Измена. Теперь ты работаешь на меня

Павел сжимает портфель так, что белеют костяшки. Я вижу, как он ищет аргумент, и находит единственный, который у него остался.

— Если вы подпишете это, половина из вас завтра не получит премию.

Тишина стоит ровно три секунды. Потом Лера тихо говорит:

— Мы уже не получили. Мне вчера пришло письмо, что оклад задерживают до подписания нового NDA.

Павел не отвечает. Он смотрит на меня так, будто впервые видит. Я подписываю последний экземпляр акта и кладу ручку рядом с его рукой.

— Теперь твоя очередь, — говорю я.

Он не подписывает. Он уходит, и дверь закрывается за ним так тихо, что слышно, как капает кран в общей кухне.

Ника фотографирует подписанный акт, Лера сохраняет таймлайн правок, Саша записывает хеши файлов в блокнот от руки. Я стою у окна и чувствую, как уходят из плеч четыре месяца ожидания. В саквояже у меня теперь не только диск с уликами, но и документ, который не даст студии забыть, чей это мир.

Телефон в кармане коротко вибрирует. Сообщение от Маши Стрелковой: «Дмитрий Орлов вылетает из Москвы. Будет в студии послезавтра в десять. Просит исходники заранее».

Я убираю телефон и иду к выходу, потому что мне нужно успеть на вокзал и забрать из камеры хранения копию брачного договора, которую я предусмотрительно сдала туда еще вчера.

Камеры хранения на вокзале пахнут железом и холодным пластиком, и я благодарна именно за этот запах: ничто здесь не напоминает ни студию, ни квартиру, ни запах его одеколона на нашей подушке. Я опускаю жетон в прорезь, тяну за ручку, и ячейка открывается с мягким щелчком. Внутри лежит мой пакет: толстый конверт с брачным договором, который я предусмотрительно отксерокопировала еще в марте, когда юрист заговорил со мной про раздел долей. Тогда я сказала себе, что это на всякий случай. Случай настал быстрее, чем я думала.

Я стою у вокзала и перелистываю договор прямо на ступеньках, потому что ноги не идут обратно в метро. В пункте о разделе бизнеса каждое слово написано так, как будто его диктовал человек, который верит, что брак — это партнерство. Сейчас я читаю эти строки как чужую инструкцию к собственной жизни. Мне нужны три вещи: подтверждение, что моя доля не может быть отчуждена без моей подписи, формулировка о совместных публичных проектах и пункт о компенсации в случае, если один из супругов использует результаты совместного труда без согласия второго. Третий пункт выделен желтым маркером, и я не помню, кто его подчеркнул — я или юрист. Это уже не важно. Важно, что формулировка есть, и она работает на меня.

Телефон снова вибрирует. На этот раз — голосовое сообщение от Дмитрия Орлова, короткое, по-деловому сухое. Он прилетает послезавтра, в десять утра, и просит привезти исходники в формате, который можно показать инвесторам. Я не верю его вежливости, но верю его цифрам: он считает деньги, а не чувства. Если я покажу ему таймлайн правок, логи доступа и акт о реальном авторстве, у него появится выбор между мной и Павлом, и этот выбор будет сделан не в пользу того, кто приведет Алину Вязову на обложку.

Я застегиваю пальто, убираю конверт в саквояж и иду к выходу. На перроне пахнет мокрой шпалой и чужим кофе, у третьего пути стоит электричка, в которой никто не спросит у меня ни роли, ни подписи. Я захожу в вагон, сажусь у окна и достаю из бокового кармана блокнот, куда с вечера записывала каждый логин и каждый IP, который открывал мои папки за двое суток до презентации. Строчки ровные, цифры одинаковые, и от этого становится спокойнее: я вижу, что у меня есть не только обида, но и факты.

Дома пусто, потому что я вчера сама попросила Машу забрать мои вещи из квартиры, где остался Павел. На кухонном столе лежит записка от соседки: «Катя, я поливала цветы». Я ставлю чайник, открываю брачный договор на середине и читаю пункт о компенсации вслух, чтобы услышать собственную интонацию. Слова звучат ровно, как будто их говорит юрист, а не я. Я делаю пометку на полях: «Уточнить у Лены срок исковой давности по авторским правам на визуальный мир».

Телефон на столе звонит. Номер знакомый, но я не снимаю трубку сразу. Я жду четыре гудка, потому что хочу, чтобы он услышал тишину. На пятом гудке я беру.

— Я знаю, что ты злишься, — говорит Павел, и я узнаю его голос, усталый и одновременно мягкий, каким он говорил со мной в первые годы студии.

— Я не злюсь, — отвечаю я. — Я возвращаю авторство. Это разные слова.

— Катя, послушай. Я сегодня вел себя плохо в мастерской. При свидетелях — хуже, чем один на один. Я понимаю, как это выглядело.

Я смотрю в окно, где идет мокрый снег, и не отвечаю. Пусть сам выдержит паузу.

— Я прошу месяц тишины, — говорит он. — Только месяц. Никаких собраний, никаких Орловых. Я сам разберусь с Алиной. Я сам подпишу акт. Я просто прошу, чтобы ты не выносила это на инвесторов.

— Павел, — говорю я, — ты сегодня у мастерской пригрозил людям премией. Ты принес мне соглашение о неразглашении в семь утра. Ты вычистил мои папки в облаке. Теперь ты просишь месяц тишины. Нет.

— Я облажался, — говорит он, и я слышу, как он впервые произносит это вслух, без оговорок, без «но». — Я облажался и перед тобой, и перед командой.

— Слово «облажался» не отменяет того, что Алина Вязова завтра появится на обложке «Игромании», — отвечаю я. — Пока она там, никакого месяца тишины.

Я кладу трубку, не дожидаясь ответа. Чайник к этому моменту уже остыл, и я забываю его выключить. Я открываю брачный договор на странице с пунктом о совместных публичных проектах и подчеркиваю формулировку о том, что ни один из супругов не вправе использовать результаты совместной интеллектуальной деятельности без письменного согласия второго. Подчеркиваю дважды. Потом звоню Лене Дятловой и оставляю сообщение: «Лена, мне нужен протокол внеочередного собрания инвесторов. Послезавтра к десяти. Я буду готова».

Я засыпаю в три ночи, и сон у меня рваный, как дешевая бумага. В половине седьмого меня будит телефон: Маша Стрелкова прислала голосовое, и в нем слышно, как где-то на фоне стучит кофемашина. «Кать, у нас в столовой с самого утра сидит фельдшер из соседнего офиса. Подвернул ногу на лестнице, ждет такси до травмпункта. Я подумала — тебе пригодится, ты у нас теперь единственный человек с аптечкой и без доступа к облаку». Я улыбаюсь в подушку, потому что ирония в этом почти честная.

К восьми я уже стою у разделочного стола в общей кухне студии. На столе расстелена белая скатерть из хозяйственного шкафа, рядом — мой саквояж с аптечкой, которую я собрала еще на третьем курсе, когда ездила на этюды. Тимур Барг приносит из своего кабинета гримерное зеркало и маленький стул, ставит их у окна, как будто мы готовимся не к перевязке, а к портретной съемке. Сергей Климов приносит грелку с кипятком и ставит под стул, потому что у меня от мокрых носков мерзнут пальцы.

Я открываю аптечку, раскладываю бинты, антисептик, пластырь и маленькие ножницы с черными ручками. Мне нравится, что руки заняты простым делом: я снова чувствую, что я не просто голос в переговорной, а человек, у которого есть ремесло. Мне нужно обработать ссадину на голени у фельдшера, проверить, нет ли трещины в лодыжке, и наложить повязку так, чтобы он мог дойти до такси.

У двери мастерской появляется Алина Вязова. Я узнаю ее по голосу — она громко здоровается с охранником, как будто студия уже ее. На ней пальто с чужого плеча, волосы собраны в небрежный хвост, в руках стаканчик кофе из автомата. Она проходит мимо стола, смотрит на мою аптечку и улыбается так, как улыбаются человеку, который должен благодарить за то, что его впустили обратно.

— Катя, можно я попользуюсь твоим пластырем? У меня каблук натер. — Она ставит кофе на край скатерти, и я вижу, как на белой ткани остается коричневое кольцо.

— Поставь стакан на поднос, — говорю я. — Там, у окна.

— А что, у тебя тут операционная? — Она смеется и не двигается.

— У меня тут перевязка. Стакан поставь на поднос.

Она отодвигает кофе, но не туда, куда я сказала, а на стол Тимура, где лежат его документы. Я не поправляю второй раз: мне важнее закончить повязку, чем выигрывать каждую мелочь. Фельдшер сидит тихо, смотрит на мои руки, и от этого взгляда у меня в груди становится теплее, чем от чая.

Дверь открывается, и в кухню входит Павел. Я чувствую его раньше, чем вижу: у него тот одеколон, который я покупала ему три года подряд на двадцать третье февраля, и запах держится на нем, как парфюмерная подпись. На нем серый свитер, джинсы, на лице — усталость, которую он не пытается спрятать. Он останавливается у дверного косяка и смотрит на мои руки, потом на бинт, потом на лицо фельдшера.

— Мне нужны ключи от серверной, — говорит он не мне, а Тимуру. — Подпись генерального.

— Генеральный сейчас я, — отвечаю я, не поднимая головы. — Ключи у Лены Дятловой, по заявке.

Он делает шаг ближе. Я заканчиваю узел на бинте, обрезаю концы ножницами и только тогда поворачиваюсь к нему. Между нами стол, на столе — мои руки в перчатках и его ладони, которые он не знает, куда деть.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе, — отвечает он. — Ты давно тут?

— С восьми. — Я стягиваю перчатки. — У нас общий обед через два часа. Ты придешь?

— Я пришел поговорить.

— Говори. — Я сажусь на стул напротив фельдшера и жду.

Павел молчит несколько секунд, и я вижу, как у него дергается мышца на скуле. Он подбирает слова так, как будто впервые в жизни составляет предложение без продюсерского шаблона.

— Я хочу, чтобы ты знала: я не спал ночь. Я перечитал наш брачный договор. Там есть пункт о компенсации, если один из супругов использует результаты совместного труда без согласия второго. Я готов подписать допсоглашение: пятьдесят процентов доли в проекте — тебе, двадцать — мне, остальное — инвесторам. Публично.

Фельдшер переводит взгляд с меня на него и медленно отодвигается вместе со стулом. Я выдерживаю паузу, потому что мне важно, чтобы команда услышала его слова без моего комментария.

— Пятьдесят процентов — это цифра, — говорю я. — Акт о реальном авторстве — это документ. Я хочу оба.

— Я подпишу, — говорит он. — Сегодня.

— При свидетелях, — добавляю я. — В двенадцать, на общем обеде.

Он кивает, и я вижу, как у него опускаются плечи. Не от облегчения — от того, что он впервые за долгое время принял решение, которое ему не нравится. Я встаю, собираю аптечку, и он делает шаг назад, чтобы дать мне пройти. Наши плечи почти соприкасаются, и я чувствую тепло его свитера. Я останавливаюсь, потому что во мне поднимается волна, которую я не хочу пускать наружу.

— Павел, — говорю я тихо. — Ты сегодня сказал «я облажался». Я это услышала. Но я не могу простить то, что ты сделал, по телефону. Мне нужно видеть, как ты подписываешь. И мне нужно время.

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах что-то, что я раньше принимала за любовь. Сейчас это похоже на страх потерять не меня, а себя.

— Я подпишу, — повторяет он.

— В двенадцать, — напоминаю я.

Я выхожу из кухни, саквояж бьет меня по бедру, и я считаю шаги до переговорной. Один, два, три. Мне нужно успеть позвонить Лене Дятловой, пока он не передумал.

Я толкаю дверь переговорной бедром, потому что руки заняты саквояжем и телефоном одновременно. Внутри пахнет остывшим кофе и влажной тканью от мокрого пальто на спинке стула. Лена Дятлова уже там, у длинного стола, и перед ней лежит раскрытый корпоративный устав, закладки на полях — розовые, желтые, зеленые, как маленькие флажки на чужой карте.

— Двенадцать ноль-ноль, — говорю я, ставя саквояж на стул. — Общий обед. Он обещал подписать акт о реальном авторстве и допсоглашение по долям при всех.

Лена снимает очки, кладет их на устав и смотрит на меня тем взглядом, которым она всегда смотрит, когда я приношу ей новость быстрее, чем она успевает ее оформить.

— Екатерина, ты понимаешь, что без подписи генерального это пока только слова?

— Я генеральный, — отвечаю я. — С восьми утра. Протокол собрания сотрудников мы оформим позже, сейчас важно зафиксировать его обещание письменно, пока он не перезвонил адвокату.

Она молча открывает ноутбук, и я вижу, как ее пальцы привычно набирают шапку документа. Мне нравится, что рядом с ней я снова чувствую опору не на эмоциях, а на бумаге. Пока Лена печатает, я открываю саквояж, достаю флешку и кладу перед ней.

— Здесь исходники, слои, таймлайн правок и платежные поручения. Засвидетельствуй прием, поставь дату и время. Если он откажется подписывать, у нас будет независимое заверение.

— У тебя есть независимый свидетель?

— Ника Сафина ждет в мастерской, — говорю я. — Она готова быть второй подписью, ей терять нечего, у нее ипотека.

Лена кивает, и я вижу, как у нее чуть дрогнул уголок губ. Не улыбка, но почти. Она вставляет флешку в свой ноутбук, и на экране появляется знакомая структура папок: «Северное сияние», «Город в горах», «Река», «Северная башня». Я смотрю на эти имена и понимаю, что они для меня значат больше, чем любое обещание мужа.

Звонит мой телефон, и на экране высвечивается «Павел».

— Не бери, — говорит Лена, не поднимая глаз от экрана.

— Возьму, — отвечаю я. — Если не возьму, он решит, что я прячусь.

Я нажимаю на ответ. На той стороне тихо, и я слышу, как у него в трубке кто-то шелестит бумагой.

— Катя, — говорит он, и голос у него другой, не менеджерский, без этих его мягких продюсерских обертонов. — Мне нужно десять минут. Я не успеваю оформить допсоглашение к двенадцати. Можем перенести на вторую половину дня?

— Нет, — говорю я. — В двенадцать. Приходи с тем, что есть.

Тишина, я считаю до пяти.

— Хорошо, — говорит он наконец. — В двенадцать.

Я кладу трубку и сажусь напротив Лены. Она уже распечатала шаблон акта, и я читаю строчку за строчкой: «Концепция мира, ключевые образы и арт-дирекция проекта Северное сияние выполнены арт-директором Е. А. Мироновой». Под этой фразой пустая строка для подписи, и я представляю, как он водит ручкой по бумаге медленно, как подписывают приговор.

— Лена, — говорю я, — если он принесет допсоглашение, в котором доля меньше пятидесяти процентов, я подпишу только акт об авторстве. Доля — это предмет переговоров, а авторство — это факт.

Она снимает очки и смотрит на меня секунду дольше, чем нужно.

— Екатерина, ты уверена, что хочешь разменивать авторство на процент? Если допсоглашение устроит тебя по деньгам, акт можно подписать позже.

— Нет, — отвечаю я. — Сначала авторство. Деньги подождут, а правда — нет.

Я встаю, и в этот момент в коридоре слышны шаги и приглушенный смех. Кто-то из художников. Они идут к общей кухне, и я понимаю, что через сорок минут все соберутся в одном месте.

Я захожу в мастерскую, и первое, что вижу, это спину Ники Сафиной, согнутую над макетом «Города в горах». Она режет малярным ножом тонкую полоску пенокартона и даже не оборачивается на звук двери.

— Ника, — говорю я. — Нужен макет на общий обед. Двенадцать ноль-ноль.

— Слышала, — отвечает она, не отрываясь от ножа. — Лена прислала сообщение. Успеем?

— Должны. Он обещал подписать акт о реальном авторстве.

Ника наконец поднимает голову, и я вижу, что у нее красные глаза, как у меня сегодня утром. Она смотрит на меня так, будто хочет что-то спросить, но не решается. Потом кладет нож на стол и вытирает руки о фартук.

— Екатерина, — говорит она тихо. — У нас на обед придет вся студия. Если он не подпишет, это будет публичный провал. Ты к этому готова?

Я ставлю саквояж на стол рядом с макетом и открываю его. Достаю флешку, кладу рядом с пенокартоном, и эта простая последовательность действий помогает мне думать.

— Если он не подпишет, — говорю я, — у нас будет документ с его обещанием и независимый свидетель в лице Лены. Публичный провал будет его, а не мой.

Ника усмехается, и я вижу, как у нее чуть расслабляются плечи. Она подхватывает макет обеими руками, и я замечаю, что на его обратной стороне маркером написано «Автор — Е. Миронова. Оригинал». Это ее почерк, крупный и немного наклонный.

— Когда это появилось? — спрашиваю я.

— Вчера ночью, — отвечает она. — После того как ты ушла. Я подумала, что если завтра придут с проверкой, пусть видят.

Я молча киваю, потому что если скажу сейчас хоть слово, у меня дрогнет голос. Ника отодвигает стул и на секунду касается моего плеча. Не обнимает, просто кладет сухую ладонь мне на ключицу и убирает. Я знаю, что это значит: мы не обсуждаем это вслух, мы просто делаем.

В этот момент дверь мастерской открывается, и на пороге появляется Маша Стрелкова с двумя бумажными стаканами и планшетом под мышкой. У нее всегда такой вид, будто она бежит на три минуты позже, чем нужно.

— Екатерина, — говорит она, задыхаясь, — там Сергей Климов пришел и спрашивает, будет ли обед. И Тимур Барг уже в переговорке, говорит, что ему нужно с тобой поговорить до двенадцати.

— Тимур пусть подождет, — говорю я. — Передай Сергею, что обед будет, и попроси его зайти ко мне сюда на пять минут.

Маша исчезает так же быстро, как появилась. Я поворачиваюсь к макету и провожу пальцем по линии горизонта, которую сама рисовала прошлой осенью. Тогда мы с Павлом сидели в этой же мастерской, и он впервые сказал, что верит в мой мир. Сейчас этот же мир лежит передо мной на столе, и мне нужно защитить его не словом, а подписью.

Через три минуты приходит Сергей Климов, сухой и сосредоточенный, как всегда. Он кивает мне, кивает Нике и смотрит на макет без эмоций.

— Сергей, — говорю я. — Мне нужно, чтобы ты сегодня после обеда выгрузил логи доступа к рабочему облаку за последнюю неделю. Полный список, с IP-адресами, по официальному запросу генерального директора.

Он молчит секунду, потом достает телефон и делает пометку.

— Сделаю. Но ты понимаешь, что если там есть что-то, что тебе не понравится, я не смогу это скрыть.

— Именно поэтому прошу тебя, — отвечаю я.

Он снова кивает и уходит, а я смотрю на часы. Без четверти двенадцать. Через пятнадцать минут в общей кухне будет вся студия, и мне нужно идти туда первой, чтобы занять место во главе стола. Я беру макет, Ника берет флешку, и мы выходим в коридор.

В кухне уже накрыт длинный стол, и кто-то поставил в центр три кастрюли с едой и салатницы. Я ставлю макет на край стола, и он сразу становится центром композиции. Ника кладет рядом флешку в прозрачном пакетике. Я сажусь во главе и чувствую, как стул подо мной чуть скрипит. Это хороший звук, он означает, что я заняла место.

— Лена, — говорю я, — оформи два экземпляра. Один мне, один ему. И пусть Ника принесет из мастерской макет «Города в горах». Я хочу, чтобы при подписании стоял не только документ, но и то, что мы создавали вместе.

Лена кивает, и я выхожу из переговорной. В коридоре пахнет бумагой, кофе и чужими духами, и я машинально поправляю волосы, потому что к двери кухни подходит Алина в своем пальто не по размеру и смотрит на меня так, будто я должна отчитаться за каждый свой шаг.

Я иду мимо нее, не замедляя шаг. Мне нужно успеть в мастерскую и сказать Нике, чтобы она принесла макет. Я не обязана объяснять Алине, кто сегодня будет главным за этим столом.

Глава 5. Бывший в подчинении

Замок в двери мастерской не поддался с первого раза. Я перехватила саквояж в левую руку, прижала плечом створку, и металл внутри хрустнул. Ригель сдвинулся, но не до конца. Дверь открылась внутрь с тем коротким выдохом, который издает помещение, когда его долго не открывали.

В мастерской пахло пылью, карандашной стружкой и засохшим кофе. Свет лежал на столах косо, через щель в жалюзи. На монтажном столе лежал макет «Город в горах», который я подписала маркером два года назад: «Автор — Е. Миронова. Оригинал». Подпись почти стерлась, но если наклониться, читалась. Я провела по ней пальцем и не стала поправлять. Пусть будет видна.

Из саквояжа я выложила на длинный стол у окна внешний диск, блокнот с логами, распечатку письма и брачный договор. Разложила так, чтобы любой вошедший сразу видел, что я не прячусь. Я не собиралась ничего прятать. Я собиралась спрятать одну вещь — короткую записку, которую Маша Стрелкова утром сунула мне в руку у лифта.

Записка была написана на салфетке из автомата. Почерком Тимура Барга. «Катя, если ты сегодня подпишешь акт, мы с финдиром поддержим Орлова. Подумай о студии.» Я развернула салфетку, прочитала еще раз. Мягкий, комплиментарный человек, который никогда не говорит «нет» прямо, вчера вечером голосовал против моей кандидатуры на совете. Теперь он же предлагает мне сделку через салфетку. Я сложила записку вчетверо, потом еще раз и спрятала под подкладку саквояжа, под молнией, где лежала запасная зарядка.

С улицы донесся звук подъехавшей машины. Я подошла к окну. У входа стоял служебный седан Дмитрия Орлова. Он вышел, придержал дверь, постоял секунду, поправляя воротник. Я знала этот жест со студенческих времен — так он делал, когда собирался с мыслями перед важным разговором. Мне не нужен был важный разговор прямо сейчас. Мне нужны были его сорок процентов голосов на собрании, а не его сочувствие.

В коридоре заговорили. Ника Сафина спорила с кем-то по телефону, голос Сергея Климова отвечал ей сухо. Я прикрыла дверь мастерской и заперла ее на ключ изнутри. Замок снова хрустнул, но на этот раз я повернула его до упора. Ключ остался у меня.

Телефон в кармане коротко завибрировал. Сообщение от Лены Дятловой: «Пункт устава подтвержден. Жду заявку на активацию доли до конца дня. Без заявки я ничего не подпишу». Я открыла блокнот, нашла нужную страницу. Там уже было написано: «Заявка. Дата. Подпись». Я дописала время — 10:47 — и поставила точку. Теперь нужно было только отнести лист Лене и дождаться, пока она поставит входящий номер.

Стук в дверь. Не громкий, но уверенный. Я узнала бы этот стук из десяти.

— Катя, открой. Это Павел.

Я посмотрела на разложенные документы. На саквояж у ног, в котором под подкладкой лежала салфетка с чужим почерком. Открывать не хотелось. Но если я не открою, он будет стоять здесь, пока не приедет охрана, а охрана теперь слушает его, не меня.

Я подошла к двери и повернула ключ. Не сразу — сначала подержала его в замке, чтобы он услышал щелчок.

Дверь открылась. Павел стоял в коридоре без пиджака, в одной рубашке, с папкой. Глаза красные — не от слез, от недосыпа. Запах его парфюма смешался с запахом кофе из коридорного автомата. Я не отступила, и он остался стоять в дверном проеме. Он знал, что я не приглашала.

— Я принес проект допсоглашения по долям, — сказал он. — И акт о реальном авторстве. Подписанный мной. Я подписал его ночью.

Я посмотрела на папку. Потом на его руки. Потом на его лицо.

— Положи на стол у двери.

Он не двинулся. Только переступил с ноги на ногу и опустил взгляд на мои руки. На правой у меня была мозоль от стилуса, на левой — след от молнии саквояжа.

— Катя, мне нужно, чтобы ты посмотрела сейчас. Пока я здесь. Чтобы я знал, что ты видела.

Я протянула руку. Он вложил в нее папку. Пальцы у него были холодные. Я прижала папку к груди.

— Я прочитаю, когда останусь одна.

Он кивнул, отступил на шаг. Потом остановился.

— Там внизу Орлов. Он хочет видеть тебя до собрания. Я сказал, что ты занята.

Я посмотрела ему в глаза.

— Ты сказал ему, что я занята, или ты сказал ему, что меня не будет в офисе?

Павел не ответил. Я закрыла дверь и повернула ключ. На этот раз ригель встал ровно, без хруста.

За дверью было тихо. Я выждала минуту и только тогда подошла к столу. Папка легла рядом с распечаткой письма. Я открыла ее и положила акт рядом с брачным договором, чтобы видеть подписи одновременно.

В акте о реальном авторстве его подпись стояла под моей фамилией. Не «совместная работа», не «при участии». Просто — автор мира: Е. Миронова. Рядом отдельной строкой — автор продюсерской части: П. Миронов. Дата вчерашняя, время 02:14. Значит, не спал всю ночь.

Допсоглашение по долям было написано мелким юридическим шрифтом. Суть простая: пятьдесят процентов мне, двадцать ему, тридцать уходит в опционный фонд сотрудников. Я перечитала дважды. Формулировка удобная — мне сразу большинство, но без единого упоминания о том, кто и как голосовал вчера на совете. Чистый документ, будто ничего не было.

Я сфотографировала обе страницы на телефон, скинула файлы в облако, удалила фотографии из галереи. Привычка, которая появилась за эту неделю. Потом положила акт обратно в папку, а допсоглашение оставила на столе. Сверху придавила блокнотом с логами, чтобы оно не соскользнуло. Допсоглашение я подпишу только после того, как он подпишет акт публично при всех.

Телефон завибрировал снова. На этот раз — Дмитрий Орлов.

— Катя, я внизу. У меня сорок минут до встречи в «Терра Капитал». Могу подняться.

— Поднимайся. Ко мне в мастерскую.

— У тебя мастерская на четвертом этаже?