Измена. Теперь ты работаешь на меня

Глава 2. Измена на большом экране

Утро началось с того, что мой пропуск не сработал на турникете. Три раза приложила карту, красный огонек, щелчок, снова красный. Охранник за стеклом поднял глаза, отвернулся, будто меня тут и не было. Я стояла в своем же офисе, в куртке, с рабочим планшетом в руках, и не могла войти.

Павел позвонил через семь минут. Я еще не отошла от турникета.

— Катя, давай без сцен. Я подписал соглашение, оно лежит в почте. Подпиши, забери компенсацию, и мы разойдемся нормально.

— Я не подпишу.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Команда не вытянет без продюсера, у нас релиз через три месяца, Алина уже записала интервью с фичером, мы не можем менять автора за неделю до—

— Алина не автор.

— Это неважно. Важно, что публично она уже автор. Откати — будет скандал. Подпиши — будет тихо. Я тебе лично допишу долю в новой компании.

Я повесила трубку и пошла к боковому входу, через пожарную лестницу. Там код не успели сменить, потому что меня никто всерьез не ждал. Длинный коридор мимо серверной, мимо гардероба, мимо кухни, где раньше по утрам пахло моим кофе. Дверь в мой кабинет была закрыта на ключ. Не на тот, что лежал у меня в сумке с пятницы. На другой.

Маша Стрелкова поймала меня у копира.

— Кать, у тебя почту почитай. Там соглашение и—

— Я знаю.

— Там же еще акт о неразглашении, они прислали отдельным письмом, говорят, без него не выплатят компенсацию.

Я открыла облако со своего телефона. Папка «Северное Сияние — концепт» была пустая. Папка «Арт — источники» — пустая. История правок — пустая. Я смотрела на экран и понимала, что мой собственный муж за ночь аккуратно вычистил из облака все, что я делала четыре года.

Павел ждал меня в переговорке. Сидел в моем кресле, хотя у него был свой кабинет на третьем этаже. На столе — бумажный стаканчик с его лавандовым чаем, я знала этот запах, я его покупала.

— Сядь, — сказал он.

Я не села.

— У тебя нет стула, Кать. В этом офисе у тебя больше нет рабочего места. Сядь, или мы будем говорить стоя.

— Я постою.

Он выдохнул, сцепил пальцы. Я знала эту его позу, он так делал, когда нервничал и не хотел показывать.

— Ты же понимаешь, что это бизнес. Мы оба взрослые люди. Я даю тебе выход: компенсация, подписка, тишина. Если ты пойдешь в суд — проиграешь. Нет исходников, нет авторства. Все закрыто. Все мое.

— Не все.

— Что не все?

Я молчала. У меня в сумке лежала флешка, которую я вытащила из домашнего ноутбука в три часа ночи, пока он спал. На ней были исходники за полгода, выгрузка облака с моего аккаунта, скриншоты истории правок с таймкодами. Я сделала это, когда поняла, что ночью он выйдет из душа и ляжет рядом, и от него будет пахнуть не лавандой.

— Кать.

— Я не подпишу.

Он встал, подошел ближе. Лаванда, та самая, из нашего дома. Я смотрела на его лицо и не видела в нем ни капли того, за что выходила.

— Уходи по-хорошему. Пожалуйста.

Я взяла со стола его лавандовый стаканчик и аккуратно поставила на подоконник.

— Я переночую в мастерской. Мне нужно собрать вещи.

— Охрана вызовет полицию.

— Пусть вызывает. Я сооснователь, у меня есть ключ от подвала и от серверной. Вызывай.

Он отступил. Я впервые видела в его глазах не злость, а расчет. Он просчитывал, во что мне обойдется остаться, и это было страшнее любой злости.

Я вышла из переговорки, прошла по коридору, спустилась в мастерскую. Ника уже сидела за своим столом, при свете настольной лампы, с кружкой, на которой было написано мое имя. Она молча поставила рядом вторую кружку, тоже с моим именем, и налила из термоса.

Я села и впервые за двое суток выдохнула.

— Ключ от кухни у меня, — сказала Ника. — Никто не войдет.

Кружка обожгла ладони, и я впервые за двое суток почувствовала, что сижу на своем месте. Ника не спрашивала, что случилось, не смотрела жалостливо, просто налила чай и подвинула мне стул. В мастерской пахло карандашной стружкой и старой бумагой, на стене висел мой эскиз главного храма, тот самый, с которого начался весь проект. Я смотрела на него и понимала: это не я его рисовала по привычке, это четыре года моей жизни, которые ночью вытерли из облака одним кликом.

— Мне нужен ноутбук, — сказала я. — Не рабочий, любой. У тебя есть старый?

Ника кивнула, открыла нижний ящик стола и достала потрепанный леново, на котором сама уже лет пять рисовала фон для проходных локаций.

— Интернет я раздам с телефона. Хватит, чтобы зайти в облако и скачать то, что осталось у меня на домашней почте.

Она поставила ноутбук передо мной и не стала уходить. Свет лампы бил нам в лицо, за окном глухо шумел город, а я понимала, что времени у меня в обрез. Если Павел догадается, что у меня сохранилась выгрузка, он пойдет в суд быстрее, чем я проснусь.

Я открыла почту, потом облако через личный аккаунт. Папка «Северное Сияние — концепт» действительно была пустая, история правок исчезла, но в почтовом ящике остались письма-уведомления о каждом сохранении, с таймкодами, с моим именем в поле «автор». Я начала сортировать их по датам, копировать в отдельную папку на флешку, которую засунула в задний карман джинсов. Ника молча подвинула мне свой графический планшет, чтобы я могла делать скриншоты быстрее.

В мастерскую заглянул охранник, тот самый, что утром не открыл мне турникет. Он увидел меня, увидел Нику, увидел включенный ноутбук и замер в дверях.

— Екатерина Сергеевна, у вас нет доступа в офис после семи.

— У меня есть ключ от подвала и от серверной, — сказала я, не поворачиваясь. — Хотите проверить по журналу?

Он постоял еще секунду и ушел. Я слышала, как за стенкой кто-то набирает сообщение на телефоне, наверняка Павлу. Ника подошла к двери и задвинула засов.

— Если он придет лично, я скажу, что у меня тут незаконченный заказ и я не могу впустить посторонних, — сказала она. — Это правда, у меня горит дедлайн по фону.

Я впервые за день почти улыбнулась. Почти.

К полуночи у меня на флешке лежали все исходники за последние полгода, скриншоты истории правок, письма-уведомления с моим именем в поле «автор» и выгрузка облачной версии, которую я успела сделать ночью, когда Павел спал. Этого было мало для суда, но достаточно, чтобы начать разговор с юристом студии Леной Дятловой, если та согласится со мной говорить. Я не знала, на чьей она стороне. Я не знала, на чьей стороне половина команды.

В дверь постучали. Негромко, но уверенно, тремя короткими ударами, как стучит только один человек в этом здании.

— Кать, — сказал Павел из-за двери. — Давай поговорим. Я без охраны, я один. У меня в руках ничего нет.

Я посмотрела на Нику. Она покачала головой.

— Если ты сейчас его впустишь, он увидит флешку и ноутбук, — сказала она одними губами.

— Я знаю.

Я встала, подошла к двери и положила ладонь на засов.

— Говори через дверь, — сказала я. — Я слушаю.

— Кать, я не буду кричать. Я не буду давить. Я просто хочу, чтобы ты услышала: я не врал тебе, когда говорил, что люблю. Я врал, когда говорил, что это бизнес. Это я. Я облажался. Но если ты сейчас уйдешь, ты сожжешь и проект, и команду. Дай мне месяц. Один месяц, и мы разойдемся нормально.

Я молчала. За дверью было слышно, как он переступает с ноги на ногу.

— Месяц чего? — спросила я.

— Месяц тишины. Ты не подписываешь соглашение, я не блокирую доступ к домашнему облаку. Мы оба делаем вид, что работаем. Через месяц я сам предложу инвесторам вернуть тебе авторство.

Я закрыла глаза. Флешка лежала в заднем кармане, ноутбук светился открытым окном почты. Если я сейчас открою дверь, он увидит, что я не собираюсь молчать. Если я не открою, он поймет то же самое.

— Нет, — сказала я. — Никакого месяца. Завтра я выхожу на работу в нормальном статусе. Если ты не откроешь мне доступ, я пойду к инвесторам сама. У тебя ночь, чтобы решить.

Я отошла от двери. Павел постоял еще секунду, и я услышала, как он медленно пошел по коридору обратно к лифту.

Ника села напротив и впервые за вечер посмотрела мне в глаза.

— Ты понимаешь, что он теперь не откроет доступ, — сказала она.

— Понимаю.

— И что ты будешь делать?

Я открыла на ноутбуке корпоративный договор, который Маша успела скинуть мне в мессенджер перед тем, как у нее забрали рабочий телефон. Там был пункт об активации доли сотрудников при смене руководства. Я читала его три раза, пока Павел стучал в дверь.

— Соберу команду, — сказала я. — Утром. Здесь, в мастерской. Принесу исходники, принесу скриншоты, принесу историю правок. И мы вместе решим, чей это мир.

Ника кивнула и подвинула мне свою кружку с моим именем.

— Тогда допивай чай, — сказала она. — Завтра будет длинный день.

Я не сразу поняла, что он не ушел. Шаги в коридоре затихли, но лифт не звякнул, значит, Павел стоял где-то между мастерской и лестницей, прислонившись к стене, как он всегда делал, когда думал, что его не видят. Ника перехватила мой взгляд и выключила настольную лампу, чтобы свет из-под двери не выдавал, что мы внутри. Мастерская погрузилась в полумрак, только экран ноутбука подсвечивал мои руки и кружку с моим именем.

Я открыла на ноутбуке облачное хранилище через личную почту и быстро выгрузила папку с финальными рендерами храма. Каждый файл весил под гигабайт, но через мобильный интернет Ники шел медленно, и я успела сохранить только три слоя, когда увидела в журнале сессий чужой вход. Аккаунт Алины Вязовой. Два дня назад. Семь минут просмотра закрытой папки «Концепт-документ», к которой у нее не должно было быть никакого доступа.

Я переписала строчку лога в блокнот от руки, потому что скриншот мог не сохраниться, если он прямо сейчас отзовет токен. Ника придвинулась ближе, прочитала имя через мое плечо и коротко выдохнула.

— Она не программист, ей этот доступ кто-то открыл.

— Кто-то, у кого есть ключ от серверной, — сказала я.

В коридоре снова послышались шаги, на этот раз быстрые и легкие, и я узнала постукивание каблуков, которые Алина носила на стримах. Она не стала стучать, просто остановилась у двери и заговорила вполголоса, но в пустом коридоре было слышно каждое слово.

— Паш, я тебе говорила, что она не уйдет. Ты обещал, что к утру все подпишут. Дмитрию уже звонили из «Терра Капитала», он в курсе. Если завтра утром не будет пресс-релиза с моим именем, я сама напишу пост.

— Тихо, — оборвал Павел, уже не скрывая раздражения. — Ты не понимаешь, как это работает. Без подписи нельзя выносить. Я сказал, что сделаю, значит, сделаю.

Я почувствовала, как у меня свело челюсть. Они стояли в двух шагах от меня и обсуждали, как поделить мой мир, словно я уже ушла. Ника закрыла ноутбук и положила руку мне на запястье. Я перехватила флешку из заднего кармана и переложила в карман куртки, висевшей на спинке стула.

Шаги удалились к лифту, на этот раз кабина звякнула сразу. Мы остались одни в мастерской, и я поняла, что заснуть здесь не смогу, но и уйти не имею права, пока флешка не окажется в безопасном месте вне офиса. Я достала телефон и написала Лене Дятловой одно короткое сообщение: «У меня есть лог входа Вязовой в закрытую папку за двое суток до презентации. Мне нужен адвокат, который не работает на студию. Утром».

Ответ пришел через минуту, сухой, как весь стиль Лены: «Приходи к восьми. Кабинет 412 в бизнес-центре напротив. Возьми с собой оригиналы, не копии».

Я завела будильник на шесть и легла щекой на стол, прямо на закрытый ноутбук. Кружка с моим именем так и стояла рядом, и я успела подумать, что это единственное имя, которое сейчас работает на меня.

Будильник сработал в шесть, и я проснулась от собственного дыхания, спертого в воротнике куртки. Щека затекла от ноутбука, во рту стоял привкус вчерашнего чая. Я разогнулась, вытерла лицо ладонью и первым делом нащупала в кармане куртки флешку. Ника спала на диване, поджав под себя ноги в кроссовках, и дышала ровно, как человек, который умеет засыпать в чужом месте.

Я достала телефон. На рабочую почту пришло три уведомления о блокировке доступа к папкам «Концепт-документ», «Финальные рендеры» и «Звуковой слой». Четвертое сообщение было личным, от Павла, отправлено в четыре утра: «Не ходи никуда. Я приеду к восьми и мы подпишем нормальное соглашение. Без давления. Просто фиксация долей и год без публичных заявлений. Подумай».

Я перечитала сообщение дважды и поняла, что он боится не развода, а того, что я первая расскажу инвесторам про авторство. Если я подпишу, он сохранит лицо и контроль над нарративом. Если я не подпишу, у него к утру не останется ни одного аргумента, кроме силы.

Я стянула куртку, сунула флешку во внутренний карман и подошла к окну. На парковке у входа стояла его машина, та самая, которую он неделю назад обещал переписать на меня при разводе. Рядом, у мусорного контейнера, курил охранник, делая вид, что не смотрит в мою сторону. Я прикинула: до восьми два часа, до приезда Лены Дятловой полтора, но флешку нельзя оставлять в офисе.

— Ника, — я тронула ее за плечо. — Подъем. Мне нужно выйти на двадцать минут.

Она открыла глаза, села, посмотрела на меня без вопросов.

— Магазин за углом?

— Банкомат и камера хранения на вокзале. Если я не вернусь через полчаса, отнеси ноутбук Дмитрию Орлову домой, не в офис. У него есть кнопка «не вскрывать без хозяйки».

Ника кивнула и натянула кроссовки.

Я вышла через черный ход, там, где пожарная лестница выводит прямо к проходной без пропуска. На улице было сыро и светло, пахло мокрым асфальтом и кофе из ларька напротив. До вокзала я дошла пешком, ни разу не обернувшись. В камере хранения оставила флешку в запечатанном конверте с датой и подписью, ключ положила в отдельный конверт и отправила заказным письмом Маше Стрелковой домой с пометкой «вскрыть только при мне».

К восьми я стояла у бизнес-центра напротив студии. Кабинет 412 оказался маленьким и очень светлым. Лена Дятлова сидела за столом, перед ней лежал мой запрос и распечатка корпоративного договора.

— Садитесь, — сказала она без предисловий. — Я не работаю на студию с понедельника. Мой договор закончился вчера, продлевать я его не стала. С Павлом мы не разговаривали.

Я села, положила перед ней блокнот с логом входа Алины Вязовой и сказала:

— Я не подпишу соглашение о неразглашении. Я хочу собрать команду и активировать долю сотрудников. Скажите, что для этого нужно.

Лена посмотрела на блокнот, потом на меня и впервые за два года нашего знакомства позволила себе короткую улыбку.

— Нужно письмо в совет инвесторов и подписи минимум половины ключевых сотрудников. Подписи собираете вы лично, до обеда. Письмо я подготовлю. До десяти вы успеете, если пойдете сейчас в мастерскую.

Утро в бизнес-центре начиналось с запаха кофе из автомата и тихого звона лифта. Я стояла в коридоре, покачиваясь с пятки на носок, и перечитывала список дел, нацарапанный в блокноте дрожащим почерком. Кофе пить не стала: желудок сжался с вечера и не собирался отпускать. В голове гудел голос Лены: «Он попытается либо договориться, либо уволить половину команды». Я знала, что оба сценария у него в голове уже лежат рядом, и он будет выбирать между ними до тех пор, пока я не сделаю выбор за него.

Первый этаж, проходная, привычный жест пропуска. Охранник уткнулся в телефон, не посмотрел на меня. На лестнице между вторым и третьим этажом я остановилась и приложила ладонь к холодному металлу перил. Мне нужно было ровно тридцать секунд тишины, чтобы услышать собственное дыхание. Я их получила. Дальше было нельзя медлить.

Мастерская художников уже работала. Три монитора светились разными оттенками синего, кофемашина шипела, и Ника Сафина стояла у окна со стаканом в руке, словно ждала меня с самого рассвета. Она не улыбнулась, но и не спросила, где я была. Вместо этого кивнула на дверь переговорки и сказала:

— Сергей уже здесь. Пришел раньше всех.

Я заглянула в переговорку. Сергей Климов сидел над ноутбуком, на экране висела таблица с таймингами сборки. Он поднял голову, посмотрел на меня поверх очков и убрал таблицу одним движением мыши.

— У меня к тебе разговор, — сказала я. — Прямо сейчас.

— Говори, — он сложил руки на столе, и я впервые за шесть лет работы в этой студии увидела в его глазах что-то похожее на интерес.

— Вчера вечером Павел подписал блокировку моего доступа без согласования со мной. Утром мне пришло уведомление об увольнении по соглашению сторон. Соглашение я не подписывала. Мне нужен не совет, а подпись под актом о реальном авторстве мира.

Сергей помолчал, потом спросил ровно:

— Акт у тебя с собой?

— Нет. Лена Дятлова готовит его к десяти. Я принесу его через час. От тебя мне нужна только подпись.

Он кивнул, но не сразу. Встал, подошел к окну и посмотрел вниз, на парковку, где стояла машина Павла.

— Если я подпишу, меня не уволят завтра?

Я ответила честно:

— Могут уволить и без подписи. С подписью у тебя хотя бы будет документ, за который можно зацепиться.

Он вернулся к столу и выдвинул ящик. Внутри лежала его визитница, я знала в ней каждую карточку. Он положил визитницу обратно, словно отметил что-то для себя.

— Я подпишу, — сказал он. — Но с условием. Никаких публичных споров о том, кто у кого что украл. Если начнется грязь, я ухожу.

Я кивнула и вышла в мастерскую. Там уже сидели четыре художника, и каждый из них посмотрел на меня с вопросом, на который у меня был только один ответ. Я прошла к доске, сняла со стены старый эскиз ледяного города, который мы с Никой рисовали два года назад, и прижала его магнитом к доске.

— Это мой эскиз, — сказала я. — Под ним стоят слои, которые я переписывала семьдесят раз. Вчера на презентации Павел назвал автором мира Алину Вязову. Утром меня заблокировали. Я не прошу жалости, я прошу подпись под актом о реальном авторстве. Если вы подпишете, мы сохраним проект. Если нет, я пойду одна.

Тишина в мастерской стояла такая, что слышно было, как за стеной гудит вентиляция. Ника Сафина первой поднялась со стула, взяла со стола карандаш и положила его перед собой, как подпись, которую еще только предстоит поставить. За ней встал Сергей Климов, не говоря ни слова. Остальные переглянулись, и я впервые за эти сутки почувствовала, что плечи опускаются не от усталости, а от чего-то похожего на опору.

В этот момент дверь мастерской открылась, и на пороге появился Павел. Пиджак, темные круги под глазами, в руке тонкая папка. Он окинул взглядом доску, стол, мою фигуру у окна и сказал спокойно, как человек, который привык входить последним:

— Катя, нам нужно поговорить. Наедине.

Я не двинулась с места. Папку в его руке я узнала: в ней лежало то самое соглашение о неразглашении, которое он обещал подписать «без давления». Я ответила тихо, потому что злиться уже не было сил:

— Говори здесь. У меня нет секретов от команды.

Павел сделал шаг внутрь, и мастерская сжалась вокруг него, как кулак. Ника положила карандаш на стол и не отвела взгляда. Сергей закрыл ноутбук. Я стояла у окна, и свет из-за моей спины бил ему прямо в лицо.

— Хорошо, — сказал он и положил папку на стол. — Тогда прочитай это при всех. Здесь фиксация долей и год без публичных заявлений. Это все, чего я прошу.

Я взяла папку, раскрыла и прочитала первый пункт вслух: «Сторона обязуется не раскрывать третьим лицам сведения о распределении авторства внутри проекта, в том числе в пользу бывших сотрудников студии». Я закрыла папку и вернула ее ему.

— Я не подпишу. Этот пункт лишает меня права доказать, что я создала. Подпись под актом о реальном авторстве я соберу сегодня до обеда. Дальше решим, работаем мы вместе или нет.

Павел смотрел на меня так, словно впервые за восемь лет совместной жизни увидел меня целиком, без привычного ракурса. Я выдержала его взгляд и не отвела глаз. Он развернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь за ним закрылась тихо, без хлопка, и это испугало меня сильнее любого крика.

Я встала, и у меня слегка закружилась голова от недосыпа. Лена подала мне стакан воды и сказала вдогонку:

— Екатерина, одну вещь вы должны знать сразу. Если вы активируете долю, Павел потеряет право единоличной подписи. Это значит, что сегодняшним вечером он попытается либо договориться, либо уволить половину команды. Будьте готовы.

Я кивнула и вышла в коридор, держа в руке блокнот с чужим логином, стакан с водой и новый, очень короткий список дел. На часах было восемь двадцать три. До планерки оставалось сорок минут.

Глава 3. Опцион сотрудников

Я считала деньги в чужой кухне, когда чужие духи напомнили, чья это кухня.

Папка лежала на столе, как свежий труп. Сорок страниц устава, пункт об активации доли сотрудников был подчеркнут желтым маркером, и желтый цвет расплывался от влажного стакана. Я не пила из этого стакана. Я вообще ничего здесь не трогала, кроме бумаги. Мои руки пахли бумагой и холодным кофе из автомата, и это был единственный мой запах в его кухне.

Нотариус сидел напротив. Он приехал в семь утра по моему звонку, потому что я не доверяла ни одному юристу студии. Он листал устав медленно, как хирург, и его очки поблескивали от света над раковиной. На стене висела фотография нас с Павлом из ЗАГСа, и от нее пахло лавандой и пылью. Я перенесла ее сюда год назад, когда еще верила, что общая кухня лечит брак.

— Пункт четыре дробь семь, — сказал нотариус. — При смене генерального директора доля сотрудников активируется автоматически. Голосование в течение тридцати дней.

— Смена генерального, — повторила я. — Не увольнение. Смена.

Он кивнул. Он не улыбался. Он знал, что я имею в виду.

Павел вошел без звонка, с ключом, который я ему отдала на свадьбе. У него были красные глаза, и от него пахло одеколоном, который я ему подарила на тридцатилетие. За его спиной стояла Алина в куртке с чужого плеча, и я поняла, что она была здесь, пока мы считали устав. Она слышала пункт. Она знала про долю.

— Катя, — сказал он. — Мы можем поговорить?

Я положила ладонь на папку.

— Мы уже говорим. При свидетеле, — я кивнула на нотариуса.

Павел посмотрел на нотариуса, и у него дернулась скула. Он привык, что юристы сидят в кабинетах студии, а не на его кухне. Он привык, что я соглашаюсь за закрытой дверью, пока Алина ждет в машине.

— Я не подпишу соглашение, — сказала я. — Точка.

— Кать, я же объяснил. Без релиза команда пойдет по домам. У Ники ипотека. У Маши стипендия. У Сергея дочка в саду. Если ты активируешь долю, инвесторы решат, что в студии переворот, и половину коллектива уволят первыми.

— Половину коллектива уволишь ты, если я промолчу, — ответила я. — Ты сам сказал это Орлову по телефону, и я записала.

Он побледнел. Алина сделала шаг назад и наткнулась на стул. Стул скрипнул по кафелю, и этот звук был громче любого крика.

Нотариус открыл блокнот, и Павел рванулся к папке. Я успела первая, прижала устав к столу обеими руками, и его пальцы легли поверх моих. Горячие, сухие, знакомые до тошноты. Я убрала руки. Он замер.

— Ты не понимаешь, — сказал он тихо. — Ты ломаешь свою же студию.

— Я возвращаю свою студию, — ответила я.

Алина кашлянула в кулак и вышла в коридор. Я слышала, как она набирает номер. Я не стала записывать. У меня уже было все, что нужно.

Нотариус писал протокол, и я смотрела на пункт четыре дробь семь. Желтый маркер расплылся в круг, как солнце, которое мы с Павлом когда-то рисовали вместе для эскиза городских ворот. Солнце было моим. Ворота были мои. Ключ от этой кухни я завтра заберу.

Нотариус дописал протокол и снял очки. Линза была в масляном пятне от кофе, и я машинально потянулась к салфетке, но вовремя остановилась. Это не моя кухня, не мой стол, не моя салфетка. Мне оставалась только папка и желтый круг маркера, похожий на маленькое неровное солнце.

— Подпись здесь, — сказал нотариус, пододвигая бланк.

Я расписалась. Ручка была дешевая, с резиновой накладкой, и палец скользил по бумаге так, будто я писала по стеклу. Нотариус забрал лист, перечитал вслух последнюю строку и сложил в кожаную папку.

— Теперь у вас на руках заявление об активации доли, — сказал он. — Передайте его генеральному под подпись или зафиксируйте отказ в журнале корпоративной корреспонденции. Третий экземпляр остается у меня.

Павел стоял у окна. Руки в карманах, плечи опущены, как у человека, которому сказали, что заседание перенесли на тот час, когда он уже улетел. Я знала эту его позу. В ней он принимал поражение, но не признавал его вслух.

— Я поговорю с инвесторами, — сказал он наконец.

— Поговори, — ответила я. — Но сначала подпиши извещение.

Он не двинулся. Тогда я сама подошла к нему и положила бланк на подоконник рядом с его локтем. Лист лег неровно, углом к раме, и мне захотелось поправить его, но я опять удержала руки. Не моя кухня. Не мой подоконник. Не моя забота.