Кровь помнит

Александр Татун

Кровь помнит

Кровь помнит

Глава 1. Чужая семья

Вера всегда говорила клиентам одну и ту же фразу: «ДНК не врёт. Врут люди, которые её интерпретируют». Это была профессиональная шутка, которую никто не считал смешной, и Вера давно перестала ждать реакции. Она надевала очки, поворачивала монитор и начинала объяснять, где в хромосомах прячется правда.

Сегодня правда пряталась в женщине семидесяти двух лет, которая сидела напротив и держала на коленях папку с фотографиями так крепко, будто папка могла выпрыгнуть в окно.

— Значит, он всё-таки мой брат, — сказала клиентка. — Я сорок лет думала, что он мне никто.

Вера кивнула. На экране светились зелёные полосы совпадений — скучный, почти некрасивый график, который для этой женщины означал целую жизнь. Совпадение по материнской линии. Общий предок. Двенадцать процентов. Брат.

— Совпадение достоверное, — сказала Вера. — С вероятностью девяносто девять и девять десятых. Он ваш брат по матери. Если хотите, я подготовлю письмо, которое можно отправить ему через платформу. Или вы можете не отправлять.

— Отправлю, — сказала женщина и заплакала. — Извините. Я не буду.

Она плакала тихо, промокая глаза бумажным платком, и Вера смотрела в сторону, потому что у неё было правило: не смотреть на чужое счастье слишком пристально. Счастье в её кабинете случалось чаще, чем горе, но и то и другое приходило с одинаковым звуком — коротким выдохом, будто человек только что поставил на пол тяжёлый чемодан.

— Вы вернули мне всех, — сказала клиентка, вставая. — Я вас не забуду.

Она оставила на столе коробку конфет. Вера знала, что конфеты она отдаст Илье, Илья отдаст их лаборантке, а лаборантка — кому-нибудь ещё. В лаборатории конфеты ходили по кругу, как слухи.

Когда дверь закрылась, Илья высунулся из-за перегородки.

— Опять плакали?

— Ты циник, — сказала Вера.

— Я реалист. Ты ей что, правда сказала «девяносто девять и девять десятых»? Можно было просто сказать «он ваш брат».

— Нельзя. Люди должны понимать, что вероятность — это не волшебство.

Илья фыркнул и ушёл к себе. Он был хороший мальчик, двадцать девять лет, в худи под халатом, с вечным стаканчиком кофе, который он ставил на подоконник, потому что на столы в лаборатории ставить нельзя. Он проверял данные по три раза и боялся ошибок больше, чем начальства. Вера иногда думала, что если бы ей в тридцать было столько осторожности, она бы, наверное, прожила другую жизнь.

Она посмотрела на часы. Половина шестого. Дома её ждал Сергей с бутылкой вина и годовщиной.

Годовщина была двенадцатая. Сергей любил круглые даты и не любил, когда о них забывали, поэтому Вера помнила о них так же твёрдо, как о днях рождения коллег: не потому, что важно, а потому, что иначе будет хуже.

Она купила торт в кондитерской у метро — тот самый, с вишней, который он любил в двадцать пять. Тогда они жили в съёмной квартире с обоями в цветочек, и он приносил ей эти же торты по пятницам, и она думала, что пятница — это и есть счастье.

Дома пахло ужином. Сергей стоял у плиты в фартуке, который надевал примерно раз в год, и улыбался так широко, что Вера почувствовала укол совести за то, что весь день думала о чужой семье, а не о своей.

— Ты опять на работе задержалась, — сказал он. — Я уже начал ревновать к твоим хромосомам.

— Я тебя тоже люблю, — сказала Вера.

Ника вышла из своей комнаты, наряженная в платье, которое обычно носила только на праздники, и поцеловала отца в щёку. Потом посмотрела на Веру — быстро, оценивающе, как смотрят дети, когда проверяют, всё ли в порядке у взрослых.

— Мам, ты устала?

— Немного. Всё хорошо.

— Ты просто лицом как будто где-то ещё.

Вера улыбнулась и сказала, что это отличный ужин и что она очень рада. Ника кивнула, но взгляд у неё остался взрослый, недоверчивый, будто она уже знала, что «всё хорошо» — это фраза, которой взрослые закрывают двери.

За ужином Сергей рассказывал про работу, про нового клиента, про то, как трудно сейчас с подрядчиками. Вера слушала и кивала в нужных местах. Телефон у него зажужжал — он посмотрел на экран, нажал «отклонить» и положил телефон экраном вниз.

— Кто это? — спросила Вера.

— Спам. Надоели.

Она не стала спрашивать. У неё была привычка не спрашивать — выработанная годами, отполированная до блеска. Спрашивать означало получить ответ, а ответ иногда означал, что придётся что-то делать. Вера давно решила, что не всякая правда стоит того, чтобы её доставать.

Позже, когда Сергей пошёл курить на балкон, а Ника ушла делать уроки, Вера мыла посуду и думала о клиентке. Сорок лет женщина считала, что у неё нет брата. Сорок лет она жила с дырой в семейной истории, аккуратно заклеенной чужими словами. И стоило сдать слюну в пробирку — и дыра открылась.

Вера вытерла руки и вышла в коридор. В шкафу, на верхней полке, за старыми свитерами, лежала коробка из-под обуви с надписью «Документы отца». Она поставила её туда через месяц после похорон Петра и с тех пор ни разу не открывала.

Она достала коробку и села с ней на пол в коридоре.

Внутри были бумаги: свидетельство о смерти, какие-то квитанции, фотография мужчины в очках с собакой, сложенная пополам. Вера развернула фотографию. Пётр смотрел на неё с той же добродушной растерянностью, с какой всегда смотрел при жизни, будто извинялся за то, что не может быть полезнее.

Она хотела уже закрыть коробку, когда зазвонил телефон. На экране светилось «Мама».

— Вера, — сказала мать, и Вера сразу поняла, что что-то не так, потому что мать никогда не начинала разговор с её имени. — Ты сегодня дома?

— Дома. У нас годовщина.

— Хорошо. — Пауза. — Я просто хотела сказать, чтобы ты не трогала прошлое.

— Какое прошлое?

— Никакое. — Голос матери стал твёрже. — Просто не трогай. У тебя своя жизнь, у меня своя. Не надо ничего раскапывать.

— Мам, ты о чём?

— Я о том, что ты вечно лезешь туда, куда не просят. — Мать говорила быстро, будто боялась, что если остановится, то скажет лишнее. — Ты генетик, ты ищешь родственников чужим людям. Чужим, понимаешь? Не своим.

Вера посмотрела на фотографию Петра в своей руке. Он был большой, спокойный, в очках. Он никогда не кричал. Он чинил всё в доме, даже то, что не нужно было чинить, и записывал расходы в блокнот, и умер тихо, во сне, когда Вере было двадцать шесть.

— Мама, — сказала Вера медленно. — Почему ты говоришь это сейчас?

На другом конце провода была тишина. Долгая, неудобная, как застрявший в горле кусок.

— Потому что я чувствую, — сказала наконец мать. — Я всегда чувствую, когда ты собираешься что-то сделать.

Она положила трубку раньше, чем Вера успела ответить.

Вера сидела на полу в коридоре, держа фотографию отца и слушая, как в ванной шумит вода, как Ника в своей комнате включает музыку, как Сергей на балконе говорит по телефону — тихо, быстро, прикрывая рот рукой.

Она впервые за много лет прислушалась к этому разговору.

И впервые за много лет ей показалось, что она слышит не своего мужа, а чужого человека.

Она закрыла коробку, но не убрала её обратно в шкаф. Поставила на тумбочку в спальне, рядом с кроватью. Сергей, когда вернётся, спросит, что это. Она скажет: старые бумаги. Он кивнёт и не откроет.

А она откроет.

Ночью Вера не спала. Она лежала в темноте и слушала дыхание мужа — ровное, спокойное, как у человека, которому нечего скрывать. Потом встала, прошла в кухню, налила воду и села у окна.

Во дворе горел один фонарь. Под ним стояла машина, которую она раньше не видела. Тёмная, припаркованная неправильно, поперёк двух мест.

Вера смотрела на неё минут десять. Машина не двигалась. Потом водительская дверь открылась, кто-то вышел, посмотрел на её окна — и сел обратно.

Она не испугалась. Испугалась бы раньше, до того, как клиентка заплакала у неё в кабинете, до того, как мать позвонила и сказала «не трогай прошлое». Сейчас Вера почему-то почувствовала не страх, а что-то похожее на облегчение. Будто она давно ждала, что кто-нибудь придёт и скажет: то, что ты считаешь своей жизнью, — это не вся правда.

Она вернулась в спальню. Сергей спал на боку, отвернувшись, и его телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Вера постояла над ним, потом взяла коробку с документами отца и унесла её в свою лабораторию — в сумке, под пальто, как воруют чужие тайны.

Утром она сдаст свой собственный тест. Просто контрольный. Просто чтобы убедиться, что аппаратура работает правильно.

Она ещё не знала, что аппаратура работает правильно.

Но она уже догадывалась.

Глава 2. Чек

Сергей ушёл в семь. Вера слышала всё: душ, шкаф, звяканье ключей, щелчок замка. Он старался не шуметь — и именно эта старательность её разбудила. Люди, которым нечего скрывать, не ходят по собственной квартире на цыпочках.

Она лежала с закрытыми глазами, пока не хлопнула входная дверь. Потом встала.

В прихожей висела его куртка — серая, та, которую он надевал «на выход». Забыл. Или оставил сушиться. Вера не знала, зачем ей это знать, но всё равно подошла и сунула руку в карман.

Пальцы нащупали бумажку. Чек.

Она развернула его под лампой. Магазин детских товаров, три квартала от их дома. Время — вчера, восемнадцать сорок. Пока она заканчивала с клиенткой, пока ехала через город с тортом на коленях, пока думала, что пятница — это и есть счастье, Сергей покупал что-то детское.

Вера посмотрела на список. Конструктор. Футболка, размер сто двадцать два. Набор наклеек.

Нике сто двадцать два было два года назад.

Она стояла в прихожей с чеком в руке и слушала, как в голове включается голос, который она знала слишком хорошо. Голос говорил спокойно и разумно: мало ли. Коллега попросил купить подарок. Племянник. Сын друга. Ты же не хочешь быть женщиной, которая устраивает скандал из-за бумажки.

Вера смяла чек и бросила в мусорное ведро. Потом достала и разгладила. Потом положила в карман своего халата, который висел рядом.

— Мам?

Ника стояла в дверях кухни, в пижаме, с растрёпанными волосами. Она смотрела на руку Веры, на куртку отца, на ведро.

— Ты что делаешь?

— Искала... — Вера запнулась. — Зарядку.

— Папина куртка, — сказала Ника. Не вопросом. Просто сказала.

— Да. Он забыл.

— Он всегда забывает, — ответила Ника и ушла на кухню.

Вера повесила куртку обратно, ровно, как висела, и пошла варить кофе.

За завтраком Ника ела кашу слишком аккуратно. Держала ложку правильно, не чавкала, вытирала рот салфеткой — всё то, чему Вера её так старательно не учила. И говорила тоже слишком правильно.

— Мам, а папа сегодня придёт поздно?

— Не знаю. Спроси у него.

— Я спросила. Он сказал, что зависит от работы.

— Значит, зависит от работы.

Ника кивнула и посмотрела в тарелку.

— А ты не расстраивайся, — сказала она вдруг. — Если он придёт поздно. Я с тобой посижу.

Вера замерла с чашкой в руке.

— Ника. Тебе двенадцать. Тебе не нужно меня успокаивать.

— Я не успокаиваю. Я просто говорю.

— Ты не должна следить за тем, чтобы я не расстраивалась.

Ника подняла глаза, и в них было что-то такое взрослое и усталое, что Вере стало не по себе.

— А кто должен? — спросила Ника.

Она сказала это без злости. Как спрашивают, зачем нужен зонт, если дождь уже идёт.

Вера не нашла что ответить. Она отвезла дочь в школу, поцеловала в макушку — Ника подставила голову привычно, но не прижалась, — и поехала на работу.

В лаборатории пахло спиртом и старой бумагой. Илья уже был на месте, с кофе и наушником в одном ухе.

— Ты рано, — сказал он.

— Мне нужно прогнать контрольный тест.

— Чей?

Вера помолчала.

— Мой.

Илья вынул наушник.

— В смысле?

— В смысле мой. Хочу проверить аппаратуру на своём материале. Нормальная практика.

— Это нормальная практика, когда аппарат новый, — сказал Илья. — А наш работает три года без сбоев.

— Значит, будет четвёртый.

Он посмотрел на неё внимательно, и Вера поняла, что он видит больше, чем ей хотелось бы. Но Илья был из тех, кто не задаёт лишних вопросов, если ему за это не платят.

— Ладно, — сказал он. — Только подпиши согласие, а то потом начнётся: «Кто разрешил, почему без протокола».

Вера подписала. Взяла ватную палочку, провела по внутренней стороне щеки — привычное, отработанное движение, которое она делала тысячи раз для других людей. Подписала пробирку своим именем и поставила в штатив.

Пальцы не дрожали. Это почему-то показалось ей самым странным.

Пока машина работала, она села за стол и открыла коробку с документами отца. В белой лаборатории старые бумаги выглядели неуместно — как вещи из чужого дома.

Свидетельство о смерти Петра Семёновича. Дата. Причина. Печать.

Вера читала и не понимала, что ищет. Может, подпись матери? Может, что-то, что не сходится? Она не была следователем. Она была генетиком. Её работа — сравнивать фрагменты, а не людей.

Она вспомнила, как Пётр чинил кухонный кран, когда ей было десять. Он стоял на коленях под раковиной, вокруг валялись инструменты, а он говорил ей через плечо: «Доченька, подай вон тот ключ». Она подавала. Он никогда не сердился, если она путала. Он вообще никогда не сердился. Вера тогда думала, что все отцы такие. Потом выросла и поняла, что почти никто.

Телефон зазвонил. На экране — «Тамара Ивановна».

Свекровь.

— Верочка, здравствуй. Ты не занята?

— Занята. Но говорите.

— Я хотела спросить, как у вас дела. Серёжа говорил, ты в последнее время какая-то... — Пауза, в которой Тамара Ивановна аккуратно подбирала слово. — Задумчивая.

— У меня много работы.

— Работа — это хорошо. — Свекровь вздохнула так, будто работа была болезнью, которую она давно подозревала. — Я просто хочу сказать: мужчина в доме — это опора. Если опора начинает шататься, женщина должна быть умнее. Не надо устраивать сцены из-за мелочей.

— Из-за каких мелочей?

— Из-за любых. — Голос Тамары Ивановны стал мягче и от этого неприятнее. — Я свою жизнь прожила. Знаю: пока женщина молчит, семья стоит.

Вера смотрела на пробирку со своей слюной в штативе.

— А если не мелочь?

— Всё мелочь, Верочка. Кроме детей. Ради детей всё остальное — мелочь.

Она положила трубку, не попрощавшись. Вера ещё секунду слушала короткие гудки, потом отложила телефон.

Илья подошёл к аппарату, посмотрел на экран и нахмурился.

— Вера.

— Что?

— Иди сюда.

Она подошла. На экране был результат — предварительный, машина ещё досчитывала, но то, что уже виднелось, было достаточно ясным.

— Это твой материал? — спросил Илья.

— Мой.

— Уверена?

— Я сама подписала пробирку. Что там?

Илья отодвинулся, чтобы дать ей место.

— Смотри. Маркеры по отцовской линии... — Он ткнул пальцем. — Не совпадают с тем, что ты вносила в карточку.

Вера смотрела на цифры. Она знала эти цифры лучше многих слов. Видела их тысячи раз для чужих людей.

— Не совпадают, — сказала она.

— Это контрольный тест. Может, ты перепутала карточку? Внесла не тот образец?

— Я не перепутала.

— Тогда...

— Я не перепутала, Илья.

В лаборатории стало очень тихо. За стеной гудел аппарат, который до сих пор работал, досчитывал, довершал то, что уже было ясно.

— Мне нужно посмотреть документы, — сказала Вера. — В архиве.

— Какие документы?

— Материнские.

Илья помолчал.

— Хочешь, я пойду с тобой?

Вера покачала головой. Она взяла телефон, набрала номер матери. Гудок. Второй. Третий. Пятый.

Мать не взяла трубку.

Вера набрала снова. После первого гудка раздался щелчок, и голос матери сказал коротко, будто прочитав по бумажке:

— Удалите данные. Немедленно.

И связь оборвалась.

Вера медленно опустила телефон на стол.

— Что она сказала? — спросил Илья.

Вера смотрела на экран, где зелёные полосы складывались в узор, который она не хотела понимать.

— Она сказала «удалите», — проговорила она. — Она не спросила, что я нашла.

Илья ничего не ответил. Он был хороший мальчик, двадцать девять лет, и он ещё не знал, что в некоторых семьях первая реакция на правду — требование её стереть.

Вера взяла коробку с документами Петра и пошла к выходу.

— Ты куда? — крикнул Илья вслед.

— К матери.

— А работа?

— Работа подождёт.

Она вышла на улицу. Было холодно и ясно, и в этой ясности всё выглядело слишком резким: вывески, лица, машины. Вера шла к метро и думала о мужчине в очках с собакой, который дал ей фамилию и никогда не повышал голос.

Он не был её отцом.

И мать знала это всю жизнь.

Глава 3. Мать

Дом Галины стоял на краю старого района, где пятиэтажки ещё не снесли, но уже обнесли заборами. Вера поднялась на четвёртый этаж пешком — лифт не работал с прошлой зимы, и мать жаловалась на это каждый раз, когда звонила, будто лифт был главной несправедливостью её жизни.

Дверь была обита коричневым дерматином, и замков в ней было три. Вера знала: один верхний, один нижний и один тот, который мать называла «секретным» и запирала даже днём.

Она нажала звонок. За дверью — тишина. Потом шаги, осторожные, будто человек подходил боком, и голос:

— Кто?

— Мама, это я.

Пауза. Долгая, как будто мать решала, открывать ли дочери, которая пришла без предупреждения.

Замки щёлкнули по очереди — сверху вниз, как всегда.

Галина стояла в проёме в домашнем халате, с заколкой в волосах, и лицо у неё было такое, будто она уже знала всё, что Вера собиралась сказать.

— Ты чего приехала? — спросила она. — Работа же.

— Можно войти?

Мать отступила. Вера прошла в коридор, и её сразу обдало знакомым запахом — ваниль, старое дерево, немного валерьянки. Квартира была маленькая и очень чистая, с плотно задёрнутыми шторами, будто внутри всегда был вечер.

— Ты не одна? — спросила мать, выглядывая на лестницу.

— Одна.

— А Сергей?

— Сергей на работе.

— Хорошо. — Мать закрыла дверь и снова заперла все три замка. — Чаю будешь?

— Не надо чаю.

— Всё равно налью.

Она ушла на кухню, и Вера осталась стоять в коридоре с коробкой в руках. На стене висели фотографии: она в школьной форме, она с Петром на даче, она на выпускном. Петра было много. Настоящего отца — ни одной.

Вера прошла в комнату и села на диван. Мать вернулась с двумя чашками, поставила одну перед дочерью, другую перед собой, села в кресло — спиной к стене, лицом к двери. Так она садилась всегда, сколько Вера себя помнила.

— Ну, — сказала мать. — Говори.

Вера положила коробку на колени и открыла её. Достала распечатку — лист с зелёными и красными полосами, который ещё утром был просто контрольным тестом.

— Это мой результат, — сказала она. — Я прогнала свой материал. Отцовская линия не совпадает с Петром Семёновичем.

Мать посмотрела на лист. Не взяла его. Просто посмотрела, как смотрят на счёт за электричество.

— И что?

— И то, что Пётр мне не отец. Биологически.

— Ну и что?

Вера ждала другого. Крика, слёз, объяснений. Мать сидела ровно и держала чашку двумя руками.

— Мама. Ты понимаешь, что я говорю?

— Понимаю. — Галина поставила чашку. — Ты говоришь, что нашла в бумажках то, что тебе не нужно.

— Мне не нужно?

— Не нужно, — повторила мать твёрдо. — Удали данные. Я тебе ещё по телефону сказала. Удали, и забудем.

Вера смотрела на неё и не узнавала. Она ждала, что мать заплачет, начнёт объяснять, скажет, что хотела как лучше. Но Галина сидела прямая, с плотно сжатыми губами, и в её глазах не было горя. Был страх. Тот самый, который Вера услышала в телефоне вчера вечером, но не смогла назвать.

— Я не удалю, — сказала Вера.

Мать вздрогнула. Пальцы, державшие чашку, побелели.

— Удали.

— Нет.

— Вера. — Голос матери поднялся впервые за много лет. — Ты не понимаешь, что делаешь.

— Тогда объясни.

— Нечего объяснять! — Галина поставила чашку так резко, что чай плеснул на блюдце. — Я тебя вырастила. Я тебе дала фамилию. Я тебя спасла, а ты лезешь в то, что тебя не касается.

— Меня не касается мой отец?

— У тебя был отец! — Мать ударила ладонью по подлокотнику. — Пётр был твой отец. Он тебя кормил, он тебя в школу водил, он тебе кран чинил, когда ты была маленькая. Он умер за тебя, если хочешь знать. А ты теперь сидишь и говоришь мне, что он тебе не отец, потому что какая-то машина в пробирке написала другие цифры.

Вера молчала. В комнате стало тихо, только часы на стене тикали громко, как будто специально.

— Я не говорю, что он мне не отец, — сказала она наконец. — Я говорю, что он мне не биологический отец. Это разные вещи.

— Одна ерунда, — отрезала мать. — Ты его любила?

— Любила.

— И он тебя любил. Всё. Точка.

— Мама, — Вера наклонилась вперёд. — Кто мой биологический отец?

Галина отвернулась. Посмотрела на шторы, на окно, за которым ничего не было видно.

— Никто.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказала мать. — Был человек. Ушёл. Не важно.

— Как его зовут?

— Не помню.

— Ты не помнишь имя человека, от которого родила ребёнка?

Мать резко повернулась.

— Я сказала — не помню. И не спрашивай больше.

Вера смотрела на неё и видела: врёт. Не потому, что забыла. Потому, что помнит слишком хорошо.

Она достала из коробки старую фотографию — ту, что нашла вчера. Пётр с собакой, в очках, улыбается.

— Я не против Петра, — сказала она тихо. — Я его люблю. Я просто хочу знать, кто ещё есть в моей крови. У меня могут быть братья, сёстры. Могут быть родственники, которые даже не знают, что я существую.

— Нет у тебя никого, — сказала мать слишком быстро. — И не надо.

— Откуда ты знаешь?

Галина открыла рот и закрыла. И вот тогда Вера впервые увидела, как у матери дрожат руки.

— Мама. — Вера отложила фотографию. — Ты его боишься.

— Никого я не боюсь.

— Боишься. Ты заперла три замка, когда я вошла. Ты сидишь спиной к стене. Ты не открываешь шторы. Ты сказала по телефону «удалите» раньше, чем я объяснила, что нашла.

— Это привычка.

— Привычка — это когда ты не помнишь, почему так делаешь. Ты помнишь.

Мать встала. Прошлась по комнате, поправила скатерть, поправила занавеску, поправила фотографию на стене, хотя та висела ровно.

— Ты не понимаешь, — сказала она в стену. — Ты думаешь, правда — это всегда хорошо. Ты думаешь, если найти человека, то будет лучше. А иногда лучше не находить.

— Кто он?

— Никто.

— Мама.

Галина обернулась. Лицо у неё было мокрое, и Вера не сразу поняла, что она плачет, потому что мать плакала беззвучно, без всхлипов, только слёзы текли и текли.

— Я тебя увезла, — сказала она. — Я тебя увезла, когда тебе был год. Я сменила фамилию. Я сменила город. Я вышла за Петра, чтобы у тебя был отец. Я всё сделала, чтобы ты жила нормально. А ты пришла и хочешь всё это разобрать.

— Я не хочу разбирать.

— Хочешь. Ты уже разобрала. — Мать вытерла лицо ладонью. — Ты знаешь, что такое жить и всё время ждать, что он придёт? Ты знаешь, что такое проверять замки каждый вечер? Ты знаешь, что такое не пускать дочь одну во двор?

Вера смотрела на неё.

— Так его зовут... — начала она.

— Не надо, — сказала мать. — Не произноси.

Она подошла к столу и взяла свою чашку. Руки у неё дрожали так, что чай выплёскивался на скатерть.

— Если ты не удалишь данные, — сказала она тихо, — он тебя найдёт.

— Как?

— Через эти ваши базы. Через тесты. — Мать посмотрела на неё. — Ты думаешь, ты одна такая умная? Он тоже умеет искать. Он всю жизнь умел искать.

Вера откинулась на спинку дивана. В голове было пусто и гулко.

— Он жив?

Мать не ответила.

— Мама. Он жив?

— Я не знаю, — сказала Галина. — Я двадцать лет не знаю. И не хочу знать.

Она поставила чашку и вышла из комнаты. Вера слышала, как она открывает шкаф в коридоре, как что-то ищет, как шуршит.

Вернулась она с расчёской. Старой, деревянной, с редкими зубьями, которую Вера помнила с детства. Мать положила её на стол перед дочерью.

— На, — сказала она. — Возьми. Ты же за этим пришла.

Вера посмотрела на расчёску. Потом на мать.

— Зачем?

— Ты генетик. — Галина усмехнулась, и это было хуже слёз. — Тебе нужен материал. Волосы. Бери. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.

Она развернулась и ушла на кухню. Загремела посудой — громко, слишком громко, будто хотела заглушить то, что только что сказала.