Дезертир

Я медленно отпил из кубка.

— Документы шли из столицы, — сказал я ровно. — Через Канцелярию Верховного суда. Возможно, местные реестры просто не успели обновиться. Судебная машина, знаете ли, тяжела на подъём.

— О, без сомнений! — Барон рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Бюрократия. Бич нашего времени. Тем более приятно видеть человека дела. Вы уже взялись за восстановление усадьбы. Это похвально.

— Земля должна приносить пользу, — пожал я плечами. — И людям на ней жить.

— Мудрая позиция, — кивнул барон. — Именно поэтому я хотел бы обсудить с вами… возможность. Видите ли, поместье Граничная Застава исторически вклинивается в мои охотничьи угодья. Это создаёт неудобства. Для моей челяди, для псарни… для порядка. Я готов предложить вам за него цену. Очень щедрую цену. Втрое превышающую его реальную стоимость. Вы получите значительный капитал, сможете начать новую жизнь в более… цивилизованном месте. А я обрету целостность своих владений. Всем будет лучше.

Он выложил это как самоочевидную истину. Как милость. Его глаза не отрывались от моего лица, выискивая малейший признак жадности, облегчения, слабости.

Я отломил кусок хлеба. Еда здесь была идеальной. Всё здесь было чересчур идеальным.

— Щедрое предложение, барон. Неожиданное. Мне нужно время, чтобы обдумать его. Оценить перспективы. Всё-таки я только вступил во владение.

— Разумеется, разумеется! — Барон махнул рукой, но я заметил, как тонкая сеть морщин у его глаз напряглась. Ему не понравилась отсрочка. — Обдумайте. Хотя чего тут думать? Выгода очевидна. Эти земли… они требуют постоянного, жёсткого контроля. А я, как вы видите, — он обвёл рукой зал, свою семью, — контролирую всё, что находится в пределах моей досягаемости.

В его словах прозвучала лёгкая, но недвусмысленная угроза. В воздухе повисла пауза. Её нарушила Изольда.

— Вино вам нравится, господин Вейс? — её голос был низким, мелодичным, но в нём чувствовалась стальная нить. — Оно из наших погребов. Особый сорт. Выдерживается в бочках из болотного дуба. Придаёт особый… терпкий вкус.

Она смотрела на меня, и её взгляд вдруг стал тяжелее, гуще. В нём появилось настойчивое, давящее внимание. Я почувствовал лёгкий шум в ушах, едва уловимое давление на виски. Словно кто-то начал мягко, но неумолимо сжимать мой череп в тисках из бархата и шёлка.

Ментальная атака. Грубая, прямолинейная, рассчитанная на подавление воли обычного человека. Волна внушения, призванная вызвать доверие, покорность, желание согласиться, уступить, подписать что угодно. Она была прямолинейной и мощной. Как удар дубиной по сознанию.

Я позволил ей накатиться. Позволил взгляду немного расфокусироваться, руке с кубком дрогнуть, будто от внезапной усталости. Я изобразил лёгкое смятение.

— Вино… прекрасно, — произнёс я нарочито медленно, сделав глоток. — Да, я… мне нужно обдумать предложение барона. Оно очень… заманчиво.

Изольда улыбнулась, и в её глазах вспыхнуло удовлетворение охотницы, видящей, как зверь ступает в капкан. Барон тоже расслабился, откинувшись на спинку кресла. Они поверили. Поверили, что их грубый гипноз подействовал на простоватого солдафона, неожиданно ставшего помещиком.

— Конечно, обдумайте, — сказал барон, и в его голосе зазвучали победные нотки. — Завтра утром мой управляющий приедет к вам с уже подготовленными документами. Надеюсь, к тому времени разум подскажет вам единственно верное решение.

Я увидел истину, когда позволил своему внутреннему зрению на мгновение приоткрыться. В ту секунду, когда Изольда давила на мой разум, я увидел их.

Вокруг каждого из фон Гриков — барона, его жены, сыновей — клубилась чёрная, вязкая дымка. От каждого из них вглубь замка, в подземелья, тянулись тонкие, почти невидимые нити тёмной энергии. И их лица… Под маской румянца, белизны кожи и безупречных улыбок проступали пятна тлена, лёгкая, едва уловимая дряблость, будто жизнь из них не уходила естественным путём, а высасывалась, компенсируясь чем-то другим. Их «молодость» и «здоровье» были иллюзией, дорогой ширмой, которая начинала трещать по швам. Артефакт, украденный капитаном Вейсом, был не просто ключом к власти барона. Он был пробкой, затыкающей дыру в их собственной прогнившей сущности. Без него магия, их подпитывающая, давала сбой.

Они не просто чернокнижники. Они — нечто, цепляющееся за видимость жизни с помощью тёмных ритуалов. И они отчаянно боялись это потерять.

Я поднялся, слегка пошатываясь, изображая остаточное действие чар.

— Благодарю за ужин, барон. За… гостеприимство. Мне пора. Дорога неблизкая.

— Естественно, — барон тоже встал. — Но вы не вернётесь одни. Ночь в наших краях недружелюбна. Мой эскорт проводит вас до самых ворот вашей усадьбы.

У ворот усадьбы эскорт остановился. Один из всадников беззвучно указал рукой в сторону моего дома, затем развернул коня.

Окна в доме были тёмными, но я знал, что за ними не спят. Фолькер вышел на крыльцо, закутанный в грубый плащ. Его лицо в свете моего фонаря было серым и напряжённым.

— Вернулись, хозяин.

— Вернулся. Собирай Ханса и Бернта. И того парня, конюха, Густава. В кабинет. Сейчас.

Он кивнул и растворился в темноте. Я прошёл в дом, в кабинет. Разжёг масляную лампу. Снаружи донёсся приглушённый шорох шагов. Они вошли все вместе, притихшие, с лицами, на которых застыло ожидание приговора.

— Барон предложил купить поместье. За троекратную цену. Завтра утром приедет его управляющий за согласием.

Фолькер мотнул головой. В его глазах не было удивления, только тяжёлое понимание.

— Но он его не получит, — продолжил я. Их взгляды застыли на мне. — Потому что барону и его семье нужна не земля. И когда они поймут, что сделки не будет, они придут за этим со своими наёмниками.

— Они разнесут всё поместье, и деревне тоже достанется, — хрипло проскрипел Ханс. Он стоял, сжимая и разжимая свои рабочие узловатые руки.

— Да, — подтвердил я. — И они придут не с полудюжиной пьяных сынков. Они приведут самых лучших.

В комнате повисло молчание. Его прервал Бернт.

— Что будем делать, хозяин? Бежать?

— Бежать мне можно, — повторил я, рассекая воздух каждым словом. — Сел бы на коня и к утру был бы уже далеко. А вы останетесь здесь. И когда барон со своими мясниками вломится сюда, перероет каждый угол, выворотит каждый камень и не найдёт того, что ищет… что он подумает? Что капитан Вейс унёс свою тайну в могилу? Нет. Он подумает, что вы, те, кто жили здесь и видели всё, вы знаете. Или перепрятали. Или помогали мне. И чтобы выжать из вас эту «тайну», он начнёт с самого слабого. Со стариков. С детей. И закончит, когда в живых не останется никого, кто мог бы что-то помнить.

Густав, конюх, сглотнул так громко, что звук был слышен в тишине комнаты. Ханс смотрел на свои руки, сжимая их в кулаки, будто пытался найти в них силу, которой не было. Бернт стиснул зубы, и его скула дёрнулась.

— Они не пощадят, — проскрипел Фолькер. Это был не вопрос. Он прожил здесь слишком долго. Он видел, как исчезали те, кто задавал барону лишние вопросы. — Даже если скажем, что ничего не знаем… не поверят.

— Не поверят, — подтвердил я. — Потому что я был здесь. Потому что вы работали на меня. Этого достаточно. Вы — расходный материал в его плане. И когда главной цели нет на месте, материал пускают в переработку.

Я обвёл их взглядом. Страх в их глазах начал кристаллизоваться во что-то иное. Не в ярость — на неё у них не хватит духа. Не в отвагу — её здесь не водилось. В холодное, животное понимание тупика. Когда бежать некуда, а сдаться — значит подставить горло под нож, в самых простых существах просыпается древний, примитивный инстинкт: защищаться до конца, даже зная, что тебя раздавят.

— Мы будем готовиться, — сказал я, и это прозвучало как скрежет камня. — Не к победе. К тому, чтобы сделать эту деревню не лёгкой добычей, а куском, который сломает барону несколько зубов.

Я посмотрел на каждого из них.

— Фолькер, ты отвечаешь за деревню. Сейчас же, тихо, подними всех. Женщин, детей, стариков — всех, кто не хочет драться. Отправь их в старую каменоломню в лесу. Туда, где раньше добывали известняк. Берите еду, воду, тёплые вещи. Чтобы к рассвету в деревне не осталось ни души.

Он кивнул, лицо его стало резким, потерявшим следы старости.

— Ханс, Бернт. Вы берёте всех, кто может держать вилы, топор или лук. Всех. Не нужно героев. Нужны руки и готовность биться за свою шкуру. Вы будете оборонять периметр поместья. Ров у нас есть старый, почти засыпанный. Его нужно углубить, хоть на пару локтей. Частокол гнилой, но его можно усилить кольями. Чтобы было за что зацепиться. Чтобы каждый подступ к дому был простреливаем. Понятно?

— Понятно, — отозвался Бернт. Ханс только кивнул, его челюсти напряглись.

— Густав, — я повернулся к тощему конюху. — Твоя задача — лошади. Мою и тех двух рабочих кобыл, что есть, отведёшь в ту же каменоломню, спрячешь. Потом возвращаешься сюда. Ты будешь связным между деревней, обороной и мной. Быстрым и тихим. Сможешь?

Парень выпрямился, стараясь казаться выше.

— Смогу, хозяин.

— Хорошо. За работу. У нас есть ночь. И, может быть, пол-утра.

Они вышли, растворяясь в ночи, и скоро снаружи, нарушая неестественную тишину, послышались приглушённые голоса, скрип телег, сдержанная суета. Я остался один. В тишине кабинета я достал костяную сферу, вынутую из дуба. Руны на её поверхности не светились, но под пальцами чувствовалась едва уловимая вибрация, словно внутри заперт далёкий, глухой гул.

Я спрятал сферу обратно в кожаную суму, закрепив её у себя на поясе. Потом принялся готовиться. Проверил тетиву лука, наточил клинок короткого меча, уложил в поясную сумку всё, что могло пригодиться: кремень, кресало, обрывки бинтов из грубого полотна, флакон с остатками зелья восстановления. Вехоход стоял прислонённым к стене, немой и надёжный.

К рассвету суета затихла. Я вышел во двор. Деревня внизу, у подножия холма, казалась вымершей. Ни дыма из труб, ни движения. Старый ров, опоясывающий усадьбу, был расчищен и углублён. За ним вырос низкий, но плотный вал из земли и хвороста. Частокол укрепили косо вбитыми кольями, превратив его в колючую, неприветливую изгородь. На валу, за грудками мешков с песком и землёй, замерли фигуры. Человек двадцать, не больше. Мужики с топорами и парой самодельных луков.

Фолькер подошёл ко мне, его одежда была в грязи, под глазами — тёмные круги.

— Деревня пуста. Все в каменоломне. Здесь остались только те, кто решил драться. Полтора десятка. Остальные… не смогли.

— Прекрасно, — сказал я. — Иди к ним. Ты знаешь каждую тропку, каждую лазейку. Если прорвутся здесь, отведи людей через заросли к каменоломне. Драться до последнего нет смысла.

Фолькер кивнул и растворился в предрассветной мгле. Тишина, навалившаяся после его ухода, была недолгой. Её разрезал торопливый топот одиноких ног по утоптанной земле тропы.

— Кто там? — прохрипел Бернт с ворот, сжимая древко рогатины.

Я был уже в движении. Выскользнул в щель частокола. Фигура в поношенной кольчуге с гербом фон Грика, спотыкаясь и задыхаясь, бежала прямо ко двору. Я не стал задавать вопросов. Шаг вперёд, короткий замах — и рукоять короткого меча обрушилась на висок беглеца. Он рухнул без звука. Один из стражников барона. Но где остальные?

— Тащите внутрь, — бросил я Бернту и Хансу.

Когда мы окатили его ледяной водой, он застонал и, придя в себя, уставился на нас глазами, полными животного страха.

— Не бейте… Я не враг… Сбежал от них… — выдохнул он, давясь словами.

— От кого? Почему? — спросил я, не приближаясь.

— Карл… меня зовут Карл. Солдат из отряда наёмников барона. Я давно знал, что он чернокнижник. Но только сегодня решился сбежать. Стоял в карауле, слышал их разговор — барона с женой. — Он глотнул воды из ковша, слова полились быстрее, обретая чёткость ужаса. — Говорили, что нужно готовить новое жертвоприношение. Что… что как только вы, господин Вейс, завтра получите деньги за поместье и подпишете бумаги, вас по дороге встретит наш отряд и убьёт.

Он замолчал, переводя дух, в глазах стояли отвращение и давно копившийся ужас.

— Я человек верующий. Решил вас предупредить, а самому — сбежать. Хотел добраться до инквизиции, доложить святой церкви. Барон, его жена, все трое сыновей… они веками продлевают себе жизнь жертвоприношениями.

— Он посмотрел прямо на меня, и голос его стал хриплым, исповедальным. — Я был в том отряде. Когда взяли капитана Вейса и всю его семью. Мы ворвались сюда, в эту усадьбу, глубокой ночью. Капитана, его жену и детей схватили в постелях. Барон был с нами. Он кричал капитану, чтобы тот отдал артефакт. Капитан молчал. Тогда барон приказал убить его жену. Вейс плюнул барону в лицо и крикнул, что сферу не найдут никогда. Потом… потом барон выхватил кинжал у одного из наших и перерезал капитану горло. Затем убил детей и приказал бросить тела в болото. Мы потом искали сферу три дня. Ломали полы, стены, перерыли весь двор. Не нашли.

— Карл сглотнул, его пальцы вцепились в край своей рубахи.

— Барон уехал ни с чем. Я слышал, как он кричал на Изольду, что без сферы ритуал не работает, что подпитка скоро закончится. Поэтому они так отчаянно искали её все эти месяцы. И поэтому, когда появились вы… вы, наследник, вы — их последняя надежда. Они уверены, что капитан мог оставить подсказку именно родственнику. Или что вы найдёте сферу сами, просто копаясь в наследстве. Они хотят купить поместье, чтобы спокойно перерыть здесь каждую пядь земли.

В его словах не было вымысла. Только голая правда, которая ставила всё на свои места. Паника барона, истеричная спешка Нолфа, холодная ярость Изольды. Они не просто чернокнижники. Они — ходячие трупы, цепляющиеся за жизнь через кражу чужой жизненной энергии. И костяная сфера была не просто артефактом. Она была ключом к их долгому существованию.

У меня теперь было живое доказательство. И главный козырь — костяная сфера, прижатая к телу под рубахой.

— Густав! — Конюх вынырнул из темноты. — На самого резвого коня. Скачи в аббатство Святой Агаты. Скажешь тамошнему инквизитору: «Вейс из Граничной Заставы нуждается в помощи». Расскажи им всё, что видел и знаешь.

— Так точно, хозяин! — Густав метнулся к конюшне. Через несколько минут его конь понёсся в сторону леса.

— Спрячьте его в погреб, — кивнул я Бернту на дезертира.

Остаток ночи прошёл в напряжённой тишине. А с первым проблеском серого утра явился поверенный фон Грика.

Он появился на дороге не спеша, как будто выезжал на обычную утреннюю прогулку. Его лицо, чисто выбритое до синевы, было лишено какой-либо выразительности — ни угрозы, ни любопытства, ни даже обычного утреннего недовольства. Оно было гладким, холодным и правильным, как страница из бухгалтерской книги. Он въехал во двор размеренным шагом, не ускоряя и не замедляя ход. Его взгляд задержался на вывороченных досках у крыльца — следах вчерашнего визита Нолфа — и на мгновение в уголках его губ дрогнула тень чего-то, что могло бы сойти за профессиональное сожаление о порче имущества.

Поверенный остановил коня в десяти шагах от крыльца, спешился с отточенной, лишённой суеты грацией. Не говоря ни слова, он снял с седла плоский кожаный саквояж, расстегнул его и вынул два предмета. Первый — туго свёрнутый свиток пергамента, перетянутый чёрным шёлковым шнуром с сургучной печатью. Второй — небольшой, но плотный, оттягивающий руку кошель.

— Господин Вейс. Барон фон Грик поручил мне завершить вчерашнее обсуждение. Надеюсь, ночь позволила вам взвесить все преимущества предложения и прийти к единственно разумному решению.

Он сделал небольшую паузу, дав словам провисеть в воздухе. Он верил — нет, он знал, что вчерашнее вмешательство Изольды выполнило свою роль, размягчив волю, запутав мысли. Его задача была теперь простой: получить подпись, передать деньги, составить акт. Всё.

Я взял свиток пергамента. Шнур развязался, сургуч хрустнул, отломившись кусочком. Бумага была плотной, качественной, текст выведен чётким, каллиграфическим почерком. Я стал читать. Медленно, проводя пальцем по строчкам, якобы вникая в каждую формулировку. Пункт о купле-продаже. Пункт о цене — действительно утроенной против стандартной оценки. Пункт о немедленном освобождении поместья. Пункт об отказе от любых прошлых и будущих претензий. Подписи. Печати: гербовая барона и квадратная печать нотариуса баронства. Всё аккуратно, законно, безупречно.

Я читал дольше, чем нужно. Секунды тянулись. Секретарь стоял неподвижно, не проявляя нетерпения. Только его глаза, те самые свинцовые, время от времени медленно скользили по двору, фиксируя детали: количество людей на валу, состояние ворот, выражение лиц. Он собирал информацию, но его собственное лицо оставалось непроницаемым экраном.

Я поднял глаза на секретаря. Он смотрел на меня, и в глубине его взгляда, за слоем профессионального безразличия, теплилась тонкая, почти невидимая искра ожидания. Всё идёт по плану. Сейчас последует кивок, подпись, обмен. Дело будет закрыто.

Я начал его рвать. Не резко, а с постоянным нарастающим давлением. Пергамент сопротивлялся, потом сдался с резким сухим треском, который прозвучал в тишине двора оглушительно громко. Я разорвал его пополам. Потом сложил обе половинки вместе и разорвал ещё раз. И ещё. Клочья падали мне под ноги, на золото, на грязь.

— Вот мой ответ, — сказал я. Мой голос прозвучал после треска бумаги удивительно тихо, но чётко, как удар гвоздя в доску. — Передай барону.

И вот тут маска рухнула. Его тонкие бесцветные губы сжались в жёсткую, дрожащую белую нитку. В его свинцовых глазах вспыхнуло что-то холодное и страшное — оскорблённая, неподдельная ярость бюрократа, столкнувшегося с вопиющим, немыслимым нарушением протокола. Он не просто получил отказ. Он стал свидетелем кощунства. Документ, печати, процедура — всё было поругано.

Он попытался что-то сказать. Его рот открылся, но вместо слов вышел лишь хриплый свистящий звук. Он сглотнул, собрался.

— Вы… — его голос сорвался, стал выше, острее. — Вы понимаете… Вы понимаете, что вы только что сделали?

— Понимаю, — перебил я, не меняя тона. — Ты свою часть работы выполнил. Донёс предложение. Получил ответ. Теперь твоя работа — отнести этот ответ обратно. Убирайся, пока можешь уйти на своих ногах.

Он отступил на шаг. Его взгляд, лихорадочный и яростный, метнулся от меня к Бернту и Хансу, к мужикам на валу, которые не сводили с нас глаз.

Он резко, отрывисто кивнул — больше самому себе, чем кому-либо. Развернулся, вскочил в седло так резко, что гнедой жеребец вздыбился, фыркая. Конь рванул с места, вынесся за ворота и исчез в утренней дымке, оставив за собой лишь быстро стихающий стук копыт.

Я посмотрел на восток, где за слоем туч таилось бледное солнце. Густав уже должен был быть далеко. Успеет ли? Сомневаюсь. Значит, рассчитывать можно было только на себя, ожесточившихся мужиков и частокол.

Глава 23

Они появились только после полудня. Отряд всадников. Их было сорок, а может, пятьдесят. Стальные латы, закрытые лица, плащи цвета высохшей грязи. Они ехали не спеша, ровным строем, занимая всю ширину дороги. Впереди, рядом со знаменосцем, ехал не барон. Это был другой человек, в доспехах попроще, но с осанкой, не оставлявшей сомнений: профессиональный воин, командир наёмников. Капитан Ингвард, если верить слухам, которые успел собрать Фолькер. Хладнокровный, жестокий и эффективный воин.

Отряд остановился в двухстах шагах от вала. Наёмники стояли, безмолвные, как железные истуканы. Демонстрация силы, призванная сломить дух ещё до первой стычки.

С вала не доносилось ни звука. Мужики замерли, вжавшись в свои укрытия. Я видел, как у одного из них, молодого парнишки с рогатиной, трясутся руки.

Вперёд выехал Ингвард и прокричал:— Внимание, обитатели поместья! — Его голос прокатился по округе. — Барон Хельмут фон Грик, ваш законный сюзерен, обвиняет человека, именующего себя Вейсом, в узурпации власти, воровстве и колдовстве! Выдайте его немедленно! Откройте ворота и сложите оружие! Всем, кто подчинится, будет дарована жизнь и прощение!

Ответом ему была тишина. Только ветер шелестел в редкой листве дуба.

Он немного выждал, потом повернул коня и поехал обратно к строю.

Часть наёмников спешилась. Это были арбалетчики. Они выдвинулись вперёд, заняли позиции, начали неспешно взводить оружие. Остальные тронули лошадей шагом, развернувшись в линию.

Действовали они методично, без суеты. Как мясники, приступающие к разделке туши.

Я взял лук. Тетива натянулась с тихим шелестом. Мир сузился до щели в слуховом окне, до фигуры одного из арбалетчиков, поднимающего своё оружие и выпустил стрелу.

Она просвистела в утреннем воздухе и вонзилась арбалетчику в горло, чуть выше края кирасы. Он откинулся назад, его арбалет беспомощно выстрелил в небо. На мгновение в строю наёмников возникла лёгкая заминка. Глаза в прорезях шлемов повернулись к дому.

Это был сигнал. С вала раздался нервный крик, и в наёмников полетели первые несколько стрел.

Ингвард, всё ещё сидевший в седле, поднял руку. И затем резко опустил её.

Арбалетчики выстрелили. Затворы щёлкнули сухо, почти одновременно. Тяжёлые болты понеслись к валу. Кто-то вскрикнул — коротко, обрывисто. Один из мужиков, стоявший слишком высоко, был сбит с ног, болт торчал у него из плеча.

— В атаку! — рявкнул Ингвард.

Конница тронула лошадей. Сначала шагом, потом рысью. Грузные кони, закованные в сталь сами и несущие сталь на себе, набирали скорость. Земля загудела.

Я выпускал стрелу за стрелой. Одна оцарапала шлем всадника. Другая нашла щель в сочленении лат у второго, и он закричал, выронив копьё. Но это были капли в море. Лавина из стали и плоти неслась на хлипкий вал.

Первые всадники налетели на ров. Кони, почуяв опасность, попытались осадить, но импульс и вес были слишком велики. Несколько лошадей с громким хрустом и ржанием рухнули вперёд, в яму, увлекая за собой седоков. Один наёмник, вылетев из седла, ударился головой о скрытый в земле кол и замер. Но остальные, видя провал товарищей, вовремя свернули, понесясь вдоль рва, ища проход. И они нашли его — там, где ров был мельче.

Трое всадников врезались в изгородь. Колья с треском ломались. Один конь, пронзенный обломком, взвыл и рухнул, но двое других, с окровавленными боками, прорвались внутрь периметра. За ними, спешившись, полезли через брешь пешие наёмники с мечами.

На валу началась резня. Мужики, вооружённые рогатинами и топорами, бросились на прорвавшихся. Стальной клинок наёмника рассекал грубое сукно и плоть под ним, как горячий нож масло. Крики стали частыми, отчаянными. Я видел, как Ханс, размахнувшись тяжёлым молотом, ударил спешенного наёмника по шлему. Тот осел, оглушённый, но его товарищ сбоку вонзил меч Хансу под рёбра. Старик Бернт, отчаянно размахивая косой, сумел зацепить и повалить одного всадника, но тут же был пронзён копьём другого.

Моральный дух лопнул, как мыльный пузырь. Оставшиеся в живых мужики бросились бежать от вала назад, к дому, к сараям. Наёмники, не спеша, добивали раненых и начали преследование.

Я отшвырнул лук, вышиб ногой окно и выпрыгнул на крутую, мокрую от росы крышу. Пробежал по скользкой черепице и спрыгнул вниз, во двор, приземлившись рядом с двумя наёмниками, гнавшимися за юным пареньком с рогатиной. Десять секунд. Волчий дар вспыхнул в груди жаром.

Первая секунда. Они только начали поворачиваться ко мне. Я выхватил короткий меч. Вторая. Лезвие прочертило дугу, перерезав горло первому под самым краем шлема. Третья. Второй наёмник занёс меч, но его движение в моём ускоренном мире было тягучим, как патока. Шагнул внутрь замаха, и мой клинок нашёл щель в его латах подмышкой. Четвёртая. Он захрипел, кровь хлынула на мою руку, горячая и солёная. Пятая. Вырвал клинок, оттолкнул падающее тело и рванулся к следующей группе.

Я стал штормом, бушующим на своём крошечном пятачке. Волчья ярость направляла движения, делая их нечеловечески быстрыми и точными. Не дрался с каждым — я калечил. Подрезал подколенки всадникам, чтобы кони сбрасывали их. Бил древком Вехохода по шлемам, оглушая. Моя цель заключалась в одном: посеять хаос. Сломать их безупречный, методичный строй. Превратить чистую операцию в грязную, кровавую свалку.

Шестая секунда. Прорвался к бреши в частоколе, где два наёмника пытались расширить проход. Один отрубил голову бегущему мимо мужику. Вонзил ему клинок в спину, между пластинами спинной плиты. Седьмая. Второй развернулся, его широкий меч свистнул в воздухе. Ушёл под удар, чувствуя, как ветер от лезвия режет щёку, и ударил его Вехоходом в колено. Раздался неприятный хруст. Восьмая. Он рухнул с криком. Я прошёл дальше, к воротам.

Девятая. У ворот стоял сам Ингвард. Он спешился, в руках у него был длинный, тяжёлый меч-фламберг, волнообразное лезвие которого поблёскивало в утреннем свете. Он видел, как я режу его людей. Его забрало было поднято. Лицо — жёсткое, обветренное, с короткой седой щетиной и холодными голубыми глазами. В них не было ни гнева, ни удивления.