Измена. Теперь ты работаешь на меня

— Это формальность, — сказал он тихо. — Мы можем решить без бумаг.

— Мы уже решали без бумаг, — ответила я. — Получился релиз, на котором мое авторство принадлежит твоей стримерше.

Он поморщился. Складка у рта стала глубже, и я поняла, что он впервые за двое суток услышал об этом так прямо. До сих пор он прятал разговор за фразами про команду, про рынок, про ипотеку Ники. Я пряталась тоже. Теперь прятаться было некуда.

— Кать, — сказал он. — Дай мне месяц тишины. Я привезу тебе подписанный акт об авторстве. Сам.

— Месяц тишины закончился вместе с моим доступом к облаку, — ответила я.

Из коридора вернулась Алина. Она переобулась в тапки, которые явно были моими, и этот жест был мелким, но честным: она не собиралась притворяться гостьей. Она прошла к холодильнику, открыла дверцу и достала бутылку воды. Потом посмотрела на меня и спросила:

— Тебе налить?

— Нет, — сказала я. — Спасибо.

Я никогда раньше не благодарила людей, которым отказывала. Это была новая привычка, неудобная, как новая обувь. Алина кивнула и отпила из бутылки. Горло у нее двигалось ровно, без нервов, и я впервые увидела в ней не соперницу, а человека, который просто делает свою работу. Это было обиднее, чем ненависть.

— Я уезжаю, — сказала я нотариусу.

Он встал, застегнул портфель и протянул мне визитку.

— Если генеральный откажется подписать извещение, зафиксируйте отказ письменно с указанием даты и времени. Я подготовлю шаблон.

— Спасибо.

Он ушел. Я осталась одна с Павлом и Алиной, и кухня пахла лавандой, холодным кофе и чужими духами. Я положила папку с уставом в свой саквояж, поверх диска с исходниками. Диск тихо звякнул о металлическую пряжку, и этот звук показался мне правильным. Мои улики лежали в моей сумке, и сумка была на моем плече, и это было первое за двое суток утро, когда я чувствовала плечо, а не пустоту.

— Катя, — сказал Павел, и я впервые за этот день услышала, что он не выговаривает мое имя по слогам, а произносит его целиком, как когда-то на нашей первой презентации, когда мы показывали эскиз городских ворот и я держала планшет, а он держал меня за локоть. — Я облажался.

Я посмотрела на него. Он впервые сказал это вслух.

— Я знаю, — ответила я.

— Дай мне месяц.

— Я дам тебе подпись под извещением, — сказала я. — А месяц я дам себе.

Я вышла из кухни, и дверь за мной закрылась тихо. В коридоре пахло лавандой и его одеколоном, и я запретила себе оборачиваться. Я вызвала лифт, потом передумала и пошла пешком по лестнице. Ступеньки гулко отдавались в подъезде, и с каждым пролетом устав в саквояже становился тяжелее.

На парковке меня ждала Маша. Она сидела в моей машине, в чужой куртке, и держала в руках мой старый ноутбук с резервной копией. Увидев меня, она выдохнула и натянула капюшон.

— Я боялась, что вы не выйдете, — сказала она.

— Я вышла, — ответила я. — Едем в студию. У нас планерка через сорок минут.

Маша кивнула и убрала ноутбук в рюкзак. Я села за руль, и пальцы пахли бумагой и чужим кофе, и это были единственные мои запахи сегодня. Завтра я буду пахнуть своей кухней.

Я считала в голове не время до планерки, а пункты устава. Четыре дробь семь — активация доли. Пять дробь два — внеочередное собрание участников. Пять дробь четыре — протокол, подписи и печать нотариуса. Я всегда запоминала документы цифрами, потому что цифры не спорят, не плачут и не просят месяц тишины.

Машина пахла бензином и мокрым капюшоном Маши, и я включила печку на полную, чтобы выгнать из салона чужой запах. По дороге я молчала. Маша тоже молчала, и это было правильно: не всякую тишину нужно заполнять словами.

— Катя, — сказала Маша, не поворачиваясь, — а если он придет на планерку?

— Он не придет, — ответила я. — У него встреча с Тимуром Баргом в одиннадцать. Тимур любит решать дела до обеда, потому что после обеда у него тренировка.

Маша посмотрела на меня так, будто я только что призналась, что четыре года подряд читала его личную почту. Я не читала. Я просто жила рядом с человеком, который никогда не закрывал на ноутбуке рабочий календарь, и за четыре года я выучила его расписание лучше, чем он сам. Теперь это знание жгло пальцы.

Я остановилась у бизнес-центра за пять минут до планерки. На проходной меня пропустили по паспорту, потому что электронный пропуск не срабатывал уже сутки, и охранник делал вид, что так и надо. Маша шла на полшага позади и несла рюкзак с ноутбуком, прижимая его к груди.

В мастерской уже сидели Ника Сафина, Сергей Климов и Лена Дятлова. Еще два художника стояли у окна с кружками и делали вид, что пьют кофе. Я положила саквояж на стол и расстегнула его. Замок был тугой, и пальцы плохо слушались, и я поняла, что просто устала.

— Утро, — сказала я. — Спасибо, что пришли.

Ника кивнула. Сергей посмотрел на часы. Лена открыла блокнот и приготовила ручку. Я достала из саквояжа папку, диск, распечатку письма и положила все на стол в один ряд.

— Это акт о реальном авторстве, — сказала я, указывая на распечатку. — Я его подписала утром у нотариуса. Это диск с исходниками, слоями и таймлайном правок. Это письмо, по которому Алина Вязова получила права на закрытые папки проекта. Лена, что у нас по процедуре?

Лена перелистала блокнот и зачитала ровно, как читают договор:

— Заявление об активации доли подается генеральному директору. В случае отказа или молчания в течение сорока восьми часов мы фиксируем отказ и передаем вопрос на внеочередное собрание участников. Для созыва нужно собрать не менее тридцати процентов долей участников.

— У нас сколько? — спросила Ника.

— У нас сотрудники — одиннадцать процентов, — ответила Лена. — Плюс моя доля юридической практики, если я ее активирую как консультант студии. Плюс подписи, которые мы можем собрать за сегодня.

— Не хватит, — сказал Сергей.

— Не хватит без Орлова, — ответила я. — Но Орлов смотрел мои исходники вчера вечером.

В мастерской стало тихо. Даже кофе у окна перестал быть главным занятием.

Я достала из саквояжа телефон и открыла фотографию письма, которую сделала ночью. Снимок был резкий, с лампой и кружкой в кадре.

— Здесь подпись генерального, — сказала я. — Здесь бланк студии. Здесь имя Алины как автора концепции. Этого достаточно, чтобы инвестор задал вопрос, на который генеральному придется отвечать публично.

Сергей впервые за утро посмотрел мне в глаза, а не на часы.

— Катя, — сказал он, — ты понимаешь, что после этого студия встанет? У нас релиз через три месяца.

— Студия уже стоит, — ответила я. — Просто никто не сказал это вслух.

— Я не прошу вас идти против Павла, — сказала я. — Я прошу вас подписать акт о реальном авторстве. Если вы не готовы — не подписывайте. Но не просите меня замолчать, потому что молчание уже стоило мне работы, имени и двух суток без сна.

Ника подошла к столу первой. Она взяла ручку, которую Лена ей протянула, и расписалась быстро, одним движением, без разговоров. Я увидела, как дрогнул ее локоть, когда она ставила подпись, и поняла, что она боится. Боится не меня — а того, что будет после.

Сергей посмотрел на часы в последний раз и тоже подошел. Его подпись была мелкой и ровной, как шрифт в его логах. За ним подошли Лена и оба художника. Один из них извинился и вышел в коридор позвонить, и я не стала его удерживать.

Когда акт вернулся ко мне, на нем стояло пять подписей. Этого было мало для собрания. Этого было достаточно для утра, с которого начинается другая студия.

Я сложила бумаги в саквояж, застегнула замок и посмотрела на Машу.

— Звони Дмитрию Орлову, — сказала я. — Скажи, что у меня есть пять подписей и письмо с подписью генерального. Если он хочет посмотреть исходники до собрания, я приеду к нему сама. Сегодня до пяти.

Маша кивнула и вышла в коридор. Я осталась в мастерской одна, села на свой стул, от которого уже отвыкла спина, и открыла ноутбук. На экране светился рабочий стол, и я впервые за двое суток увидела свои файлы. Они были на месте. Они ждали меня.

В дверь постучали. Я подняла голову. На пороге стоял охранник с моей курткой, которую я забыла утром на стуле, когда меня не пускали на проходной.

— Это ваше? — спросил он.

— Мое, — ответила я и взяла куртку. Она пахла мной. Это было первое за двое суток утро, когда что-то пахло мной.

Куртка лежала у меня на коленях, и я провела по рукаву, проверяя, остался ли мой запах. Остался. Это был запах моих духов, моего стирального порошка и немного офисного кафеля.

За окном мастерской светило солнце, холодное и белое. На подоконнике стояла кружка Ники, та самая, с трещиной. Я взяла ее, вымыла в раковине и поставила сушиться. Это был жест, который ничего не решал, но он вернул мне ощущение, что у меня есть руки и они заняты делом.

Потом я вышла из мастерской и пошла к Лене в кабинет 412. Мне нужно было увидеть устав своими глазами, прежде чем подписывать заявку на собрание. В коридоре пахло кофе и чужими духами, и я шла быстро, не оглядываясь, потому что знала: если обернусь, я увижу его дверь и снова потеряю минуту, которую уже не вернуть.

Кабинет 412 пах бумагой и остывшим кофе. Лена сидела за столом, перед ней лежал раскрытый устав, на полях она уже выписала номера статей тонким синим карандашом. Я положила саквояж на стул, сняла куртку и повесила на спинку.

— Покажи, — попросила я.

Она развернула устав к свету. Я водила пальцем по строчкам, пока не дошла до знакомого абзаца. Пункт 4.7. «При смене генерального директора по решению внеочередного собрания участников доля сотрудников активируется в полном объеме». Ниже, мелким шрифтом, шло уточнение: «Решение собрания вступает в силу немедленно после подписания протокола». Я перечитала дважды, чтобы убедиться, что не придумываю себе надежду.

— Здесь есть лазейка, — сказала я. — Если Павел оспорит собрание в суде, доля не активируется до решения.

— Лазейка есть, — кивнула Лена. — Но у нас три голоса из пяти участников: ты, я как представитель миноритарного инвестора и «Терра Капитал» Дмитрия Орлова. Если Орлов поддержит, собрание состоится в любом случае.

— Лена, — сказала я, — ты понимаешь, что если мы проиграем, тебя уволят.

— Катя, — ответила она, — я юрист. Меня не увольняют за то, что я делаю свою работу. Меня увольняют, когда я делаю работу плохо. Я делаю ее хорошо.

Я кивнула. В коридоре за дверью кто-то прошел, каблуки стукнули по плитке и стихли. Я узнала эти каблуки. Алина ходила так, когда первый раз пришла на планерку. Сейчас этот звук звучал как метроном чужой уверенности.

— Нам нужно заявление, — сказала Лена. — От тебя, как от участника общества. Я подготовлю текст. Ты подпишешь у нотариуса сегодня до трех. Завтра я направлю его заказным письмом каждому участнику и в компанию. Собрание должно быть назначено не позднее чем через десять рабочих дней.

— Десять дней, — повторила я. — Этого хватит, чтобы Павел придумал, как нас остановить.

— Этого хватит, чтобы ты подготовила доказательства, — сказала Лена. — Исходники, таймлайн правок, переписку с Алиной. Я видела твой диск. Этого много. Но этого мало. Нужны подписи команды. Нужно заключение внешнего эксперта по авторскому праву, хотя бы короткое.

— Я найду эксперта, — сказала я. — У Ники есть знакомый из ВШЭ.

— Хорошо. Я дам тебе список документов, которые должны лежать в папке к собранию. Отдельно — перечень вопросов, которые инвесторы зададут. Подготовь ответы по каждому. Особенно по срокам и по утечке.

— Утечка всплывет на собрании, — сказала я.

— Всплывет, — согласилась Лена. — И Павел попытается перевести ее на тебя. Будь готова назвать логины и IP. Я подготовлю запрос Сергею Климову на выгрузку логов под протокол.

Она открыла ящик стола и достала чистый лист. Я смотрела, как она выводит дату в верхнем правом углу, и почувствовала, как внутри что-то встало на место. Это было странное чувство — не радость, не облегчение. Скорее, ощущение, что у спины появилась стена, и я наконец могу перестать оглядываться.

За дверью опять стукнули каблуки. На этот раз ближе. Я узнала шаг Павла — тяжелый, с левой ноги, после старой травмы. Он остановился у двери, помедлил секунду и пошел дальше. Не вошел. Я выдохнула.

— Лена, — сказала я, — если он узнает, что мы готовим собрание, он попробует уволить половину команды до голосования. У него есть рычаг: пункт о сокращении при угрозе рентабельности.

— Попробует, — сказала Лена. — Но в уставе есть встречный пункт: сокращение более двадцати процентов штата требует согласования с советом участников. Если совет проголосует против, сокращение невозможно.

— Когда у нас будет совет?

— После собрания, — сказала Лена. — А совет уже мы с тобой.

Она посмотрела на меня поверх очков. Я впервые за утро почувствовала, что у меня есть не просто саквояж с диском, а два человека, которые работают рядом и знают, зачем.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответила она. — Подпишем заявление, потом пойдешь к нотариусу. У него окно в два. Я предупрежу. Иди сначала в мастерскую. Ника уже там. Я позвоню Сергею, чтобы он начал собирать логи под протокол. Не по телефону, я напишу официальный запрос и отвезу ему лично.

Я взяла саквояж, надела куртку. В коридоре было пусто. Табличка на двери его кабинета была чуть наклонена — кто-то задел ее плечом и не поправил. Я выровняла ее пальцами, потому что не смогла пройти мимо кривой вещи в своем офисе. Потом пошла в мастерскую. У меня было два часа до нотариуса и целый список имен, которые должны были подписать акт до конца недели.

На подоконнике в мастерской стояла кружка Ники, та самая, с трещиной. Я взяла ее, вымыла в раковине и поставила сушиться.

Я открыла ноутбук и вбила в поисковую строку имя эксперта по авторскому праву из ВШЭ, которое Ника дала мне еще вчера вечером. Поиск выдал три ссылки. Я кликнула на первую, посмотрела расписание консультаций и записала время на завтра.

Потом позвонила Маше.

— Маша, — сказала я, — назначь встречу с Орловым на четыре. Не в студии. В кафе напротив, в «Северном», где мы встречались в прошлом году на его дне рождения. Я приду с копией акта и письмом. Папку с оригиналами оставлю у Лены в сейфе.

— Поняла, — ответила Маша. — Катя, тут Павел пришел. Стоит у двери мастерской. Спрашивает, можно ли войти.

Я закрыла глаза. Он знал. Он не мог не знать. Павел чувствовал, когда в его студии что-то менялось, как собака чувствует, когда хозяин собирается уходить.

— Скажи ему, что у меня встреча через тридцать минут и я готовлю материалы, — сказала я. — Если он хочет поговорить, пусть подождет в коридоре. Я выйду сама.

— Хорошо.

Я положила телефон на стол и посмотрела на свою руку. Пальцы больше не дрожали. Я достала из саквояжа диск с исходниками, положила его на стол рядом с ноутбуком и открыла первый файл. На экране появился эскиз городских ворот, тот самый, с желтым солнцем. Я смотрела на него и думала о том, что через десять дней эти ворота либо будут моими по бумаге, либо перестанут существовать вовсе.

Дверь мастерской скрипнула. Я подняла голову. На пороге стоял Павел. Не у входа, а внутри. В своей студии, в моей мастерской, как будто ничего не произошло. В руке он держал папку. Тонкую, серую, с логотипом студии и его подписью внизу.

Я не встала. Я подождала, пока он сам подойдет. Он подошел. Поставил папку на стол рядом с моим диском. Я прочитала название: «Соглашение о порядке использования материалов проекта «Северное Сияние»». Под ним стояла дата сегодняшнего дня.

— Что это? — спросила я.

— Утром ты не стала читать, — сказал он. — Я принес вторую версию. В ней нет увольнения, нет неразглашения. Только передача прав на концепцию студии. Тебе — доля в выручке, двенадцать процентов сверх оклада, пункт о моем личном авторстве как продюсера и письмо о том, что Алина не имеет отношения к визуальной части. Тебе этого хватит, чтобы жить спокойно.

— А если я не подпишу? — спросила я.

Павел посмотрел на меня долго. Потом сел на соседний стул, сложил руки на коленях и заговорил тихо, как говорят с человеком, которого любят и от которого устали.

— Кать, ты понимаешь, что сейчас произойдет. Мы с тобой работаем с одной командой. Если ты активируешь долю, мы идем на собрание. Орлов посмотрит на бумаги, спросит, почему у жены генерального нет подписи на концепте. Я отвечу, что концепт делался вместе с командой и право на имя принадлежит студии, а не человеку. Дмитрий поверит мне, потому что он не дизайнер, он считает деньги. Дальше мы получим публичный скандал, твое имя в заголовках, расследование, кто у кого что украл. Через полгода мы оба будем без работы, без студии, без релиза. Я этого не хочу. Подпиши.

Я молчала. Я считала, сколько денег у меня на счету, сколько месяцев я смогу платить за квартиру, если все рухнет, сколько у меня знакомых художников, которым можно позвонить и предложить работу. Цифры были скромные, но они были.

— Паш, — сказала я, — ты сейчас предлагаешь мне отдать авторство, потому что иначе у тебя будут проблемы.

— Я предлагаю тебе компенсацию, — сказал он. — Двенадцать процентов — это больше, чем платят арт-директорам. Это больше, чем у Ники.

— У Ники нет четырех лет концепта, — ответила я.

— У Ники нет и твоей репутации, — сказал он и наклонился чуть ближе. Его запах изменился. Раньше от него пахло мной — моим кремом после бритья, моим кондиционером для белья, моим домом. Теперь от него пахло чужими духами. Сладкими, стойкими, с нотой чего-то ягодного. Я узнала их. Эти духи стояли на полке в ванной, и я думала, что это мой подарок ему на годовщину, который он не раскрыл. Оказалось, раскрыл. Просто не мне.

Я посмотрела ему в глаза. Он понял, что я почувствовала, и его лицо изменилось на долю секунды — он стал тем человеком, который утром сказал «я облажался» и попросил месяц тишины.

— Кать, — сказал он, — давай дома поговорим.

— У нас нет дома, — ответила я. — У нас есть квартира, в которой половина вещей твоя и половина моя, и я не хочу туда возвращаться, пока в ней пахнет чужими духами.

Он сжал губы. Я видела, как у него дрогнула челюсть. Он встал, взял папку со стола и положил ее передо мной.

— Я оставлю, — сказал он. — У тебя сутки.

— Нет, — сказала я. — У тебя сутки. Ты должен подписать извещение о получении моего заявления на активацию доли. Нотариус ждет твою подпись до завтрашнего утра. Если не подпишешь, я фиксирую отказ.

Он вышел. Я слышала его шаги по коридору, потом щелчок двери в его кабинет. Я открыла папку. В ней лежало то же соглашение, но с другой датой и с другим пунктом внизу: «Авторство концепции и визуального мира принадлежит ООО «Северное Сияние» в лице генерального директора». То есть ему. Я сфотографировала каждую страницу, сложила бумагу обратно и убрала в саквояж. Потом позвонила Лене.

— Лена, — сказала я, — он принес новое соглашение. Там есть пункт, по которому все права на концепт передаются студии в лице генерального директора. Если я подпишу, я отказываюсь от своего имени навсегда. Зафиксируй, что он предлагал это в моем присутствии и я отказалась.

— Зафиксирую, — ответила Лена. — Катя, он был в мастерской?

— Был. Вошел без стука. Положил папку на мой стол.

— Зафиксирую и это. Пришли мне фотографии соглашения. Они нам понадобятся.

Я отправила фотографии, закрыла саквояж и встала. За окном мастерской светило солнце, холодное и белое. Я подобрала со стола копию акта с пятью подписями и перечитала последнюю страницу. Подписи стояли ровно, одна под другой. Имена были мои.

Я положила акт в саквояж, поверх диска, и застегнула замок. Потом позвонила Маше.

— Маша, — сказала я, — встреча с Орловым в четыре. В «Северном». Я выезжаю через двадцать минут. Вызови мне такси, я не хочу идти на встречу на его глазах.

— Уже вызвала, — ответила Маша. — Машина будет через десять минут. Катя, у меня для вас новость. Тимур Барг приходил с документами на встречу с вами. Я сказала, что вы заняты. Он оставил конверт. Я положила его к Лене в кабинет, на стол.

Я посмотрела на часы. Без четверти один. До нотариуса оставалось сорок минут.

— Я заеду к нотариусу до встречи с Орловым, — сказала я. — Подпишу заявление. Потом поеду к Орлову. Если Барг позвонит, скажи, что я перезвоню после шести. Не раньше.

— Поняла.

Я положила телефон в карман и вышла из мастерской. В коридоре было пусто. Табличка на двери его кабинета была теперь ровной. Я поправила воротник куртки, застегнула молнию и пошла к лифту.

Внизу, в вестибюле, у кофейного автомата стоял Сергей Климов. Он держал в руках стакан и смотрел на экран телефона.

— Катя, — сказал он, не поднимая глаз, — логи за апрель и май я выгрузил. Они у меня на флешке. Могу отдать сейчас или позже.

— Отдай сейчас, — сказала я.

Он достал из кармана черную флешку и протянул мне. Я взяла ее и убрала в саквояж, в боковой карман на молнии.

— Спасибо, Сергей.

Он кивнул и пошел к лифту. Я посмотрела ему в спину и подумала, что он никогда не умел говорить лишнее, и именно поэтому я ему верила.

Такси ждало у подъезда. Я села на заднее сиденье, назвала адрес нотариальной конторы и закрыла глаза. В саквояже лежали устав, диск с исходниками, акт с пятью подписями, распечатка письма и флешка с логами. Мои улики. Моя правда. Моя ставка.

Через двадцать минут я войду в кабинет нотариуса и подпишу заявление, которое запустит процедуру смены генерального директора. Через десять дней я выйду на собрание с этими документами и встречусь лицом к лицу с Орловым, с Баргом и с Павлом, который будет сидеть напротив меня и впервые за десять лет не будет знать, что говорить.

Такси выехало на проспект. Я открыла глаза и посмотрела в окно. Город светился холодным зимним солнцем, и на тротуарах блестел тонкий лед.

Я достала из кармана телефон и набрала сообщение Лене: «Заявление подпишу в два. Встреча с Орловым в четыре. Барга не принимать до шести. Папку Барга я посмотрю после встречи».

Лена ответила сразу: «Принято. Удачи».

Я убрала телефон и откинулась на сиденье. Завтра в это время я уже буду знать, согласится ли Павел подписать извещение или нет. Если согласится — я выиграю полгода. Если откажется — я выиграю десять дней.

В обоих случаях я выиграю.

Глава 4. Новый генеральный директор

Я прижимаю к себе саквояж и иду по коридору студии не как хозяйка, а как гость, которому забыли выписать пропуск. Турникет не пустил меня утром, охранник сделал вид, что меня нет, а ключ от серверной версии теперь хранится в чужом кармане. Сумка оттягивает плечо, в ней лежит внешний диск, распечатка письма и блокнот, куда я полчаса записывала каждый логин и каждый IP, который открывал мои папки за двое суток до презентации.

Ника Сафина уже ждет меня у мастерской. На ней серая толстовка, волосы убраны назад, в руках она держит мольберт с макетом «Город в горах», на углу которого маркером написано «Автор — Е. Миронова. Оригинал».

— Ты как сюда попала? — спрашивает она вместо приветствия.

— Через черный ход и проходную соседнего офиса.

Ника коротко усмехается и открывает дверь своим ключом. Внутри уже сидят трое художников и арт-менеджер Лера, которую я сама нанимала три года назад. Они смотрят на меня так, будто я вошла с другой стороны экрана.

— Сядь, — говорю я. — Мне нужны ваши подписи под одним документом, и я расскажу, почему.

Я раскладываю на столе ноутбук, открываю облачную копию и показываю таймлайн правок. Каждая версия «Реки» и «Города» подписана моим логином, у каждого слоя есть дата, у каждой оплаты — платежное поручение с моей подписью. Эскизы Алины, которые она показывала на презентации, накладываются на мои поисковые рисунки двухлетней давности с отклонением в три пикселя.

— Это наши старые поиски, — тихо говорит Лера. — Я сама их выгружала из общей папки.

Дверь открывается без стука. На пороге стоит Павел, в пальто, с портфелем и с тем выражением лица, которое я знаю наизусть: он устал, он обижен, он сейчас скажет «давай без сцен».

— Катя, — говорит он, — нам нужно поговорить.

— Говори, — отвечаю я. — При свидетелях.

Он оглядывает мастерскую и на секунду задерживает взгляд на макете с моей подписью. В его глазах мелькает что-то живое, почти человеческое, потом уходит.

— Я знаю, что ты злишься, — начинает он.

— Я не злюсь, Павел. Я возвращаю авторство. Это разные слова.

Ника кладет на стол планшет с уже открытым актом о реальном авторстве. Первая подпись — моя. Вторая — ее. Лера тянется за ручкой, не поднимая глаз. Художник Артем, который рисовал «Храм в тумане», откладывает телефон и тоже подписывает. Четвертая подпись — Саши, который делал анимацию воды.

— Вы понимаете, что это значит? — Павел повышает голос.

— Понимаем, — говорит Ника, не отрываясь от планшета. — Это значит, что Алина Вязова не автор мира, в котором мы четыре года живем.