Кровь помнит

— Я не об этом.

— А о чём? — Он отложил бутерброд. — О том, что ты нашла папу и уничтожила? Об этом можно говорить, а мне нельзя?

Дина встала. Медленно, без резкости.

— Костя. Выйди.

— Я ем.

— Выйди, я сказала.

Он посмотрел на неё, потом на Веру, потом снова на мать. Встал, взял бутерброд и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Вы всё врёте, — сказал он тихо. — Чтобы не было больно. Только больно всё равно.

Дверь закрылась. Дина села обратно и долго молчала, глядя на термос.

— Он хороший мальчик, — сказала она наконец. — Просто злой.

Вера не знала, что ответить. Она думала о Нике, которая утром слишком аккуратно ела кашу, и о том, как похожи эти двое — дети, которые научились врать, чтобы не расстраивать взрослых.

— Дина, — сказала она. — У тебя есть кто-то в полиции?

Дина подняла голову.

— Есть. Следователь. Наталья Ким. Она вела дело той женщины. — Она помолчала. — Она тогда сказала мне одну вещь. «Такие люди не останавливаются. Они просто меняют жертву».

Вера достала телефон.

— Дай мне её номер.

Дина продиктовала. Вера записала, потом посмотрела на часы.

— Мне надо к адвокату.

— Иди. — Дина налила себе ещё чая. — И Вера.

— Да?

— Не пытайся быть хорошей. В этой истории нет хорошей. Есть только живая и мёртвая.

Борис Львович принял её в кабинете, который больше походил на библиотеку — книжные полки до потолка, мятый пиджак, блокнот с загнутыми углами. Он слушал молча, не перебивая, и записывал. Когда Вера закончила, он отложил ручку.

— Значит, так, — сказал он. — Первое. Вы не пишете ему. Ни одного слова. Второе. Все сообщения — скриншоты, все звонки — запись. Если он появится рядом с домом или школой — сразу в полицию, заявление, не «поговорить». Третье. Ваш муж.

Вера напряглась.

— Что муж?

— Вы сказали, он спрашивал, что происходит, и предлагал вам отдохнуть. — Борис Львович посмотрел на неё поверх очков. — Если вы будете разводиться, он использует вашу «нестабильность». Психическое состояние — это первое, за что хватаются в суде. Особенно если вы сами начнёте рассказывать про видения.

— Я не собираюсь рассказывать про видения.

— Хорошо. Тогда не рассказывайте никому. Даже мне. — Он сделал пометку. — Что до Радова. Формально он вам никто. Он не воспитывал вас, не платил алименты, не был вписан в свидетельство о рождении. Родство по крови — это не право на общение. Но он будет давить через «я отец».

— И что делать?

— Готовиться. — Борис Львович захлопнул блокнот. — Я могу подать заявление о запрете на приближение, но для этого нужны основания. Угрозы, преследование, что-то, что суд сочтёт опасным. Пока у вас только сообщение, которое любой адвокат назовёт «желанием познакомиться».

— То есть пока он не сделает что-то серьёзное, я ничего не могу.

— Вы можете зафиксировать всё, что он делает. И быть готовой. — Он помолчал. — Я вам не обещаю, что это будет быстро. Я вам обещаю, что если вы сдадитесь, будет хуже.

Вера вышла на улицу. Тёмная машина стояла на том же месте.

Она достала телефон и набрала номер Натальи Ким. Гудок. Второй.

— Ким, — сказали на другом конце.

— Здравствуйте. Меня зовут Вера. Мне дала ваш номер Дина. Мне нужно с вами поговорить.

Пауза. Потом:

— Приезжайте завтра к десяти. И принесите всё, что у вас есть.

Вера положила трубку. Посмотрела на машину.

И в этот момент окно со стороны водителя опустилось.

Глава 7. Слежка

Стекло опустилось до половины. За рулём сидела женщина — лет сорока, с усталым лицом и собранными наспех волосами, в простой куртке. Она не выглядела ни как угроза, ни как человек, который умеет ждать. Она выглядела так, будто не спала ночь.

— Вы Вера? — спросила она.

Вера отступила на шаг. В кармане лежал телефон, и она нащупала кнопку вызова, не доставая его.

— Кто вы?

— Меня зовут Рита. — Женщина помолчала. — Я жена Сергея.

Вера почувствовала, как земля под ногами стала чуть менее твёрдой. Не потому, что она не ожидала. Потому, что ожидала другого — угрозы, мужчины в чёрном, чего-то простого. А получила женщину, которая смотрела на неё с таким же страхом, с каким, наверное, смотрела она сама.

— У него нет второй жены, — сказала Вера.

— Есть. — Рита не отвела глаз. — Четыре года.

— У вас есть доказательства?

Рита взяла с пассажирского сиденья телефон, разблокировала, повернула экран. На фотографии Сергей сидел на диване с маленьким мальчиком на коленях. Мальчик держал конструктор — тот самый, с чека. Сергей улыбался так, как улыбался Вере двенадцать лет назад.

Вера смотрела на снимок дольше, чем нужно. Потом кивнула.

— Давайте отойдём, — сказала она. — Здесь не место.

Они сели в кофейне на углу, за столик у окна. Рита взяла чай и не пила. Вера взяла воду и тоже не пила.

— Как вы меня нашли? — спросила Вера.

— Он оставил телефон на столе. Я увидела ваше имя. — Рита сцепила пальцы. — Он говорит о вас.

— Что говорит?

— Что вы больны. Что у вас нервное истощение. Что вы придумываете вещи, которых нет. — Она помолчала. — Что вы можете быть опасны.

Вера усмехнулась. Это вышло сухо и коротко, как кашель.

— Он мне сказал, что вы — коллега, которому он купил конструктор.

— Он мне сказал, что вы — бывшая жена, с которой он разводится. — Рита подняла глаза. — Я думала, что вы знаете. Что это официально. Что вы просто не можете поделить квартиру.

— Мы не разводимся. Мы живём вместе.

Рита откинулась на спинку стула. Лицо у неё стало пустым.

— Значит, он и мне врал.

— И мне.

Они сидели друг напротив друга, две женщины, которых обманул один человек, и молчали. За окном ехали машины, кто-то смеялся у стойки. Вера думала о том, что где-то здесь, в этом городе, есть ребёнок, которому Сергей приносит конструкторы, и что этот ребёнок, возможно, ждёт его сейчас.

— Сколько ему? — спросила Вера.

— Мише четыре. — Рита сказала это тихо. — Он в садике. Я успею его забрать.

— Успеете?

— В три. Сейчас половина первого. — Рита посмотрела на часы, потом на Веру. — Вы не собираетесь ничего делать?

— Что я должна делать?

— Не знаю. Кричать. Бить меня. — Рита пожала плечами. — Я готовилась.

— К чему?

— К тому, что вы скажете, что я разрушила вашу семью.

Вера смотрела на неё.

— Вы её не разрушили.

— Разрушила. Я знала, что он женат. — Рита сказала это прямо, без оправданий. — Сначала не знала. Потом узнал. И осталась.

— Почему?

— Потому что Миша маленький. Потому что я одна. Потому что он обещал, что всё решит. — Она выдохнула. — Потому что я думала, что если молчать и ждать, то всё образуется.

Вера узнала эти слова. Она слышала их от матери, от свекрови, от самой себя.

— И что? — спросила она. — Образовалось?

Рита посмотрела на неё и вдруг улыбнулась — криво, без веселья.

— Вы первая, кто спросил.

Они просидели ещё минут двадцать. Рита рассказала про квартиру, которую Сергей снимал «для работы», про деньги, которые он давал и потом забирал, про то, как он исчезал на неделю и возвращался с подарками. Про то, как он говорил, что Вера «не в себе» и что он «не может оставить больного человека».

Вера слушала и чувствовала, как внутри неё что-то выравнивается. Не боль — боль была. Но вместе с ней появилось другое: ясность. Все мелочи, которые она годами объясняла себе, встали на место — как фрагменты ДНК, которые складываются в цепочку и вдруг начинают читаться.

— Он вам когда-нибудь угрожал? — спросила Вера.

— Нет. — Рита помолчала. — Он не угрожает. Он объясняет.

— Что объясняет?

— Что, если я буду плохо себя вести, он уйдёт и Миша останется без отца. — Она смотрела в чашку. — И я знаю, что так и будет. Он умеет уходить так, чтобы человек чувствовал себя виноватым.

Вера достала телефон.

— Можно я сфотографирую?

— Что?

— Фотографию. Доказательство.

Рита колебалась. Потом кивнула и снова повернула экран.

Вера сфотографировала снимок, потом — переписку, которую Рита показала без просьбы. Сообщения, где Сергей называл её «малыш», писал «скоро всё решится» и просил «не звонить, когда я дома».

— У вас это тоже есть? — спросила Рита.

— Нет. У меня нет переписки. Он не пишет.

— Он говорит.

Вера кивнула. Он говорил — и она верила. Годы слов, которые нигде не фиксировались, и попробуй докажи, что они были.

— Рита. — Вера отложила телефон. — Почему вы приехали именно сейчас?

Рита опустила глаза.

— Вчера он не пришёл ночевать. Сказал, что у него дела. Я позвонила — он не взял. Утром я увидела, что он отправлял вам сообщение. — Она помолчала. — Я подумала, что он у вас.

— Он был дома.

— Ага. — Рита кивнула. — Значит, он и от вас уходит. Просто мы этого не видим.

Вера посмотрела в окно. На противоположной стороне улицы стояла её машина, и рядом с ней — тот самый тёмный автомобиль, который теперь был пуст.

— Вы за мной следили?

— Один раз. — Рита не стала отпираться. — Я не знала, как подойти. Думала, вы меня ударите.

— Не ударю.

— Я знаю. Теперь знаю.

Они вышли из кофейни вместе. На улице было холодно, и Рита поёжилась, застёгивая куртку.

— Что вы будете делать? — спросила она.

— Не знаю. — Вера посмотрела на неё. — А вы?

— Заберу Мишу. — Рита помолчала. — Он говорил, что вы хотите забрать у него детей. Что вы мстительная.

— Я не мстительная.

— Теперь вижу.

Они стояли ещё секунду. Потом Рита сказала:

— Если вы будете с ним судиться, я могу дать показания.

Вера удивлённо подняла глаза.

— Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. — Рита смотрела прямо. — Он и со мной так сделает. Рано или поздно. Он уже начал.

Она пошла к своей машине. Вера смотрела ей вслед и думала о том, что сегодня у неё появился союзник, которого она не искала, — и что этот союзник стоит ей части той жизни, которую она пыталась сохранить.

Домой Вера вернулась в половине третьего. Ники ещё не было — она оставалась на продлёнке по вторникам. Сергей был дома. Сидел на кухне с ноутбуком, в наушниках, и когда Вера вошла, снял один.

— Ты рано, — сказал он.

— Да.

Она поставила сумку, прошла к холодильнику. Достала воду. Поставила на стол. Села напротив него.

— Сергей. Я знаю про Риту.

Он не дёрнулся. Не побледнел. Посмотрел на неё внимательно, будто проверял, шутка это или нет. Потом медленно снял второй наушник и положил на стол.

— И что?

Вера смотрела на него.

— «И что?»

— Я не буду играть в допрос. — Он говорил спокойно. — Ты пришла с готовым ответом. Значит, тебе не нужна правда. Тебе нужно, чтобы я признался.

— Мне нужно знать, сколько лет ты мне врал.

— А тебе не всё равно? — Он откинулся на спинку. — Ты всё равно уже решила, что я подлец. Так какая разница, четыре года или два?

Вера почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Она подавила это. Не сейчас. Не на его условиях.

— Я не решила. Я увидела фотографию.

— И что на ней? Я с ребёнком. Ребёнок не виноват.

— Я не про ребёнка.

— А про что? — Он наклонился вперёд. — Про то, что я не сказал? Я не сказал, потому что знал, что ты не поймёшь. Ты всегда всё делишь на чёрное и белое. А жизнь серая, Вера.

— Ты предлагал мне отпуск. — Она смотрела на него. — Ты хотел, чтобы я сидела дома.

— Я хотел, чтобы ты отдохнула.

— Ты хотел, чтобы я не копала.

Он помолчал. Потом улыбнулся — коротко, устало, как улыбаются человеку, который не понимает простых вещей.

— А что ты нашла? — спросил он. — Кроме повода для скандала?

Вера не ответила.

— Вот, — сказал Сергей. — Ты ничего не нашла. Ты просто устала. И вместо того, чтобы заняться собой, ты решила заняться мной.

— Не переводи.

— Я не перевожу. — Он встал. — Я тебе скажу одну вещь, Вера. Ты сейчас в таком состоянии, что можешь натворить глупостей. Ты уже начала. — Он кивнул на её сумку. — Ты ходишь по адвокатам. Ты копаешься в материнских бумажках. Ты связалась с каким-то человеком, который тебе пишет. Я всё вижу.

Вера похолодела.

— Ты читаешь мои сообщения?

— Я вижу, что с тобой происходит. — Он подошёл ближе. — И я тебе скажу как муж: остановись. Пока не поздно.

— Пока не поздно для чего?

— Для тебя. Для Ники. — Он помолчал. — Ты думаешь, суд будет на твоей стороне? Ты думаешь, они не спросят, почему мать двоих детей ходит по моргам и слушает рассказы сумасшедших?

Вера встала. Медленно.

— У нас один ребёнок.

Сергей замолчал.

— Один, — повторила Вера. — Ника. Миша — не наш ребёнок. Ты сам так сказал.

Он смотрел на неё и молчал. И в этом молчании было что-то такое, от чего у Веры по спине прошёл холод.

— Ты права, — сказал он наконец. — Один. Я оговорился.

— Ты не оговариваешься.

— Вера. — Он шагнул к ней, и она отступила. — Не начинай.

— Я не начинаю. Я заканчиваю.

Она взяла сумку и вышла из кухни. В коридоре остановилась.

— Я не буду сегодня ночевать дома, — сказала она.

— А Ника?

— Ника останется с тобой. — Вера обернулась. — И если ты хоть словом скажешь ей, что мама больна, я это узнаю.

Сергей смотрел на неё. Лицо у него было спокойное.

— Ты уверена, что хочешь это начать?

— Я уже начала.

Она вышла на лестницу и закрыла за собой дверь. За дверью было тихо. Потом щёлкнул замок — не потому, что он запирался от неё. Потому, что он запирался от всего остального.

Вера спустилась на улицу и села в машину. Руки тряслись, и она держала руль, пока не перестали.

Потом достала телефон.

На экране висело новое сообщение. Не от Марка. От Риты.

«Он только что позвонил. Спросил, не говорила ли я с вами. Я сказала нет. Он не поверил».

Вера прочитала и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — как замок, который наконец встал на место.

Она ответила: «Не говорите ему ничего. Завтра в десять я иду к следователю. Пойдёмте со мной».

Через минуту пришло: «Хорошо».

Вера положила телефон на сиденье. Завела машину. И поехала не домой и не к матери.

Она поехала к школе, где через час должна была закончиться продлёнка.

Глава 8. Ника

Продлёнка заканчивалась в четыре. Вера приехала в половине четвёртого и припарковалась за углом, чтобы Ника не увидела машину из окна и не успела предупредить отца.

Она сидела в салоне и смотрела на школьные ворота. Из динамиков тихо играло радио, но Вера его не слышала. В голове крутилась одна фраза: «Ты нас бросаешь». Он сказал это Нике. Не ей — Нике. Ребёнку. Двенадцатилетнему.

Вера знала, что так делают. Читала в материалах, которые листала ночами, когда не могла уснуть. «Отчуждение родителя». «Манипуляция через ребёнка». «Формирование чувства вины». Сухие термины, за которыми стояли живые дети, которые потом годами ходили к психологам.

В четыре часа из ворот высыпала стайка младших, за ними — те, кто постарше. Ника вышла последней, с рюкзаком на одном плече, в наушниках. Увидела машину, остановилась. Потом пошла медленно, как будто решала, подходить или нет.

Она открыла дверь и села вперёд, рядом с Верой. Не на заднее сиденье, как обычно. Это было уже что-то.

— Ты рано, — сказала Ника.

— Да. — Вера завела машину. — Поедем, посидим где-нибудь.

— Дома?

— Не дома.

Ника посмотрела на неё, но ничего не сказала. Отвернулась к окну.

Они заехали в кафе на набережной, где почти никого не было. Вера взяла кофе, Ника — какао и пирожное, которое обычно ей не разрешали перед ужином. Она удивилась, но не стала спрашивать.

Они сели у окна. За стеклом шла вода, серая и спокойная, и по ней медленно ползла баржа.

— Мам, — сказала Ника, ковыряя ложкой пирожное. — Ты чего?

— Я хочу с тобой поговорить.

— О чём?

— О папе.

Ника перестала ковырять. Положила ложку. И Вера увидела, как у неё напряглись плечи — так напрягаются у детей, которые уже знают, что сейчас будет что-то плохое, и готовятся защищаться.

— Он сказал, что ты нас бросаешь, — сказала Ника.

— Когда он это сказал?

— Вчера. — Она смотрела в чашку. — Когда ты не пришла ночевать.

Вера сжала чашку обеими руками, чтобы не дать им задрожать.

— Ника. Я не бросаю тебя. Никогда.

— А куда ты ушла?

— Я ночевала у Дины.

— Почему?

Вера сделала вдох. Она думала об этом всю дорогу до школы, и всё равно не нашла правильных слов. Наверное, потому что правильных слов не было.

— Потому что мне нужно было побыть одной, — сказала она. — Иногда взрослым нужно побыть одним, чтобы понять, что делать дальше.

— Это из-за меня?

— Нет. — Вера наклонилась вперёд. — Ника, посмотри на меня. Это не из-за тебя. Ты ни в чём не виновата.

Ника посмотрела. Глаза у неё были сухие, и от этого Вере стало ещё хуже.

— Папа сказал, что ты больна.

Вера выпрямилась.

— Что именно он сказал?

— Что у тебя нервное истощение. Что ты придумываешь вещи. — Ника помолчала. — Что ты можешь сделать что-нибудь странное.

— Странное.

— Ага.

Вера откинулась на спинку стула. Внутри было тихо и холодно, как в пустой комнате.

— Ника, — сказала она. — Я не больна. Я устала, это правда. Я много работаю, и в последнее время в моей жизни происходит много всего. Но я не больна.

— А что происходит?

Вера смотрела на дочь. На её лицо — ещё детское, но с уже проступившими взрослыми чертами. На её руки, которые держали чашку так же крепко, как держала сама Вера, когда боялась.

— У папы есть другая семья, — сказала Вера.

Ника не удивилась. Вот что было самым страшным. Она не удивилась — только опустила глаза и кивнула, как будто ждала этих слов давно.

— Ты знала?

— Догадывалась, — сказала Ника тихо. — Он иногда возвращается и пахнет чужими духами.

Вера почувствовала, как у неё перехватило горло.

— Ты знала и ничего не говорила?

— А что я должна была сказать? — Ника подняла глаза. — Ты же сама ничего не говорила.

Это было как пощёчина. Тихая, точная, по самому больному месту.

— Я не знала, — сказала Вера.

— Знала. — Ника смотрела на неё. — Ты просто не хотела знать. Ты всегда так делаешь.

— Как?

— Делаешь вид, что всё хорошо. — Ника отодвинула чашку. — Ты говоришь «всё в порядке», когда не в порядке. Ты улыбаешься, когда злишься. Я это вижу.

Вера молчала. Ребёнок говорил ей то, что она сама боялась сказать себе годами.

— Я не хотела, чтобы ты тоже делала вид, — сказала наконец она.

— Я и не делаю. — Ника пожала плечами. — Я просто не мешаю.

Вера закрыла лицо руками. Так, наверное, нельзя было при ребёнке, но у неё не было сил держаться.

— Мам, — сказала Ника. — Не плачь.

— Я не плачу.

— Плачешь.

Вера отняла руки. Ника смотрела на неё без осуждения, без жалости, просто смотрела — так, как могут смотреть только дети, которые выросли рядом со взрослыми и научились читать их по глазам.

— Ника, — сказала Вера. — Ты знаешь, что такое ДНК?

— Ну. Генетика. Ты же генетик.

— Да. — Вера вытерла глаза салфеткой. — Я недавно узнала, что мой отец, дедушка Пётр, — не мой биологический отец. У меня есть другой. Он мне написал.

Ника замерла.

— Кто он?

— Пока не знаю. Я знаю его имя. Марк Радов.

— Он плохой?

Вера помолчала.

— Да. Он вёл себя плохо. С мамой. С другими людьми.

Ника смотрела на неё.

— А он ко мне придёт?

— Я не знаю. — Вера наклонилась вперёд. — Но я сделаю всё, чтобы он к тебе не подошёл. Понимаешь? Всё.

— А папа?

— Что папа?

— Папа с ним? — Ника смотрела прямо. — Папа знает про него?

Вера задумалась. Она не спрашивала Сергея напрямую. Но он читал её сообщения. Он знал. Он давно знал.

— Я не уверена.

— Но он узнает.

— Узнает.

Ника кивнула. Потом взяла ложку и доела пирожное — спокойно, до конца, как будто ничего не произошло.

— Ника, — сказала Вера. — Я хочу тебя спросить. Только честно.

— Честно.

— Папа просил тебя что-нибудь делать? Следить за мной? Говорить, куда я хожу?

Ника не ответила сразу. Она смотрела в чашку, и Вера видела, как у неё дрогнули руки.

— Он спрашивает, — сказала Ника тихо. — Где ты. С кем ты. Что ты говоришь по телефону.

— И что ты ему отвечаешь?

— Что не знаю. — Ника подняла глаза. — Правда не знаю. Ты не говоришь.

Вера откинулась на спинку. В груди было тесно.

— Ника. Ты не должна мне врать. И не должна ему врать. Если он спрашивает — ты можешь сказать «спроси у мамы». Или «я не хочу говорить». Ты не обязана быть между нами.

— А если он рассердится?

— Пусть рассердится. — Вера сказала это твёрдо, и сама удивилась, как это прозвучало. — Ты ребёнок. Тебе не надо следить за его настроением.

Ника посмотрела на неё так, будто не поверила.

— Ты всегда так делаешь, — сказала она. — Следишь, чтобы он не расстроился.

— Я знаю. — Вера выдохнула. — И я не хочу, чтобы ты делала так же.

Они сидели в кафе, пока не стемнело. Ника рассказала про школу, про Костю, у которого папа присылает сообщения и которому Костя боится отвечать, чтобы мама не узнала. Вера слушала и понимала, что дети давно уже всё видят и понимают, а взрослые только делают вид, что что-то скрывают.

Потом Ника сказала:

— Мам. Я не хочу домой.

Вера посмотрела на неё.

— Почему?

— Не хочу, чтобы папа спрашивал, где мы были. И что ты сказала. — Ника смотрела на неё. — Он всё равно узнает.

Вера задумалась. У неё было два варианта: вернуть Нику домой и сделать вид, что ничего не происходит. Или не возвращать.

— Мы можем остаться у Дины, — сказала она. — На одну ночь.

Ника кивнула.

— А завтра?

— Завтра будет завтра.

Вера достала телефон. На экране висело сообщение от Сергея: «Вы где?»

Она не ответила. Набрала Дину, объяснила в двух словах. Дина сказала: «Приезжайте. Костя обрадуется».

Вера положила трубку и посмотрела на дочь. Ника смотрела в окно. На щеке у неё были следы от слёз, которых Вера не заметила.

— Ника.

— М?

— Ты не обязана быть сильной. Если хочешь плакать — плачь.

Ника повернулась к ней.

— Я не хочу плакать, — сказала она. — Я хочу, чтобы всё было как раньше.

Вера хотела ответить, что как раньше уже не будет. Но она не смогла сказать ребёнку правду прямо. И вместо этого протянула руку и положила ладонь на плечо дочери.

Ника не отстранилась. Это было маленькое, почти незаметное чудо.

У Дины они пробыли до девяти. Костя сидел с ними за столом и не уходил, хотя обычно не выходил из своей комнаты. Он смотрел на Нику, и Вера видела, как он пытается понять, что с ней, и не знает, как спросить.

Потом Ника сказала: «Мама нашла своего отца, и он плохой человек». Просто так, как говорят о фактах.

Костя посмотрел на Веру.

— Он сидел? — спросил он.

— Сидел.

— За что?

— За то, что причинял людям боль.

Костя кивнул. Потом сказал:

— Мой папа тоже причиняет. Только его не посадили.

Дина в этот момент была на кухне, и Вера поняла, что он говорит это только ей. Как будто проверяет, можно ли.

— А ты рассказывал маме?

— Нет. — Костя смотрел на неё. — Она его ненавидит. Если я скажу, что он мне пишет, она расстроится.

— А ты хочешь ему отвечать?

Костя пожал плечами.

— Не знаю. Он спрашивает, как дела. Но я не знаю, что говорить.

Вера смотрела на подростка и думала о том, что Сергей когда-то тоже был ребёнком, которому пришлось выбирать между двумя взрослыми. И что, может быть, это не оправдание, но объяснение.

— Костя, — сказала она. — Ты не должен врать маме. Но ты не должен и рассказывать ей всё. Это твой папа. Это твои отношения. Если ты хочешь с ним говорить — говори. Но если он просит тебя врать маме, это уже не твоё.

Костя молчал. Потом кивнул.

— А Нике что делать?

— Нике? — Вера посмотрела на дочь, которая сидела рядом и слушала. — Нике не надо быть между родителями. Мы с папой разберёмся сами.

Ника подняла голову.

— Вы разведётесь?

Вера замерла.

— Я не знаю, Ника.

— Но ты ушла.

— Я ушла на одну ночь.

— Ты уйдёшь ещё.

Вера смотрела на неё и не могла соврать.

— Возможно, — сказала она. — Я не знаю, как будет. Но я знаю, что ты — моя дочь. И что я не исчезну.

Ника кивнула. Медленно, как будто проверяла, что фраза выдерживает вес.

Потом она встала.

— Я спать, — сказала она. — Дина, спасибо.

Дина вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.

— Иди. Постелю на диване.

Когда Ника ушла, Дина села рядом с Верой.

— Он уже начал? — спросила она.