всю жизнь.

— Бабушка, — говорит Соня. — А почему ты не пьёшь из колодца?

Бабушка перестаёт жевать. Смотрит на неё.

— Кто сказал, что не пью?

— Ты сказала. В первый день. «Из колодца не пей».

— А, — говорит бабушка. — Это не тебе одной. Это всем.

— А почему?

Бабушка долго молчит. Потом говорит:

— Вода помнит.

— Что помнит?

— Всё. Кто пил, когда пил, зачем. Вода — она как книга. Только читать её нельзя. Кто прочитает — не забудет.

Соня думает об этом. Потом спрашивает:

— А ты читала?

— Я — нет, — говорит бабушка. — Я умная.

Она говорит это без улыбки. И Соня понимает, что это не шутка.

Вечером бабушка идёт к колодцу. Соня идёт за ней. Бабушка несёт кусочек хлеба — маленький, чёрствый, отрезанный от буханки. У колодца она останавливается, крестится не крестом, а как-то иначе — кланяется на восток и касается рукой груди. Потом бросает хлеб в воду.

Хлеб падает долго. Соня слышит всплеск — далёкий, глухой. Ведро на цепи качается, хотя ветра нет.

— Бабушка, а зачем?

— Хлеб — ей.

— Кому ей?

— Хозяйке.

— А кто она?

Бабушка поправляет платок.

— Та, что живёт в воде, — говорит она. — Она тут давно. Может, дольше, чем дом. Мы с ней договорились. Я ей — хлеб. Она мне — воду.

— А мы из неё пьём?

— Нет. Мы из неё не пьём. Мы из неё берём.

— Разве это не одно и то же?

Бабушка смотрит на неё. В сумерках её глаза кажутся светлыми, как у кошки.

— Нет, — говорит она. — Пить — это когда ты к воде приходишь. А брать — это когда вода к тебе приходит. Мы берём. Она нас не помнит. А если пить — запомнит.

Соня подходит к колодцу. Он старый, сруб тёмный, мокрый. Ворот скрипит. Внизу — вода, чёрная, гладкая, как стекло. Соня наклоняется. Она видит своё отражение: короткие волосы, острого лица, глаза. Она поднимает руку и машет. Отражение машет тоже. Но с опозданием. Совсем маленьким. На полсекунды.

Соня замирает.

Она смотрит ещё раз. Отражение смотрит на неё. Глаза у него её. Нос её. Губы её. Но что-то не так. Оно улыбается. Соня не улыбается.

— Отойди от колодца, — говорит бабушка.

Соня отходит.

— Я ничего не сделала.

— Я знаю, — говорит бабушка. — Отойди.

Она берёт Соню за плечо и уводит. Соня оборачивается. В траве у колодца что-то белеет. Та же лента, что она видела в первый день. Красная, мокрая. Теперь она лежит ближе к кадке, как будто её кто-то передвинул.

Соня не говорит о ленте. Бабушка тоже.

Ночью Соня не может уснуть. Она лежит и смотрит в окно. За окном — белая ночь, тихая, как будто весь мир замер. Потом в сенях что-то шуршит. Соня прислушивается.

Шуршит у подпола. Потом — тихий всхлип. Один. Как будто ребёнок во сне. Потом ещё один. Соня садится на кровати.

Она вспоминает бабушкины слова: «Плачет. Не трогай. Ей надо».

Она ложится обратно. Смотрит в потолок. Всхлипы продолжаются. Они не громкие. Они такие тихие, что Соня слышит их только потому, что в доме больше нет ничего. И в этих всхлипах есть что-то, от чего у неё сжимается горло. Она не знает, что это. Может, жалость. Может, страх.

Она лежит и думает: «Если она плачет, значит, ей плохо. Если ей плохо, надо помочь. Бабушка говорит — не трогай. Но бабушка говорит это так, как будто знает. Она знает больше меня».

Она засыпает. Утром в сенях опять холод, и блюдце с молоком у подпола пустое.

Днём Соня спрашивает про крышку.

— У колодца была крышка?

Бабушка вяжет. Спицы стучат ровно, как часы.

— Была.

— А куда делась?

— Нашли в огороде.

— Кто?

— Не знаю, — говорит бабушка. — Утром пришли — лежит между грядками. Целая.

— А потом?

— Накрыли новую. Через неделю нашли у сарая.

Соня молчит. Спицы стучат.

— А теперь?

— А теперь не накрываем, — говорит бабушка. — Ему не нравится.

— Кому?

— Колодцу.

Тесто для пирога бабушка ставит в боковке, у окна, чтобы подходило. Соня сидит рядом и смотрит, как тесто поднимается. Оно живое, тёплое, дышит. Бабушка накрывает его полотенцем и говорит:

— Не открывай. Убежит.

— Тесто не бегает.

— Это у тебя не бегает. А у меня раз убежало.

— Как?

Бабушка садится напротив, вытирает руки.

— Я тогда молодая была. Тесто поставила, а сама во двор. Прихожу — а оно из квашни вылезло и по столу идёт. Тихо так, как живое. Я его назад — а оно не идёт. Упирается.

— И что ты сделала?

— Сказала: «Куда идёшь? Стой». Оно и встало.

— Тесто?

— Тесто, — говорит бабушка. — Оно всё слышит. Пока в квашне — оно тесто. А как вылезет — оно уже не тесто.

— А кто?

Бабушка не отвечает. Она поправляет полотенце на квашне.

— Не открывай, — говорит она. — Убежит.

Соня смеётся. Бабушка смотрит на неё и тоже улыбается. Улыбка у неё короткая, как будто она давно не тренировалась.

— Бабушка, — говорит Соня. — А мама в детстве тут жила?

— Жила.

— А почему уехала?

Бабушка вытирает руки о передник.

— Вышла замуж. Уехала.

— А папа?

— И папа.

— А ты не хотела с ними?

— Я здесь родилась, — говорит бабушка. — Мне здесь место.

— А мне?

Бабушка смотрит на неё долго. Потом говорит:

— И тебе.

Соня хочет спросить, что это значит, но бабушка уже отвернулась и гремит противнем.

В тот вечер она рассказывает вторую сказку.

Они сидят у печи. Печь холодная. Соня уже привыкла к тому, что бабушка сидит у холодной печи, как другие люди сидят у телевизора. Бабушка берёт её руки в свои.

— Слушай, дитятко. Слушай, родная. Не перебивай. Не спрашивай. Дослушаешь — поймёшь. Не дослушаешь — не спи.

Соня кивает.

— Сегодня я тебе расскажу про воду, — говорит бабушка. — Про ту, что живёт в воде. Слушай.

Сказка

Про ту, что живёт в воде

В одной деревне, у самой реки, жила девушка. Красивая была — не то что писаная, а своя, кровная. Глаза серые, коса тяжёлая, руки быстрые. Мать её учила: «На реку ходи, да за край не заступай. Что в воде лежит — не твоё. Не поднимай».

Девушка слушала мать, пока мать была жива. А потом мать умерла, и девушка осталась одна с отцом. Отец был молчаливый, целыми днями пропадал в поле. Девушка делала всё по дому: стирала, готовила, ходила на реку с бельём.

Дом стоял на краю деревни, у самой воды. Весной река поднималась и подходила к самому крыльцу, и девушка слышала, как вода лижет ступени. Она не боялась. Она выросла с этой водой. Она знала, где мелко, где глубоко, где течение тянет под коряги.

Она ходила на реку каждый день. Стирала, полоскала, набирала воду. Иногда садилась на камень и смотрела в воду. Вода шла, и в ней отражались облака, и девушке казалось, что она смотрит в другое небо.

Мать она помнила плохо. Помнила руки, тёплые и быстрые. Помнила голос, который говорил: «Не заступай за край». Помнила, как мать болела — долго, всю зиму, — и как отец сидел у её постели и молчал. Потом мать умерла, и её похоронили на бугру. Девушка ходила на бугор каждое воскресенье и разговаривала с ней. Рассказывала, что было в деревне, кто женился, кто умер, что посеяли. Она знала, что мать не слышит. Но говорила.

А потом начала говорить с рекой. Река слушала лучше. Река отвечала — не словами, а течением, всплеском, тенью под водой. Девушка думала: «Это мне кажется». И приходила снова.

Однажды пришла она на берег. Солнце садилось, вода была гладкая, как зеркало. Она разложила бельё на камнях и стала полоскать. И увидела в воде гребень.

Гребень лежал у самого берега, между камнями. Костяной, белый, с резными зубцами. Красивый — не бывает таких в деревне. Девушка посмотрела на него и подумала: «Чей это? Наверное, купеческий. Кто-то потерял». Она наклонилась, вынула гребень из воды и обтёрла о передник.

Гребень был холодный. Долго не согревался.

Девушка принесла его домой и положила на полку. Ночью ей приснилось, что кто-то сидит на краю её постели и расчёсывает ей волосы. Медленно, бережно, как когда-то мать. Гребень шёл по волосам, и волосы распутывались сами. Девушке было тепло. Она спала и не просыпалась.

Утром она встала и увидела, что коса у неё заплетена. Туго, ровно, красивее, чем она сама умела. Она подумала: «Может, я сама спросонья». И забыла.

На следующую ночь кто-то снова расчёсывал её волосы. Девушка просыпалась, но не открывала глаз. Ей было слишком хорошо. Утром коса снова была заплетена. И в волосах остались мелкие капли воды.

Она стала ждать ночи. Днём она делала работу и думала о том, как придёт ночь и кто-то сядет на край постели. Она не знала, кто. Она не хотела знать. Она хотела, чтобы расчёсывали.

Сначала заметила соседка. Она пришла за солью, посмотрела на девушку и сказала:

— Что это у тебя коса какая? Раньше ты так не плела.

— Научилась, — сказала девушка.

— У кого?

— У себя.

Соседка ушла, но в дверях оглянулась. Потом в деревне стали говорить. Говорили разное: что девушка сохнет, что лицо у неё стало не своё, что она по ночам разговаривает с кем-то. Приходил священник. Он окропил дом святой водой и сказал:

— Молись, дочь моя.

Девушка кивнула. Она не сказала ему, что гребень лежит на полке и что она уже не может без него. Она и себе этого не говорила.

Был у неё жених — соседский парень, Игнат. Хороший парень, работящий. Он приходил по воскресеньям, приносил пряники. Однажды он взял её за руку и сказал:

— Пойдём за меня.

Она посмотрела на него и хотела сказать «пойду». И не смогла. Потому что подумала: «А как же ночь?»

Игнат ждал. Потом отпустил руку.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Я знаю.

— Я тебе не нужен.

Она не ответила. Игнат ушёл. Больше не приходил. Через год женился на другой, и на свадьбе девушка не была.

Потом у неё начали выпадать волосы. Сначала немного. Потом пучками. На подушке оставались тёмные пряди, и они были мокрые, как будто их вынимали из воды. Девушка испугалась. Она взяла гребень и бросила его в реку. Сказала: «На, забери. Не надо мне больше».

Ночью кто-то снова сел на край постели. Девушка лежала и не дышала. Гребень снова шёл по её волосам. Медленно, бережно. И голос — тихий, женский, как из-под воды — сказал:

— Гребень я взяла. А волосы? Волосы-то мои.

Девушка вскочила. В комнате никого не было. На полу лежал гребень — мокрый, белый, с резными зубцами. Он вернулся.

Она пошла к старой знахарке, что жила на краю деревни. Знахарка посмотрела на неё и сказала:

— Что взяла из воды, верни. И то, что вода взяла у тебя, отдай. Иначе не отвяжется.

— А что она взяла?

— Посмотри.

Девушка посмотрела в зеркало. У неё на голове была коса. Такая же, как раньше, тяжёлая, тёмная. Но девушка знала: она её не плела. И волосы были чужие. Они пахли рекой.

— Волосы верни, — сказала знахарка. — Не косу. Косу не вернёшь. Верни то, что осталось.

— А что осталось?

— Одна прядь. В каждой косе есть одна прядь, которая не твоя. Найдёшь — сожги. Пепел отдай воде. И три ночи не спи. Если уснёшь — она придёт и заберёт остальное.

— А если не найду?

— Найдёшь, — сказала знахарка. — Она сама тебе покажется. Она уже близко.

Она вернулась на берег ночью. Взяла гребень и бросила в воду. Потом вынула нож и отрезала косу. Коса упала ей в руки, тяжёлая, как мокрая верёвка. Девушка бросила её в реку следом за гребнем.

Дома она перебрала волосы. Долго, прядь за прядью. И нашла — одну, у самого корня, светлую, не похожую на остальные. Она взяла её и хотела сжечь. Но не сожгла. Она подумала: «Это же мои волосы. Пусть останется на память».

Она положила прядь в шкатулку и закрыла крышку.

Так она и не отдала всё.

Вода забурлила. Из неё поднялась рука — белая, длинная, с зелёными ногтями. Она поймала косу и ушла под воду. Над рекой остался только круг на воде. И голос сказал:

— Спасибо, красавица. Теперь у меня есть и гребень, и коса. А ты иди. Я тебя не забуду.

— Ты не всё отдала, — сказал голос ещё тише.

Девушка не услышала. Или сделала вид, что не услышала.

Девушка вернулась домой. Волосы у неё отросли, но уже другие — тонкие, светлые, как водоросли. Люди говорили: «Что это с тобой?» Она отвечала: «Обрезалась». Больше никто не спрашивал.

Она вышла замуж, родила детей, состарилась. Только с тех пор она никогда не подходила к воде. Ни к реке, ни к пруду, ни к колодцу. А если видела где-то гребень — пусть даже свой, на полке, — отворачивалась и уходила.

А вода её не забыла. Каждую ночь, когда девушка — теперь уже старуха — ложилась спать, кто-то садился на край её постели. И расчёсывал её седые волосы. Медленно, бережно. Старуха не просыпалась. Но утром на подушке всегда оставалась мокрая прядь.

Пришли однажды к ней внучки — две, старшая и младшая. Старшая была серьёзная, в отца. Младшая — бойкая, с длинными волосами, которые она всё время заплетала и расплетала.

Они остались у старухи на лето. Старшая помогала по хозяйству. Младшая скучала. Она открывала шкафы, трогала вещи, спрашивала: «А это чьё? А это откуда?»

Однажды она нашла на полке гребень — белый, костяной, с резными зубцами. Он лежал в тряпице, и тряпица была мокрая, хотя в доме было сухо.

Младшая взяла его и поднесла к волосам.

Старуха открыла глаза и сказала:

— Не бери.

Внучка не послушалась. Она провела гребнем по волосам — один раз, сверху вниз.

И волосы у неё сразу стали гладкие, тяжёлые, как вода.

— Бабушка, — сказала она. — Смотри, как хорошо.

Старуха смотрела на неё и молчала. Она уже знала, что будет. Она знала это шестьдесят лет.

— Иди сюда, — сказала она. — Дай я тебе косу заплету.

Младшая села у её ног. Старуха взяла гребень и стала расчёсывать. Медленно, бережно. И в её руках гребень был тёплый, как живой.

— Бабушка, — сказала младшая. — А почему у тебя руки мокрые?

— Это не руки, — сказала старуха. — Это вода.

Она заплела косу. Туго, ровно, красивее, чем умела внучка. Потом отпустила её и сказала:

— Иди. И не расплетай.

Внучка убежала во двор. Старуха осталась сидеть. Она смотрела на свои руки. С них капало.

А в реке, за огородом, вода стояла тихо-тихо. И ждала.

Бабушка замолкает.

Соня сидит, не двигаясь. У неё чешется затылок. Она трогает волосы — короткие, сухие. Свои.

— Она умерла? — спрашивает Соня.

— Кто?

— Старуха.

— Все умирают, — говорит бабушка. — Не в том дело.

— А что с внучкой?

Бабушка встаёт. Подходит к печи. Открывает заслонку, заглядывает внутрь. В печи темно.

— Слушай правило, — говорит она.

Правило

Из воды ничего не поднимай.

Не твоё. Отдай обратно.

— А если уже подняла? — спрашивает Соня.

Бабушка закрывает заслонку. Поворачивается.

— Тогда отдай. И то, что взяла, и то, что вода взяла у тебя. Всё отдай. До последнего.

— А если нечего отдавать?

Бабушка смотрит на неё. В её глазах что-то, чего Соня не может назвать. Не страх. Печаль.

— Тогда отдашь себя, — говорит она. — Спи.

— Бабушка, — говорит Соня. — А лента у колодца?

Бабушка не оборачивается.

— Какая лента?

— Красная. Мокрая.

— Нет там никакой ленты, — говорит бабушка.

Соня хочет сказать, что видела. Но бабушка смотрит на неё, и взгляд у неё такой, что Соня замолкает. Она понимает: бабушка знает. Бабушка просто не хочет, чтобы лента была.

Ночью Соне снится вода.

Она стоит у колодца. Вода в колодце чёрная, гладкая. В ней отражается небо — белое, без луны. Соня наклоняется и видит своё лицо. Оно улыбается.

— Ты кто? — спрашивает Соня.

— Я ты, — говорит лицо.

— Нет.

— Я ты, — повторяет лицо. — Только я помню.

— Что помнишь?

— Всё.

Лицо поднимается из воды. За ним — шея, плечи. Это Соня, но взрослая. У неё длинные волосы, заплетённые в косу. Коса мокрая. Взрослая Соня держится за край сруба и выбирается наружу. Она стоит перед Соней, высокая, в мокром платье, и с её волос течёт вода.

— Отдай, — говорит взрослая Соня.

— Что отдать?

— Ленту.

Соня смотрит на свои руки. В руке у неё красная лента. Мокрая, узкая. Она не помнит, как взяла её.

— Я не брала.

— Взяла, — говорит взрослая Соня. — Теперь отдай.

Соня протягивает ленту. Взрослая Соня берёт её, и её пальцы холодные, как вода. Она обматывает ленту вокруг Сониного запястья. Красная нитка, которую завязала бабушка, рвётся. Лента затягивается.

— Теперь ты помнишь, — говорит взрослая Соня. — Теперь ты моя.

Взрослая Соня наклоняется. Её лицо близко. У неё мокрые ресницы, и с них капает.

— Скажи «да», — говорит она. — Скажи, и я останусь. Я буду вместо тебя. Ты будешь спать. Ты будешь маленькая. Ты будешь играть. А я буду стоять.

Соня хочет сказать «да». Очень хочет. Потому что она устала, а взрослая Соня сильная, и от неё пахнет рекой и тиной, и в этом запахе есть покой.

Она уже открывает рот. И в этот момент откуда-то издалека, из-за спины, из дома, бабушкин голос говорит:

— Соня.

Один раз. Негромко.

Соня оборачивается. За ней — двор, и дом, и на крыльце стоит бабушка. Маленькая, в тёмном платье, и в руке у неё лампа. Огонёк дрожит.

— Иди сюда, — говорит бабушка. — Не оборачивайся.

Но Соня уже обернулась. И когда она смотрит назад, к колодцу, взрослой Сони нет. Только вода.

Соня просыпается.

В комнате светло. Утро. Она лежит в постели, и сердце колотится. На запястье — красная нитка. Целая. Соня трогает её. Потом трогает волосы. Короткие.

Она идёт в сени. В сенях холодно. Блюдце у подпола пустое. У колодца, в траве, красной ленты больше нет. Только примятая трава и мокрое пятно.

Бабушка стоит на крыльце. Она смотрит на восток и кланяется. Тихо говорит:

— Здравствуй, солнце. Здравствуй, день. Здравствуй, тот, кто за межой. Я стою.

Соня стоит в дверях и слушает. Она не спрашивает, кто такой «тот, кто за межой». Она почему-то уверена, что бабушка всё равно не ответит.

За завтраком Соня находит в кармане шорт бумажку.

Она достаёт её и разворачивает. Бумажка мягкая, как тряпка, — видно, её стирали. На ней папиным почерком, мелко, с нажимом:

«Если захочешь домой — скажи. Я приеду. В любой день».

Соня смотрит на записку. Буквы у папы острые, как будто он писал быстро. Внизу — ни подписи, ни числа. Только две строчки.

Она переворачивает бумажку. На обороте ничего. Она нюхает её. Бумажка пахнет стиральным порошком и немного — папиными сигаретами. Значит, он написал её давно. Может, в тот вечер, когда стоял на балконе. Может, раньше. Может, он носил её в кармане всю неделю, и она стиралась, и буквы расплывались, и он всё равно не выбрасывал.

Соня представляет, как папа стоит на балконе, курит и пишет. Как складывает бумажку вчетверо. Как заходит в комнату и кладёт её в карман Сониных шорт, пока она спит. Она не помнит, чтобы он заходил. Но он мог. Он всегда ходил тихо.

Она вспоминает, как папа сунул руку в карман, когда прощался. Как он не смотрел ей в глаза. Как мама сказала: «Здесь не ловит».

Соня складывает записку и прячет её в блокнот. Между страницами, где она рисовала дом. Потом закрывает блокнот и кладёт его под подушку.

— Ешь, — говорит бабушка. — Каша стынет.

Соня ест. Каша вкусная, с молоком и маслом. За окном кричит Петрович. Всё как всегда. Но Соня вдруг понимает, что «как всегда» — это не про неё. Это про дом. Дом живёт, как жил. А она — гостья. И, может быть, не только гостья.

— Бабушка, — говорит она. — А папа в детстве боялся колодца?

Бабушка поднимает глаза. Смотрит на неё. Долго.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Просто.

Бабушка кладёт ложку.

— Не боялся, — говорит она. — Он вообще ничего не боялся. Как отец.

Она говорит это и тут же замолкает, как будто сказала лишнее. Соня хочет спросить про отца, но бабушка уже встаёт и уносит тарелку. Спина у неё прямая. Платок завязан туго.

Соня остаётся за столом. Четвёртая тарелка стоит напротив. Пустая. На ней — ни крошки.

Соня смотрит на неё и думает: «Если папа ничего не боялся, почему он не смотрел мне в глаза?»

Она достаёт блокнот и рисует колодец. Сруб, ворот, цепь. Воду в колодце она закрашивает чёрным. Потом долго смотрит на рисунок. Ей кажется, что в чёрном есть что-то ещё, если смотреть долго. Она не смотрит. Она закрывает блокнот.

Межа

В июне приходит гроза.

Она приходит вечером, без предупреждения. Небо сначала желтеет, потом становится серым, как зола. Птицы замолкают. Куры уходят в сарай сами, без бабушки. Петрович кричит один раз, отрывисто, и замолкает.

Бабушка ходит по дому и закрывает окна. Она закрывает ставни в горнице, потом в боковке. Ставни тяжёлые, деревянные, и бабушка возится с задвижками. Соня помогает — держит створку, пока бабушка задвигает щеколду. В доме становится темно, как ночью.

— Бабушка, а свет?

— Свечи есть.

— А если молния?

— Молния в дом не войдёт, — говорит бабушка. — Дом старый. Он знает.

Соня не понимает, кто знает — дом или молния. Она решает, что дом.

Гроза начинается с ветра. Ветер бьёт в стёкла, и стёкла дрожат. Потом — первый гром. Не громкий, далёкий, как будто кто-то перекатил по небу бочку. Потом — вспышка. Белая, резкая, на всю комнату. И сразу — удар. Такой, что в шкафу звякает посуда.

Соня сидит на печи, на лежанке, поджав ноги. Бабушка сидит рядом, вяжет. Спицы стучат ровно, неспешно. Свет от свечи дрожит.

— Не бойся, — говорит бабушка.

— Я не боюсь.

— А чего тогда дрожишь?

— Это не я. Это лежанка.

Бабушка усмехается.

За окном сверкает. Соня видит на секунду двор: колодец, сарай, мокрая трава. И поле за огородом. Белое, как простыня. И на поле — тёмную фигуру. Высокую, тонкую. Она стоит неподвижно, и её очертания рвутся от дождя.

Соня моргает. Вспышка гаснет. В окне снова темно.

— Бабушка, — говорит она. — Там кто-то стоит.

Бабушка не поднимает головы от вязания.

— Где?

— В поле. За огородом.

Спицы стучат.

— Это не поле, — говорит бабушка. — Это межа. И за ней никого нет.

— Я видела.

— Мало ли что видишь в грозу.

Соня смотрит на бабушку. Та вяжет. Петля за петлёй. Ровно, спокойно. Но Соня замечает, что спицы у неё в руках дрожат. Или это свет дрожит.

— Бабушка.

— Спи, — говорит бабушка. — Гроза до утра.

Она тушит свечу. В темноте гром кажется ближе. Соня лежит на лежанке, укрытая старым тулупом. Пахнет овчиной и пылью. Она смотрит в потолок и слушает. Дождь бьёт в крышу. В сенях что-то поскрипывает. Наверное, ставни. Наверное, ветер.

Она засыпает и не слышит, как бабушка встаёт. Как подходит к окну. Как долго стоит и смотрит в сторону поля. Как шепчет что-то, чего Соня не слышит.

Утром двор мокрый и блестящий. Лужи стоят в траве, как стеклянные тарелки. Куры ходят осторожно, поднимая лапы. Петрович мокрый, злой, сидит на заборе и не кричит.

Бабушка развешивает во дворе мокрое бельё. Соня выходит на крыльцо. Воздух чистый, холодный, пахнет землёй и зеленью. За огородом — поле. Светлое, зелёное, спокойное. Никакой фигуры.

Бабушка стоит у сарая с ведром. У неё мокрые сапоги, хотя двор уже подсох. Соня смотрит на сапоги, потом на бабушку. Бабушка перехватывает взгляд.

— Ходила смотреть, не побило ли огород, — говорит она.

— А что, могло побить?

— Градом.

Града не было. Соня знает это. Но она кивает.

Соня смотрит долго. Потом идёт в огород.

Она проходит между грядками. Капуста мокрая, тяжёлая, листья в каплях. Огурцы спрятались под листьями. Малина после дождя красная, яркая. Соня идёт к забору. Забор старый, из жердей, и в одном месте перекошен. За ним — трава. Высокая, немятая. Полоса шириной в два шага. Дальше — поле.

Она останавливается у забора. Полоса травы — межа — тянется вдоль огорода, насколько хватает глаз. Трава на ней не скошена. Она стоит стеной, и в ней цветы: васильки, ромашки, что-то жёлтое. Ветра нет. Цветы не качаются.

За межой поле. Оно большое. Оно уходит к лесу, и лес стоит тёмный, ровный, как стена. Это Горельник. Бабушка говорила, что он горел, когда она была молодой. С тех пор не вырос. Только бурьян.