Кровь помнит

Вера осталась одна в комнате с расчёской на столе. За окном плотно задёрнутые шторы не пропускали ни света, ни улицы. Часы тикали. В кухне гремела вода.

Она протянула руку и взяла расчёску.

Пальцы коснулись дерева, и на мгновение — только на одно мгновение — ей показалось, что в комнате стало холоднее. Потом всё прошло.

Вера положила расчёску в пакет, пакет — в сумку. Встала.

— Я пойду, — сказала она в сторону кухни.

Мать не ответила.

— Мама.

Вода перестала шуметь.

— Иди, — сказала Галина из кухни. — И подумай, что ты делаешь. Пока есть время.

Вера вышла на лестницу. Дверь за ней закрылась, и замки щёлкнули снова — один, второй, третий.

Она спустилась пешком, вышла на улицу и только там поняла, что руки у неё трясутся.

Глава 4. Расчёска

В лаборатории было темно, только аппарат мигал зелёным в углу, как ночник. Вера включила свет, и белые столы на секунду показались ей чужими, будто она вошла не в свой кабинет, а в декорацию.

Расчёска лежала в пакете на столе. Деревянная, тёмная от времени, с двумя застрявшими волосками — седыми у корня, темнее к концу.

Вера надела перчатки. Работала медленно, как учили: пинцет, пробирка, реагент. Руки делали привычное, а голова в это время считала: если мать сменила документы, значит, у неё был план. Значит, она готовилась. Значит, человек, от которого она бежала, был не просто неприятным эпизодом в биографии.

Волоски опустились в раствор. Вера закрыла пробирку, подписала и поставила в штатив рядом со своим образцом. Два материала — её и матери. Если всё сходится, машина подтвердит родство. Если нет — у неё будет другая проблема.

Она села на стул и стала ждать.

Ждать Вера не умела. В институте она сдавала экзамены первыми, чтобы не томиться в очереди, а в жизни всегда выбирала самое короткое метро, даже если оно шло с двумя пересадками. Ожидание было для неё формой бездействия, а бездействие она путала с беспомощностью.

Она достала телефон. Ни одного сообщения от Сергея. Утром он ушёл, не спросив, почему она вчера так долго сидела в коридоре с коробкой. Он вообще ничего не спрашивал последние месяца два — и раньше Вера считала это деликатностью.

Теперь она открыла переписку и пролистала вверх. «Буду поздно». «Не жди». «Купи хлеб». Ровные, короткие строки, как отчёты. Ни одной опечатки — Сергей всегда писал грамотно, даже на бегу. Вера усмехнулась: человек, который изменяет, должен быть аккуратен в мелочах. Или это она так думает, потому что уже решила, что он изменяет?

Машина пикнула.

Вера подошла к экрану, и сердце у неё стукнуло где-то в горле — не от результата, а от того, как быстро он появился. Родство подтверждалось. Мать. Материнская линия. Всё сходилось, как и должно было.

Она уже собиралась распечатать, когда заметила в углу экрана ещё одну строку. Не результат. Уведомление. Система пометила образец как «смешанный след» — в волосах был не только материал Галины.

Вера нахмурилась. Такое бывало: человек пользовался чужой расчёской, спал на чужой подушке, держал в руках чужую вещь. Машина видела примесь и честно об этом сообщала.

Она нажала «подробнее».

Экран мигнул. И на секунду — короткую, как вдох — Вера увидела не цифры, а комнату.

Не свою лабораторию. Другую. Маленькую, с выцветшими обоями и железной кроватью. Окно открыто, за ним темно. На полу — раскрытый чемодан, и женщина в халате, молодая, с тёмными волосами, сгребает в него вещи: детские распашонки, сложенную бумагу, что-то ещё, что Вера не успела разглядеть.

Женщина обернулась. Это была мать. Молодая, лет двадцати пяти, с тем же упрямым подбородком и теми же глазами, только без страха — с чем-то более острым. С яростью.

— Тихо, — сказала она кому-то за кадром. — Тихо, доченька.

Из коридора донёсся голос. Мужской. Спокойный, почти ласковый.

— Галя. Открой.

Женщина замерла. Рука с детской распашонкой поднялась и опустилась. Она смотрела на дверь, и в её лице было столько всего сразу, что Вера не смогла бы назвать это одним словом: страх, ненависть, расчёт, усталость.

— Галя. — Голос за дверью стал мягче. — Ну что ты как маленькая. Открой, поговорим.

Женщина — мать — закрыла чемодан. Медленно, беззвучно, прижимая крышку ладонью, чтобы не щёлкнул замок.

— Я не буду с тобой говорить, — сказала она в дверь. Голос у неё не дрожал.

Пауза. Долгая. Вера слышала, как в этой чужой комнате тикают часы — точно так же, как в квартире матери сейчас.

— Хорошо, — сказал мужчина. — Я подожду.

Шаги. Удаляющиеся, спокойные. Он уходил не как проигравший. Он уходил как человек, у которого есть время.

Мать обернулась к окну. Подхватила чемодан одной рукой, другой — что-то маленькое, завёрнутое в одеяло. И шагнула к подоконнику.

Вера хотела крикнуть, что это четвёртый этаж, что нельзя, что разобьётся. Но она была не в комнате. Она была в лаборатории, перед экраном, и её никто не слышал.

Мать села на подоконник, свесила ноги. За окном была пожарная лестница — ржавая, узкая, приваренная к стене. Она, видимо, знала о ней заранее. Она всё продумала.

И тут изображение погасло.

Вера стояла, держась за край стола. В ушах звенело. За окном лаборатории была самая обычная улица — машины, прохожие, женщина с собакой.

Она села на стул. Медленно, как старая.

Руки у неё были холодные. Она посмотрела на них — целые, нормальные, с коротко подстриженными ногтями. Никаких следов того, что она только что была в чужой комнате. Никаких доказательств, что это было.

Вера закрыла глаза. Открыла.

Экран показывал обычный результат. «Смешанный след. Примесь не идентифицирована».

Она сидела так, наверное, минуту. Потом встала, подошла к раковине и умылась холодной водой. Вода текла по лицу, за воротник, и это было единственное, что казалось настоящим.

Галлюцинация. Переутомление. Два дня без сна, стресс, генетический материал матери — всё вместе. Мозг дорисовал то, чего не было.

Но она знала, что это не так. Она работала с ДНК двенадцать лет и ни разу не видела снов наяву над пробиркой.

Вера вернулась к столу. Села. Взяла расчёску и посмотрела на неё — на дерево, на зубья, на два волоска, которые остались в пакете.

«Ты же за этим пришла», — сказала мать. Как будто знала. Как будто хотела, чтобы Вера увидела именно это.

Или как будто проверяла, что Вера увидит.

Зазвонил телефон. Вера вздрогнула так, что чуть не выронила расчёску.

— Вера? — Илья. — Ты чего там? Я на улице, вижу, у тебя свет горит.

— Всё нормально.

— Ты в двенадцать ночи в лаборатории. Это не нормально.

— Мне нужно было закончить.

Пауза. Вера слышала, как он дышит.

— Я поднимусь, — сказал Илья.

— Не надо.

— Я поднимусь.

Он вошёл через три минуты. В куртке поверх худи, с тем самым стаканчиком кофе, который, наверное, держал в руке всю дорогу от метро. Посмотрел на неё, на расчёску, на экран. Ничего не спросил.

— Тебе надо домой, — сказал он.

— Мне надо понять, что происходит.

— Ты понимаешь.

Вера подняла на него глаза.

— Илья. Ты когда-нибудь видел такое? — Она ткнула в экран. — «Смешанный след». Это же нормально, да? Такое бывает?

— Бывает. — Он подошёл ближе, всмотрелся. — Примесь не идентифицирована. Может быть, чужой волос прилип. Может, расчёску кто-то брал.

— Расчёску я взяла у матери. Она хранит её двадцать лет.

Илья помолчал.

— Вера. Ты пугаешь меня.

— Я себя тоже.

Он сел рядом, на второй стул. Поставил кофе, который уже остыл. Некоторое время они сидели в тишине, и эта тишина была лучше любых слов.

— Ты знаешь, что самое паршивое? — сказала наконец Вера. — Что я всегда считала мать трусихой. Она не ездила в отпуск, не ходила в гости, не открывала дверь незнакомым. Я думала, она просто тревожная. А сегодня я поняла: она не тревожная. Она была осторожная.

Илья смотрел на неё.

— Он её бил?

— Не знаю. — Вера покачала головой. — Он говорил с ней так, будто она обязана ему ответить. Будто дверь — это формальность.

— Вера.

— Что?

— Ты сейчас говоришь так, будто видела его.

Вера не ответила. Она смотрела на расчёску, и в голове у неё было два варианта. Первый: она сходит с ума, и всё, что нужно, — это поспать. Второй: с ней всё в порядке, а вот мир — нет.

Она выбрала третий: отложить решение.

— Мне нужен перерыв, — сказала она. — Я пойду домой.

Илья кивнул и встал. Он не поверил ей, это было видно. Но он был из тех, кто даёт человеку право соврать.

Уже в дверях он спросил:

— А с Сергеем у тебя как?

Вера обернулась.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты три дня ходишь как на похороны. — Он пожал плечами. — И потому что он мне никогда не нравился.

— Ты мне тоже не нравился, когда пришёл.

— Я знаю. — Илья улыбнулся, коротко, без веселья. — Но я хотя бы не вру.

Он вышел. Вера осталась одна.

Она выключила аппарат, собрала пакеты, закрыла пробирки в холодильник. Всё, как всегда, по протоколу. Руки работали, голова — нет.

На улице было пусто и холодно. Вера шла к машине и думала о мужчине за дверью. «Галя. Открой». Спокойный. Уверенный. Он не стучал, не ломился — он ждал. Так ждут не чужого человека, а свою вещь, которую кто-то унёс.

Она села в машину и не сразу завела двигатель. Достала телефон, открыла базу — ту самую, закрытую, где регистрируются люди в поисках родственников.

Ввела свои данные.

Система задумалась. Потом выдала совпадение.

Одно. Близкое. Мужская линия.

«М. Радов».

Вера смотрела на буквы и чувствовала, как в груди что-то медленно опускается, как лифт, у которого обрезали трос.

Она закрыла приложение. Отложила телефон. Завела машину.

Дома она поднимется на этаж, откроет дверь своим ключом и увидит, что Сергей уже спит. Или не спит — сидит на кухне с телефоном. Она скажет: «Привет». Он скажет: «Ты поздно». Она скажет: «Работа».

И это будет та же ложь, которую она слышала от матери всю жизнь: всё хорошо, ничего не происходит, не трогай прошлое.

Только теперь Вера знала: за каждой такой фразой кто-то стоит за дверью и ждёт.

Глава 5. М. Радов

Утром Вера пришла в лабораторию раньше всех и первым делом закрыла дверь кабинета. Илья появился через двадцать минут, с кофе и сонным лицом.

— Ты чего такая? — спросил он с порога.

Вера развернула к нему монитор. На экране светилось одно имя.

— Мне нужно, чтобы ты проверил это. Не по генеалогическим базам. По всем остальным.

Илья поставил кофе и придвинул стул. Он не спросил, зачем. Просто сел и начал работать — быстро, уверенно, как человек, который привык копать глубже, чем разрешено инструкцией.

Через сорок минут он откинулся на спинку.

— Ну, — сказал он. — У тебя есть родственник.

— Какой?

— Марк Аркадьевич Радов, шестьдесят семь лет. — Илья пролистал страницу. — Три судимости. Одна — по молодости, драка в ресторане. Вторая — угрозы, вымогательство. Третья — похищение человека.

Вера почувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Похищение?

— Не подтверждённое. Обвинение было, дело развалилось. — Илья постучал пальцем по экрану. — Но потерпевшая — женщина. Сожительница. Она забрала ребёнка и уехала, он нашёл её через полгода, удерживал в квартире двое суток. Она сняла заявление.

— Почему?

— А ты как думаешь? — Илья посмотрел на неё. — Потому что он объяснил ей, что будет, если она не снимет.

Вера молчала. В голове снова, как вчера, всплыла та комната с выцветшими обоями. «Галя. Открой». Спокойный голос. Человек, у которого есть время.

— Когда он вышел?

— Полтора года назад. — Илья прокрутил страницу. — Освободился условно-досрочно. Дальше не пишут, где живёт.

Вера смотрела на фотографию в углу страницы. Седой мужчина, подтянутый, в простой рубашке. Глаза светлые, взгляд прямой. На фото он не улыбался, но и не хмурился. Просто смотрел, как смотрят на что-то, что принадлежит им по праву.

— Это он, — сказала Вера.

— Ты его знаешь?

— Я его никогда не видела.

— Тогда откуда...

— Ты видишь лицо? — Вера ткнула в экран. — Смотри. Он не злой. Он спокойный. Он всегда спокойный, потому что уверен, что всё равно добьётся своего.

Илья отвёл глаза.

— Вера. Если это твой биологический отец, тебе нужно идти в полицию.

— С чем? С тем, что я нашла совпадение в базе? Полиция скажет: «Гражданка, это не преступление — хотеть познакомиться с дочерью».

— А то, что он сидел за похищение?

— Отсидел. Условно-досрочно. Формально он чист.

Илья поморщился. Он был хороший мальчик, двадцать девять лет, и ещё верил, что система работает по правилам. Вера уже нет.

Она взяла телефон. Набрала мать. На этот раз гудки шли долго, и Вера уже решила, что трубку не возьмут, когда в динамике раздался голос:

— Чего тебе?

— Я нашла его. Марк Радов.

Тишина. Такая долгая, что Вера услышала, как на другом конце провода тикают часы.

— Ты его не нашла, — сказала наконец мать. — Ты его вызвала. Я тебе говорила.

— Ты знала, что он сидел?

— Знала.

— Ты знала, что он похищал женщину?

— Знала. — Голос матери стал глуше. — Он её не похищал. Он её вернул. Она была его жена.

— Мама, он держал её в квартире двое суток.

— Она сама виновата. Не надо было...

Мать замолчала. Вера слышала, как она дышит — тяжело, с присвистом.

— Что «не надо было»? — спросила Вера тихо.

— Ничего. — Мать откашлялась. — Я тебе сказала: не трогай. Ты не послушала. Теперь не жалуйся.

— Мама. — Вера сжала телефон. — Ты его боишься до сих пор. Ты не открываешь шторы. Ты держишь три замка. Ты не ездишь в отпуск. Это не жизнь. Это осада.

— Это жизнь, — отрезала мать. — И она моя. Я тебя не просила её оценивать.

Она положила трубку. Вера медленно опустила телефон на стол.

— Она его защищает, — сказала она.

— Или боится, — ответил Илья.

— Это одно и то же.

Он не стал спорить.

Домой Вера приехала в семь. Сергей был на кухне, с телефоном в руке, и когда она вошла, он быстро положил его экраном вниз.

— Привет, — сказал он. — Ты сегодня рано.

— Да. — Вера поставила сумку. — А ты дома.

— Решил не задерживаться. — Он улыбнулся. — Устал.

Вера прошла к холодильнику, достала воду. Спиной чувствовала его взгляд.

— Сергей.

— М?

— Ты вчера покупал конструктор?

Пауза. Короткая, но Вера её услышала.

— Какой конструктор?

— В детском магазине. На чеке, который был в твоей куртке.

Он повернулся к ней. Лицо у него было спокойное, даже немного удивлённое — так удивляются люди, которых застали врасплох и которые уже придумали объяснение.

— А, это. — Он махнул рукой. — Коллеге. У него сын, день рождения. Он попросил купить по пути, а я забыл отдать. Вот, лежит в машине.

Вера смотрела на него.

— Ты никогда не покупаешь подарки коллегам.

— Раньше не покупал. — Он усмехнулся. — Люди меняются.

— Люди меняются, — согласилась Вера. — Или врут.

Сергей перестал улыбаться. Не резко, а медленно, как будто стянул с лица маску и положил рядом.

— Вера. Что происходит?

— Я хотела бы знать.

— Ты в последние дни сама не своя. — Он подошёл ближе. — Может, тебе отдохнуть? Взять отпуск? Я могу договориться, чтобы ты побыла дома.

— Дома.

— Да. Отдохнёшь, подумаешь.

Вера смотрела на него и понимала: он не спрашивает, что с ней. Он предлагает ей замолчать. Убрать её из лаборатории, из базы, от чужих семей, где она каждый день находит правду.

— Я не устала, — сказала она.

— Всем кажется, что они не устали.

— Сергей. — Она поставила бутылку. — Ты мне изменяешь?

Тишина. Он не отшатнулся, не покраснел, не начал кричать. Он посмотрел на неё внимательно, как врач на пациента, который сказал что-то странное.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Вера. — Он взял её за руку. — Ты себя накрутила. У тебя стресс, ты копаешься в этих бумажках, в материнских тайнах. Тебе кажется то, чего нет.

— Я не спросила, кажется мне или нет. Я спросила, изменяешь ли ты.

Он отпустил её руку.

— Я не буду отвечать на это.

— Почему?

— Потому что это унизительно. — Он сделал шаг назад. — Я двенадцать лет рядом. Я тебя обеспечиваю. Я терплю твою работу, твои задержки, твои настроения. А ты спрашиваешь меня, как какого-то...

Он не договорил. Просто махнул рукой и ушёл в комнату.

Вера осталась стоять на кухне. Рука, которую он держал, была холодная.

Она поняла, что он не ответил. Ни «нет», ни «да». Только обвинил её в том, что она спросила.

Ночью Вера лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Сергей спал рядом, отвернувшись, ровно и спокойно.

Телефон лежал на тумбочке. Вера взяла его, открыла базу и посмотрела на имя.

«М. Радов».

Она нажала «написать сообщение». Набрала: «Кто вы?» — и стёрла. Набрала: «Не пишите мне» — и стёрла тоже.

Потом закрыла приложение и положила телефон обратно.

Утром, когда она пришла в лабораторию, телефон завибрировал. Незнакомый номер. Смс.

Вера открыла.

«Здравствуй, дочь. Я тебя искал. Не бойся. Я не хочу ничего плохого. Просто хочу поговорить. Я знаю, что ты не виновата. Позвони, когда будешь готова. Я подожду».

Она прочитала три раза. Потом села на стул, потому что ноги стали ватными.

«Я подожду».

Те же слова. То же спокойствие. Человек, у которого есть время.

Вера посмотрела на дверь кабинета. За ней ходили люди, гудел аппарат, Илья наверняка уже пил свой кофе. Обычный день. Нормальная жизнь.

Она взяла телефон и сделала скриншот. Потом отправила его Борису Львовичу — адвокату, которого ей когда-то рекомендовала Дина, но к которому Вера так и не обратилась.

Через минуту пришёл ответ: «Приезжайте. Сегодня. Возьмите все документы».

Вера набрала матери. Гудок. Второй. Третий.

Мать взяла.

— Он мне написал, — сказала Вера.

Тишина.

— Мама. Ты слышишь?

— Слышу, — сказала мать. Голос у неё был совершенно ровный. — Я же тебе говорила.

И положила трубку.

Вера сидела с телефоном в руке. За окном светило солнце, на улице шли люди, и никто из них не знал, что в маленькой лаборатории на четвёртом этаже только что закончилась одна жизнь и началась другая.

Она открыла базу. Нашла свою запись. Навела курсор на кнопку «удалить».

И не нажала.

Глава 6. Дина

Тёмная машина появилась в зеркале заднего вида на выезде из лабораторного двора и пропала на светофоре. Вера успела заметить только номер — три цифры, которые тут же стёрлись из памяти. Она сказала себе, что это совпадение, что в городе тысячи тёмных машин и что человек, который три дня не спит, видит слежку в каждом отражении.

Но когда она припарковалась у офиса Бориса Львовича, машина снова возникла — на противоположной стороне улицы, слишком далеко, чтобы разглядеть водителя. Мотор не работал. Никто не выходил.

Вера достала телефон и набрала Дину.

— Ты где? — спросила подруга вместо приветствия.

— У адвоката. На Профсоюзной.

— Я в двух кварталах. Морг на ремонте, нас временно пустили в подвал больницы. Зайди, у меня перерыв через двадцать минут.

— Дина, у меня встреча.

— Вот и хорошо. Поговорим до встречи. Тебе нужно поговорить.

Вера посмотрела на тёмную машину. Потом на часы. До приёма у Бориса Львовича оставалось полчаса.

— Хорошо, — сказала она.

Подвал больницы пах формалином и мокрым бетоном. Дина сидела на стуле у металлического стола, в белом халате поверх свитера, и ела бутерброд с сыром. Рядом стоял термос.

— Садись, — сказала она. — Только не на тот стул, он шатается.

Вера села на шатающийся. Дина откусила бутерброд, прожевала и посмотрела на неё.

— У тебя лицо человека, который нашёл в своей родословной что-то очень плохое.

— Я нашла своего отца.

— И?

— Он сидел за похищение. Угрозы. Вымогательство. Мать от него сбежала, когда мне был год.

Дина перестала жевать. Положила бутерброд на салфетку.

— Марк Радов, — сказала она медленно.

Вера замерла.

— Ты его знаешь?

— Нет. Но я слышала фамилию. — Дина вытерла руки. — У нас в отделе был случай. Лет пять назад. Женщина, которую он держал в квартире. Её привезли к нам. Не насмерть, но близко. Потом она забрала заявление.

— Я знаю.

— Значит, ты знаешь больше меня. — Дина откинулась на спинку. — И что ты собираешься делать?

— Пока не решила. Он мне написал.

— Что написал?

Вера достала телефон, показала скриншот. Дина прочитала медленно, дважды.

— «Я подожду», — повторила она. — Классика.

— Ты говоришь так, будто это норма.

— Это и есть норма. Для таких, как он. — Дина отвинтила крышку термоса, налила чай в крышку. — Они никогда не угрожают прямо. Они ждут. Они знают, что ты сама себя доведёшь быстрее, чем они пальцем пошевелят.

Вера взяла крышку с чаем. Руки всё ещё были холодные.

— Дина. Что мне делать?

— Собрать доказательства и сдать его. — Дина сказала это без паузы, как будто ответ был готов заранее. — Все сообщения. Все звонки. Записать разговор, если он позвонит. Пойти в полицию сейчас, пока он не начал подходить ближе. И не играть в благородство.

— Я и не играю.

— Играешь. — Дина посмотрела на неё. — Ты сидишь тут с чаем и спрашиваешь, что делать. Значит, внутри тебя есть голос, который говорит: «А может, он не такой». Может, он изменился. Может, он хочет просто поговорить.

Вера промолчала.

— Вот, — сказала Дина. — Я угадала.

— А что бы сделала ты?

Дина усмехнулась. Невесело.

— Я бы уже знала, где он живёт. Я бы узнала, кто его родня, кто ему помогает, кто его боится. Я бы нашла женщину, которая сняла заявление, и поговорила с ней. И я бы сделала так, чтобы он больше никогда не подошёл к моему ребёнку.

— У тебя был такой случай?

— У меня был муж. — Дина отпила чай. — Который считал, что можно жить на две семьи и что я должна быть благодарна за то, что он не ушёл. Я не стала благодарить. Я собрала всё: переписки, счета, свидетелей. Я выиграла суд. Он уехал в другой город без работы и без репутации.

Вера смотрела на неё.

— И?

— И ничего. — Дина пожала плечами. — Я выиграла. Только Костя перестал со мной разговаривать.

Вера не сразу поняла, что она имеет в виду.

— Он же был маленький.

— Ему было десять. Он видел, как я собирала папки. Как я говорила по телефону с адвокатом. Как я радовалась, когда суд вынес решение. — Дина поставила крышку. — Дети не понимают справедливости. Они понимают, что мама улыбается, когда папе плохо.

— Дина...

— Я не жалуюсь. — Она перебила резко, будто отрезала. — Я сделала выбор. Я бы сделала его снова. Но я не буду делать вид, что это было бесплатно.

Вера молчала. В подвале было тихо, только где-то капала вода.

— Поэтому я тебе говорю: собери доказательства, — продолжила Дина. — Но не думай, что это будет легко. И не думай, что ты выйдешь из этого прежней.

— А если я не хочу воевать?

— Тогда он победит. — Дина посмотрела на неё прямо. — Он не воюет. Он просто ждёт, пока ты устанешь. А ты устанешь, Вера. Ты уже устала.

Дверь открылась, и в подвал вошёл подросток в толстовке с капюшоном. Худой, с наушниками на шее. Он остановился в дверях, увидел Веру и нахмурился.

— Мам. Ты чего не сказала, что у тебя гости?

— Костя. — Дина даже не обернулась. — Поздоровайся.

— Здрасьте. — Он кивнул Вере и прошёл к столу. — Дай бутерброд.

— Возьми сам. И сними капюшон, ты не на улице.

Костя снял капюшон. У него были глаза отца — Вера никогда не видела отца Кости, но почему-то сразу поняла, что глаза от него. Упрямые, внимательные, с какой-то внутренней обидой, которая ещё не нашла слов.

Он сел на шатающийся стул, и Вера автоматически придержала его.

— Спасибо, — сказал Костя. — Он всегда шатается.

— Я знаю.

— Вы мамина подруга? Из лаборатории?

— Да.

— А, — сказал он. — Которая семьи ищет.

— Ищет.

Костя откусил бутерброд и прожевал, глядя в стену.

— И как? Много нашлось?

— Пока мало.

— А зачем? — Он повернулся к ней. — Ну, находите вы людей. Они потом что, живут счастливо?

Вера задумалась.

— Не всегда. Иногда им становится хуже.

— Во-о-от. — Костя кивнул, будто она подтвердила его теорию. — Все думают, что правда — это хорошо. А правда — это просто правда. Она ничего не чинит.

Дина смотрела в сторону, и Вера видела, как у неё напряглась челюсть.

— Костя, — сказала она. — Не надо.

— Что не надо? — Он повернулся к матери. — Я правду говорю. Ты сама всегда говоришь, что надо говорить правду.