Неуважительная причина

*

Пока мой правый глаз сначала не видел вовсе, потом видел всё лучше, но ещё долго – какими-то пятнами, я читал левым, для удобства закрывая правый ладонью. Много читал для души, и почти ничего – для дела. В это время я, кажется, уже совсем перестал отчётливо понимать, какое оно в действительности – моё дело. Многомесячная гонка с подготовкой к экзаменам резко затормозила, а потом и остановилась вовсе. Поглядывая на календарь, я всё отчётливее понимал, что уже безнадёжно пропускаю время экзаменов и в Ветеринарную Академию, но сделать с этим ничего было нельзя. Недели через три меня наконец, выписали из больницы, но к этому моменту сроки, отведённые на сдачу экзаменов, уже прошли. Но после предоставления в Деканат справки о госпитализации мне предложили сдать экзамены постфактум, но – сразу по два за один день. Увы, чуда не произошло. Легко сдав Биологию, я совершенно бездарно завалил Химию: на этом всё и закончилось. Измотанный и оглушённый, я мысленно твердил себе, что – ничего-ничего: я всё наверстаю! Через год, хорошенько подготовившись, отыскав на время какую-нибудь работу, я ещё покорю эту вершину! Теперь уже – именно эту, поскольку пройти меньше чем за год курс школьной математики, да ещё так, чтобы сдать по нему вузовский экзамен, я считал делом абсолютно безнадёжным. Забегая вперёд, скажу, что ни через год, ни позже, ничего этого уже не случилось.

*

– Что, дитятко: думаешь, всё так и закончится? – безмолвно и желчно улыбнулась мне Судьба.

А дело в том, что ещё при первой госпитализации Татьяна Леонидовна организовала мне консультацию в Институте Неврологии. Сказала, что посоветовалась со своей матушкой – опытным невропатологом, и та ей кое-что объяснила. Что именно, она не сказала, лишь раза два обмолвилась, что эта история гораздо серьёзней, чем может показаться. Чувствовалось, что она знает куда больше того, что её же рукой уже вписано в мою медицинскую карту. Вскоре она же в качестве моего лечащего врача, сопровождала меня в поездке на организованную ею же консультацию. Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу, где нас уже ожидала машина "Скорой помощи". Я смысла такого беспокойства не понимал, но предстоящей поездке был очень даже рад. Ещё бы: прокатиться с комфортом через добрую половину города, а потом тем же путём обратно: прекрасная смена уже порядком надоевшей больничной обстановки! "Не понимал смысла происходящего"? Скорее, не хотел понимать. Просто уж очень хотелось, чтобы никаких продолжений у этой истории больше не было. Мне – хватило; мне уже было вполне достаточно! Поэтому в глубине души продолжала теплиться надежда на то, что "а может, ничего не найдут, и всё наконец закончится?" Мы ехали минут сорок в скоропомощном "Рафике". Я первый раз в жизни ехал в машине "Скорой помощи", да ещё в качестве пассажира. Машина остановилась возле высокого, довоенной постройки здания. Регистратура: у окошка – человек в пять-шесть, негромко жужжащая очередь. Татьяна Леонидовна повела меня на второй этаж, к высокой и строгой двери: рядом с ней тоже сидели какие-то люди. Не желая замечать её белый халат, очередь вознегодовала, и я так хорошо понимал этих людей! Мало что ли, вот так же – передо мной и поперёк очереди, в кабинеты заводили каких-то сомнительных типов? Мне очень теперь не хотелось в чужих глазах выглядеть таким "типом"! "А может…"– с сомнением в голосе начал я, но договорить не успел. Татьяна Леонидовна с неожиданной силой сдавила мне запястье и завела в кабинет. И вот – дама-невропатолог: внимательный и неторопливый осмотр, все эти постукивания и покалывания. Рефлексы на животе, на стопе, на колене, кисти и где-то ещё. "Встаньте прямо, глаза закройте, руки вытянуть прямо перед собой." Затем: "Нахмуриться", "оскалиться", "лёжа попасть пяткой в колено, затем вниз по ноге", и так далее. Я старательно выполнял все команды; доктор внимательно следила за моими действиями, и казалось, чем-то была недовольна. Закончив осмотр, она предложила мне подождать в коридоре. Подходя к двери, я услышал начало какоё-то фразы – кажется, что-то про "рефлексы", и дверь захлопнулась. Минут через пять вышла сосредоточенная Татьяна Леонидовна, и мы отправились обратно. По дороге она сказала (мне показалось, в её голосе звучали нотки озадачившего меня сочувствия), что мои данные записали и, когда появится свободное место, мне позвонят и пригласят на госпитализацию. Я попытался, было, осторожно выяснить, что обо мне говорилось там, за закрыто дверью? Но Татьяна Леонидовна мягко ушла от ответа сказав, что нужны ещё дополнительные обследования, а без них ничего определённого сказать нельзя. Я уже открыл рот, чтобы спросить, что сказать уже можно, но передумал. Чувствовалось, что больше того, что я уже знаю, мне всё равно не скажут. Я посмотрел на своего доктора, и меня вдруг накрыла волна сочувствия к ней. Ей ведь очень сложно сейчас находиться рядом с пациентом, который – кто знает, что ещё спросит?! Но я больше не хотел её донимать. Зачем, если всё равно ничего определённого не услышишь? Втайне я ещё надеялся, что вот: зрение восстановят, и на этом всё прекратится. Ведь бывают же не подтвердившиеся диагнозы? Тем более, у меня за это время накопилась целая куча новых проблем. Заслонённый ими, я старался как можно меньше вспоминать о своём казусе с потерявшим зрение правым глазом.

Выписавшись из первой в своей жизни больницы, я как будто упал в никуда. Уже не учусь, и пора искать какую-то работу. Какую? И ещё снова нужно решать, в какой вуз готовиться, куда идти? Опять Ветеринарная Академия? Вроде бы, это почти то, к чему я стремлюсь, но почему-то, туда меня совершенно не тянет. Но тогда тянет – куда? Решив определиться со всем этим как можно скорее, я поспешил устроиться на работу. Пусть физически и не самую лёгкую, зато – с неплохой зарплатой. Всё-таки, с шестилетнего возраста я жил без отца, и денег в семье соответственно, было немного. Зарплата матушки, старшего инженера на ЭВМ, да бабушкина пенсия. А тут ещё – мы с братом, бывшим двумя годами младше меня. Я начал ходить на эту работу и всё, кажется, стало понемногу налаживаться. Правда, снова появились онемения в ногах, и что-то неладное творилось с левой ступнёй. Она временами внезапно подворачивалась, и нужно было следить за собой, чтобы не спотыкаться на ровном месте. Но я и об этом старался не думать: прошли же прежние онемения, как-нибудь пройдёт и это!

Я не то, чтобы забыл о грядущем приглашении на новую госпитализацию. Но почему-то был совершенно уверен, что это – дело какого-то отдалённого будущего. Может быть именно поэтому скорый звонок из Регистратуры Института Неврологии оказался для меня столь неожиданным. Женский голос в трубке сказал, что карта на меня уже заведена, и что в ближайший понедельник я должен прибыть на место. Мастер хмуро выслушал моё сбивчивое сообщение о причине своего предстоящего длительного отсутствия, коротко кивнул и похоже, сразу забыл о моём существовании. И вот опять эти предбольничные сборы: всякие необходимые мелочи, да ещё шахматная доска, которой в первый раз мне так не хватало. И мысли – в рифму с предыдущей строчкой, но с куда более мрачной интонацией: "Только этого мне сейчас и не хватало!"

*

И вот уже дежурная сестра 6-го отделения Института Неврологии ведёт меня в палату – совершенно не такую, какая была в МНТК. И дело даже не в разнице обстановок. В первой больнице моими соседями были люди преклонного возраста. Здесь же, едва переступив порог, я увидел двух улыбчивых парней, сидевших на кроватях друг против друга. "Игорь, Сергей": ребята энергично протянули мне руки, и мы сразу разговорились, как будто были давно знакомы. Я оказался самым младшим в палате и здесь. Сергею было лет 20, бородатому Игорю – 22. Мои семнадцать, кажется, вызывали у них безотчётное желание слегка меня опекать, несмотря даже на то, что в палату я вошёл довольно уверенно, мои же новые приятели имели куда более серьёзные проблемы с передвижением. Особенно это касалось Сергея, приехавшего сюда из Латвии. Ходил он с огромными затруднениями, опираясь руками то на спинки кроватей, то на тумбочки, а то и на чью-нибудь руку. Игорь, попавший сюда прямиком из студенческого стройотряда, где его и скрутило сильнейшее обострение, сейчас передвигался уже гораздо лучше. Хотя, как тут же рассказали ребята, первое время и он почти не ходил. По утрам дежурная сестра приносила каждому из нас по коробочке с таблетками, которые нужно было принимать по индивидуальной схеме в течение дня. Бородатый Игорь пил столь много препаратов, что его таблетки в коробочку не помещались, и сестра оставляла их горсть прямо на тумбочке. Я смотрел на него и всё пытался понять, каково ему было, когда проснувшись однажды утром в палатке, он вдруг почему-то не смог встать на ноги. И вот он теперь: улыбчивый и спокойный, легко смеётся, весело и остроумно шутит. Да, так притвориться сутки напролёт, так играть на публику, если на душе у тебя клубится тьма, просто невозможно – немыслимо!

После завтрака и всех положенных процедур, Сергей выходил в коридор, опираясь на приписанную к Отделению инвалидную коляску, и принимался медленно ходить. 50 метров туда, столько же обратно; туда – обратно, туда – обратно, туда – обратно. Он быстро выбивался из сил: взмокший от напряжения, он с трудом добирался до своей кровати. Через боль в мышцах и свинцовую усталость, он надеялся вернуть себе былую силу и лёгкость движений. Но, увы: у него ничего не получалось, и все это хорошо понимали. Он тоже всё понимал, но от этого становился только решительнее и злее. И – снова выходил с коляской в коридор, чтобы продолжить всем нам уже привычное: 50 метров туда, столько же – обратно; туда – обратно, туда – обратно… Я стараюсь не думать о том, что Сергей, как он сам же рассказывал, заболел всего-то года три назад. И вот уже – такое состояние. Вдобавок, если Игорю лечение явно помогало, то у Серёжи ситуация оставалась, кажется, без всяких изменений. Рассеянный склероз в те времена, в отсутствие специализированных лекарств и методик, существующих ныне, куда чаще шёл по самой жёсткой траектории. Конечно, и тогда кто-то жил с ним многие годы относительно благополучно, но других он укладывал в постель в течение считанных лет. Мои новые приятели всё это, конечно, знали. Знал это теперь и я, своего диагноза ещё не имевший. В отведённые для посещений часы к Игорю приходили: то его мама, а то улыбчивая и какая-то солнечная, девушка. В эти моменты мы по возможности старались покинуть палату, чтобы они могли хотя бы немного побыть наедине. "По возможности" – это потому, что нам, то одному то другому, делали спинномозговую пункцию, после которой приходилось несколько дней лежать пластом, предварительно убрав из-под головы подушку. Пока не восстановится количество ликвора (взятой на анализ спинномозговой жидкости), поднять голову было почти невозможно. Она тут же наливалась невыносимой пульсирующей болью, и нужно было как можно скорее лечь, чтобы боль отпустила. На эту процедуру я, как и все остальные, пошёл своими ногами, а вернулся уже на каталке. Перед самой пункцией я, стараясь не подавать виду, нешуточно волновался. Однако на деле процедура оказалась не такой страшной, какой её рисовало воображение. Меня положили на операционный стол, лицом вниз, пристегнув широкими ремнями, чтобы я даже случайно не дёрнулся в ту секунду, когда игла войдёт в позвоночный канал. А в самый ответственный момент этой мини-операции, после того, как была сделана анестезия, две сестрички для верности стали меня придерживать. Одна – за ноги, а другая – крепко обняв сверху за плечи. От таких ощущений у меня просто закружилась голова, и весь процесс прошёл почти мимо моего сознания. Как говорится, было не до того.

*

У остальных жителей нашей палаты диагноз уже был известен – "Рассеянный склероз". После обработки результатов моей пункции, людей с этим диагнозом стало здесь на одного больше. За редким исключением и у остальных постояльцев нашего Отделения он или уже имелся, или предполагался, или был только что поставлен. Но время шло, и наш состав начал понемногу меняться. Уехал Сергей – кажется, без видимых улучшений. И вот она, примета больничного бытия! Только вчера мы так сердечно и тепло прощались, а сегодня место Серёжи уже занял другой человек. Поначалу это тебя смутно тревожит, и наткнувшись взглядом на его бывшую кровать или коляску за дверью, ты тут же о нём вспоминаешь. Но ощущение, что страница перевёрнута, приходит столь быстро, что даже лицо человека, с которым ты только недавно прощался, вспоминается уже далеко не сразу. Хотя, если быть точным, новый сосед оказался на бывшем моём месте: после ухода Сергея я поспешил перебраться на его койку, стоящую вплотную к окну. К высокому оконному проёму с просторным подоконником, где за волнистыми стёклами наливалась холодным и ярким огнём зрелая Осень. Шла вторая половина октября: я уже пробыл здесь больше двух недель. А по всем ощущениям – не меньше полутора месяцев. Из разговоров с другими обитателями этого мира, я уже знал, что в таком ощущении я здесь не одинок. Многие, доселе незнакомые состояния души, теперь всё чаще посещали меня. Какая-то странная смесь страха, любопытства, чувства опасности и вдруг – вспышки непонятного душевного подъёма. И так – по кругу, с какой-то неумолимой периодичностью. Однажды в мозгу вдруг вспыхнуло смутное воспоминание из недавнего детства. Стихи: какие-то очень важные для меня сегодняшнего, стихи! Они не никак давали покоя, и в один момент сначала фрагментарно, а потом и полностью вспомнилось целое четверостишие:

Сбила с ног, сумела поглумиться,

Навсегда упрятала в кровать.

Но тебе придётся потрудиться,

Чтоб меня от жизни оторвать!

Я совершенно не помнил, откуда эти строки и где бы я мог их прочесть. Помнил лишь, что сочинил их какой-то парень лет 16-ти, оказавшийся навеки прикованным болезнью к постели. Много позже и уже с помощью Интернета я выясню, что написаны они были Леонидом Куликовым, в будущем – детским писателем и поэтом, с юных лет оказавшимся в таком положении. Но тогда смутный отголосок этих строк вспыхивал в памяти, тревожа душу и почему-то даже успокаивая её. И – уводя мысли очень далеко в сторону от моей собственной ситуации. То к автору этого стихотворения, то к Валентину Дикулю, а то почему-то и вдруг – к Гарри Гудини! Много позже я стал всё отчётливее понимать, что в восприятии окружавших меня людей было куда больше ощущения состоявшейся катастрофы, и куда меньше – непонятно откуда берущихся вдохновения и куража. У них с появлением такого диагноза слишком многое из уже построенного если не рушилось, то – ставилось под большой и зловещий знак вопроса. Я же в тот момент был чересчур легкомысленным и романтически настроенным юношей, чтобы в полной мере осознавать сложности своей ситуации. Напротив: меня не отпускала мысль о том, что решение этой проблемы существует, и оно каким-то образом связано с личностной составляющей. Вот, совсем недавно я с огромным воодушевлением читал статьи, посвящённые Валентину Дикулю. Он ведь как-то сумел найти выход из сложнейшей ситуации, о существовании которого не подозревали даже лечившие его доктора! Значит, нечто подобное возможно, значит – бывает; значит, и у меня есть шанс на похожее чудо! Всё это выглядело удивительно наивно и даже смешно. Но в тот самый первый, наиболее травмирующий момент, такой настрой был для меня прекрасным демпфером, многократно смягчавшим все удары. Это уже потом, да и то далеко не сразу, я понемногу начну понимать, что чудес не бывает, что не существует простых решений у сложных проблем. Но это знание будет не капитуляцией перед жестокой неизбежностью, а необходимым условием поиска не мифических, а реальных возможностей и точек опоры. На них, в отличие от тех моих прежних воздушных замков, уже будет возможно что-то искать и что-то строить. А на Валентина Дикуля и других удивительных людей я буду смотреть с ничуть не меньшим восхищением, но – уже совершенно иным взглядом. Люди, сумевшие и отыскать, и реализовать столь микроскопические шансы, которых не видели даже специалисты, достойны огромного восхищения и уважения. Но только – причём здесь вообще чудеса?

*

Но мне пора возвращаться в тот холодный октябрь, в больничную палату на шесть коек с высокими потолками.Да, большинству людей, населявших тот момент Отделение, было наверняка много тяжелее и страшнее того, что чувствовал я. Тем удивительнее было то, что я нигде не встречал уныния; ни в чьём голосе не слышал опустошения или тоскливой безнадёги. Напротив: здесь много и без всякой натянутости смеялись и шутили, рассказывали и слушали всяческие байки, истории и анекдоты. И ещё шахматы: как хорошо, что я догадался их взять! Как раз в это же время, но только где-то там, в другой жизни, продолжался самый долгий в истории матч на первенство мира по шахматам, и это здорово подогревало страсти в наших шахматных баталиях.

Собираясь на эту госпитализацию, я положил в сумку первую из потом уже традиционных своих тетрадей большого формата объёмом в 96 листов. Записи в ней начинались ещё в той прошлой, но по ощущениям – страшно далёкой от нынешней, жизни. Рассказ, который так и не будет дописан, разрозненные наброски стихотворений: это была первая такая тетрадь, начатая мной сразу с двух сторон. Открывая её с начала, оказываешься в омуте стихотворных набросков и черновиков; перевернёшь на обратную, и ты уже на территории прозы. Правда, стихи тогда у меня почти не писались. В лучшем случае, приходило по нескольку разрозненных строчек, а потом всё обрывалось. Рассказ же на удивление, вполне себе писался. Правда потом, посмотрев на него свежим взглядом я понял, что он совершенно никуда не годится. В общем, почти ничего у меня не получалось, что впрочем, вполне объяснимо. Слишком многое у меня и во мне в это время круто менялось, но сам я ещё не умел понимать диалект, на котором заговорила со мной моя новая жизнь. Атмосфера той осени много лет спустя проснулась во мне, подарив это стихотворение:

Ветром листья растрепаны в старом саду,

И грустить им уже больше не о чем.

Осень небо забыла в холодном пруду,

Бродит в парке прогульщиком–неучем.

Верит Осень, что вечно на свете была,

И гордится, что время замедлила.

Леденящим огнем по деревьям прошла,

И сама ничего не заметила.

Слишком долго она любовалась собой,

Позабыла про разные мелочи…

И последние листья ведет на убой,

И грустить скоро им

Будет не о чем.

*

Вскоре после моего появления здесь (но совершенно не благодаря этому), наша палата превратилась во что-то вроде клуба для встреч и общения. Помещение, рассчитанное на шестерых, по вечерам давало пристанище для совместного чаепития и разговоров обо всём на свете ещё доброму десятку, а то и более, гостей и гостий из других палат. Чаепитие и разговоры обо всём, кроме причины, собравшей нас всех вместе. Добирались до нас и "тяжёлые". Их палата находилась неподалёку от нашей, но только по другую сторону коридора. "По другую сторону" – важная деталь, поскольку в палату, находящуюся с твоей стороны, можно добираться, хватаясь руками за стены и двери соседних палат. А вот пересечь коридор без дополнительной опоры или поддержки в таком состоянии было и небезопасно, и просто очень сложно. В той палате почти одновременно оказались сразу два дагестанца – Алмаз и, кажется, Ахмедхан. Я, конечно, что-то читал и о жизни в горах и о тамошнем зверье, а уж тема Йети – она тогда мелькала даже в столь серьёзных журналах, как "Наука и жизнь". А тут – сами жители этих гор: спрашивай у них, о чём хочешь! Я уже упоминал о том, что закат советской империи был насквозь пронизан всяческой наукообразной мистикой, многим (и мне в том числе) казавшейся тогда реальными загадками, которые вот-вот будут открыты. Снежный Человек, НЛО, Лох-Несское чудовище, Бермудский Треугольник. Филиппинские "хирурги", делающие операции голыми руками, не оставляя шрамов: тут было, от чего потерять голову! И вот теперь сам житель Дагестана с улыбкой – то ли доверительной, то ли чуть лукавой, рассказывает тебе о разных таинственных вещах. О непонятных звуках в горах и загадочных следах, замечаемых охотниками на перевалах и горных тропах. Ну и сидишь, развесив уши, и все остальные тоже: верят ли, не верят, но – интересно же!

И совсем уж особый для меня там и тогда человек – Володя П., с которым мы сошлись как-то особенно близко. Он тоже был оттуда – из палаты напротив, и тоже передвигался с огромными затруднениями. Мы быстро перешли на "ты", хотя ему было за тридцать, а мне раза в два меньше. К тому же он был не только пациентом, но и попутно – дипломированным врачом. Володя резко отличался от прочих обитателей нашего Отделения и тем, что попав сюда с подозрением на рассеянный склероз, ждал теперь перевода в другую клинику. Отсутствие обычного здесь диагноза в его случае доброй вестью не было: причиной его проблем с передвижением оказалась злокачественная опухоль на позвоночнике. Другие, не бывшие медиками пациенты, в большинстве своём не слишком понимали, что с ними в действительности происходит. Володя же в отношении своего состояния и своих возможных перспектив, был осведомлён куда лучше других. Как он жил со всем этим?! Это было для меня загадкой, волнующей и ужасающей. А он не просто жил: был внимателен и приветлив, мог сам пошутить, или улыбнуться чьей-то удачной шутке. Иногда он заглядывал в нашу палату и жестом приглашал меня в просторный холл, где стояли обитые дерматином кушетки, а молчащий весь день телевизор пялился в пространство свей пустой, чёрной глазницей. К вечеру он оживал: пациенты двумя разноцветными струйками начинали подтягиваться в холл, и тогда уж тут так не посидишь!