Неуважительная причина

Володя рассказывал множество увлекательных, часто – парадоксальных вещей, бывших для меня совершенно в диковину. Говорил о том, как мало человек знает о своих возможностях, и потому – кто знает: не проходим ли мы прямо сейчас мимо чего-то очень важного? Много позже, вспоминая те наши беседы, я буду всё отчётливее понимать, что, осознанно или нет, Володя последовательно уводил меня от ощущения развивающейся катастрофы. После его, а потом и моей выписки, мы потеряли друг друга, не сообразив вовремя обменяться телефонами. А может быть, он просто сам не хотел этого? С тех пор я ничего о нём не знаю, и как-то поймал себя на мысли, что – боюсь что-то узнать. Ещё находясь в этой клинике, я всё отчётливее чувствовал, как стремительно меняюсь под воздействием всего происходящего. До этих дружно нахлынувших на меня событий, я был довольно замкнутым человеком, не слишком склонным к открытому, а уж тем более – продолжительному общению. Теперь же впору было самому себе удиться, насколько за этот короткий срок всё изменилось. Я почувствовал неожиданную лёгкость и вкус к открытой и лёгкой беседе: куда-то улетучились и моё неловкое смущение, и вечные зажимы.

*

Много позже в какой-то психологического толка брошюре я прочту о человеке, находящемся в автобусе, битком набитом людьми. Автобус так переполнен, что у него нет никакой возможности добраться до выхода. Но вот дорога пошла через какие-то колдобины и ухабы: автобус кидает из стороны в сторону, так что пассажиры буквально валяться друг на друга. Но как раз благодаря этой тряске, у этого человека и появляется шанс добраться до дверей и выйти на нужной ему остановке. Спасибо неизвестному мне автору за эту модель кризиса и новых возможностей, появляющихся в его присутствие.

Хотя, кто будет рад тому, что жизнь встряхнула его так, что тапочки улетели выше головы? Но всё уже случилось, и торговаться и спорить было не с кем и не о чем. Сумбур в душе после такого радикального перетряха, чувствовалось, уляжется ещё очень нескоро. Но, помимо очевидных событий, во мне происходила и перетасовывалась масса всего неочевидного. По крайне мере, о своей недавней неудаче и прежних планах на жизнь я теперь думал всё реже и всё отстранённей. А та исписанная неоконченными фрагментами стихов тетрадь, кажется, уже серьёзно продвинулась вперёд – на позицию фаворита, совсем недавно уверенно занимаемую Биологией. Та же всё заметнее отодвигалась на второй план, уступая место и стихам, и чему-то ещё. Чему именно, я и сам ещё не очень понимал. К сожалению, стихов, которые сейчас было бы не зазорно показать людям, у меня тогда ещё не было. Но, если бы я тогда что-то умел, то наверное, написал бы вот это стихотворение:

Грядущее меряем м еркой вчерашнею,

И мир – по скупому пейзажу за шторой.

…Что губка, солёную воду впитавшая,

Способна поведать о бурях

И штормах?!

Лежащие грабли напомнят об истине:

Бесплатных дорог нет – идущим наощупь

К пределу, где доли старательно вписаны

В больничный реестр неразборчивым

Почерком.

Ах, если б, С удьбу не обидев помарками

На чистых полях начертать примечания!

Но карту едва ль кому выдадут на руки

Хранители с парою крыл

За плечами.

В залоге страдательном бездна отчаянья,

Но путь наугад – всё же вызов бессилию;

Шаг к праву на голос – хотя б совещательный,

Который расслышит бесстрастный

Консилиум.

*

Я выписывался из Института Неврологии, и как будто попал в состояние Дежавю: всё так же не учусь, и кажется, опять нигде не работаю. При выписке мне вручили специальную памятку с указанием, чего мне рекомендуется избегать. Теперь мне было нельзя: перегреваться и переохлаждаться, перенапрягаться физически и эмоционально, а также загорать, есть острые блюда, курить и употреблять алкоголь (а´лкоголь, как сказала, отдавая мне этот список, лечащий врач). Я вежливо кивал, слушая доктора, но всё отчётливее осознавал, что ТАК я точно не смогу.

– Ну, хорошо – думал я. – Допустим, алкоголь отменяется, а курить – я и так не курю. Но – рыбалка; но – когда заполночь тебя начинают тормошить ещё не написанные стихи, и ещё – множество других "но": с этим-то – как?!

В жизни было слишком много такого, что не очень, а то и совсем не вписывалось в эти границы. Но всё же, что-то нужно было в них вписывать, если ты не хочешь продолжения этого, только что отшумевшего головокружительного "банкета". Для начала я решил поменять только что найденную работу на что-то, в соответствии с рекомендациями, физически более лёгкое. А во всём остальном, решил я, просто буду стараться не перебарщивать.

Мастер, равнодушно выслушав мой сбивчивый спич, равнодушно пожал плечами:

– Бери Обходной лист и дуй по всем пунктам. Как всех обойдёшь, давай ко мне, потом в Отдел Кадров, и – свободен!

Он круто повернулся и ушёл, не оглядываясь. А я, спустя час уже стоял в Отделе Кадров, где вежливая дама сухо мне сообщила, что я могу идти, поскольку Трудовой книжки на меня ещё не заводили. "И хорошо, что не завели!" – отчётливо слышалось в её тоне. Потом я отнёс в поликлинику "Выписку из истории болезни", попутно познакомившись со своим невропатологом и узнав, что мой Диспансерный день – среда. Вероятно, доктор почувствовала, что я здесь – абсолютный неофит, так как принялась подробно всё объяснять. В Военкомате же, пролистав мои выписки, с сомнением в голосе сообщили, что освобождающий от службы в армии диагноз требует дополнительного подтверждения. И –что позже мне будет назначена новая госпитализация. "Позже": спасибо хотя бы, не прямо сейчас! Помня рекомендации "найти спокойную работу, не требующую чрезмерного напряжения сил", я довольно скоро осуществил и это. Всё сложилось как нельзя лучше: и ехать недолго, и сама работа связана с тем, что я давно умею и знаю. В полосе неопределённости, где я тогда оказался, такой поворот представлялся чрезвычайно удачным. Я был зачислен на должность Лаборанта на Кафедре Рыбоводства Тимирязевской Академии. Само место работы (что могло быть удачнее?) располагалось в находившемся в десяти минутах ходьбы от Кафедры здании Вивария, в так называемой "Аквариальной". Здесь всё было моё, хорошо знакомое и понятное. Я оформился на эту работу и сам удивился, как лихо всё получилось. Пришлось лишь побегать в поисках каких-то Тормосиной и Зелепухина (вот же впечаталось в память!), чтобы встать на комсомольский учёт. Это меня страшно раздражало: ладно бы, этот Комсомол был очень мне нужен, а тут ещё людей этих никак не найти! Но я, хоть и ворчал про себя, всё-таки их покорно искал. Ведь, не будучи комсомольцем, в институт ты вряд ли поступишь!

*

Помещение, где мне предстояло теперь работать, состояло из трёх больших комнат. Первая представляла нечто среднее между кабинетом и уголком для отдыха сотрудников. Тут были: электрический, советского покроя, алюминиевый чайник, набор разнокалиберных чашек, пачка грузинского чая и сахар-рафинад. Здесь, едва открыв входную дверь, оказывалось разного рода начальство; сюда же временами вваливались пёстрые стайки студентов. В следующей комнате стояли 16 демонстрационных аквариумов по четверти тонны воды в каждом. А в следующей и последней комнате их было ещё несколько десятков. Студенты, приходящие на лабораторные занятия, надолго исчезали совместно со своим преподавателем в этом тесном, сумрачном и влажном пространстве. В одних аквариумах здесь обитали обычные аквариумные рыбки, население других периодически менялось – в соответствии с текущими учебными планами. Тут появлялись то молодь карпа, то африканская рыба Тиляпия, которую в то время ещё только собирались разводить в промышленных масштабах. Несколько раз здесь появлялась молодь Бестера – гибрида белуги и стерляди, явившего неожиданную способность жить и нагуливаться в обычных прудах.

А после того, как занятия заканчивались, эти рыбы становились никому не нужными, я спешил унести их домой. А там – выпустить в свой новый, двухсотпятидесятилитровый аквариум, где у меня совсем недавно поселилась… настоящая щука! Дело в том, что той же осенью, в ноябре, я поймал на спиннинг щурёнка весом граммов в двести пятьдесят. Но не отпустил, как обычно поступал с такой мелочью, а принёс его домой. Щука быстро освоилась на новом месте, и вскоре моё появление рядом с аквариумом совершенно перестало её пугать. А потом она и вовсе сообразила, что это может означать надежду на скорую охоту. Завидев новую рыбёшку, щука совершенно преображалась. Глаза её загорались, плавники вздрагивали, а светлые, разбросанные по всем телу пятна делались контрастней и ярче. И скажите: какая ещё щука могла бы похвастаться таким разнообразным своего меню? Небольшие карпы, карасики и те самые маленькие "осетры", африканские рыбы Тиляпии и вообще всё, что оставалось после студенческих занятий, составляло её трапезу. Случалось, мне бывало подолгу нечего ей принести, и тогда щуке приходилось довольствоваться крупными личинками мотыля. Я кидал в воду целую их горсть, и щука, широко разевая пасть, как сачком, ловила медленно опускающихся на дно красных червячков. Она прожила у меня около двух лет, и я, за свою жизнь переловивший на спиннинг множество её сородичей, впервые мог вживую наблюдать реальную щучью охоту. За это время она здорово выросла и сделалась совершенно ручной. Но – однажды погибла по не совсем понятной причине, и мне было страшно её жаль.

Вспоминая ту работу в Аквариальной, я говорю " мы", ибо здесь до меня, кроме меня и после меня работали два других лаборанта: Алексей и Игорь. Каждый лет на десять-двенадцать старше меня, оба – весёлые и лёгкие в общении ребята. И оба – страшно увлечённые Эзотерикой и прочими религиозно-мистическими течениями. И тут, как говорится, с кем поведёшься… Меня захлестнул вал удивительных, поражающих воображение и какое-то время казавшихся достоверными историй. Тем более увлекательных на фоне до крайности надоевшей концепции "Научного коммунизма". Она высовывалась и что-то кричала буквально отовсюду: из телевизора, из развёрнутых по верхней кромке зданий лозунгов, из газет и школьных учебников. Конечно, закономерно вызывая к себе у большинства моих сверстников чувство стойкого отторжения. Мне очень хотелось заглянуть во что-то совершенно иное: а вдруг, всё самое главное таится именно там? И вслед за этим снова: а что, если и мой рассеянный склероз может быть преодолён с помощью всех этих "биополей" и "биоэнергий"?! Даже доверие к Науке во мне тогда на какой-то момент дрогнуло. Оба моих новых приятеля заразительно и убеждённо рассказывали о разных чудесах, то и дело оговариваясь, что "официальная наука этого не понимает". Да, ребята были просто замечательные: у обоих – высшее биологическое образование, и как мне тогда было им не поверить?

*

А в параллельном, едва задевавшем меня пространстве-времени, на телеэкране прилюдно задыхался явно умирающий Константин Устинович Черненко. "Кучер", как его тогда многие между собой величали. И тут всё было обыденно, пресно, помпезно и очень пошло. Собрания, куда я, если была хоть малейшая возможность не идти, не ходил, и субботники, пропустить которые было куда сложнее. Какой-то "личный комплексный план", так никогда и не выученный, "Моральный кодекс строителя Коммунизма", и прочая дребедень. Облав в кинотеатрах и банях, как это случалось при Андропове, теперь уже не было, но кое-какие атавизмы того времени ещё оставались. Приходя на работу, каждый из сотрудников первым делом поднимался в кабинет кого-то из замов руководителя кафедры, чтобы под подпись зафиксировать время своего появления на рабочем месте. Тотальный дефицит с одной стороны, и добротные импортные одеяния на комсомольском, партийном, и вообще начальстве – с другой. Валютные "Берёзки", и – блеклый колорит обычных "Универмагов".

Хотя, стоп! Ведь я всё-таки жил в Москве, и что называется, грех было бы жаловаться. Совсем скоро у меня появится возможность не просто побывать, а – побыть вдалеке от столицы, чтобы ещё раз почувствовать, что и правда: жаловаться грех.

*

Со временем мистики в моём мире становилось всё меньше, и всё больше литературы. В том числе, и неподцензурной – теперь уже классического "Самиздата". Первую такую книжку, сборник стихов дотоле совершенно неведомого мне эмигрантского поэта Георгия Иванова, мне на один вечер дал почитать Валера, студент 5-го курса нашей Кафедры. И произошло это вовсе не в Москве, а в помещении для командировочных в здании Рыбхоза, расположенного в шести часах езды рейсовым автобусом от Краснодара, где мы вместе с ним тогда оказались. А вышло так потому, что, пробыв несколько месяцев на своей "спокойной работе", я начал всё отчётливее понимать, что "как можно спокойнее" у меня явно не получается. Даже в ситуации, когда время от времени ко мне приходили новые обострения. Правда, они не были ни сильными, ни продолжительными, поэтому с этим, по крайней мере пока, жить было можно. И нет-нет, да появлялась, тревожно дёргая меня за рукав, шальная мысль: уж не поторопился ли я с тем, чтобы положить самого себя в баночку с мягкой ватой? Вот потому, когда начальник предложил другую, связанную с командировками работу, я поспешил этим воспользоваться. И начались длительные, почти по месяцу командировки в Краснодарский Край, в расположение рыбхоза, сотрудничающего тогда с нашей Кафедрой. Тут и зарплата была больше, и жизнь веселей и подвижней: занимайся, пока есть такая возможность, готовься к поступлению в институт! А я уже скоро год, как работаю здесь, и совершенно никуда не готовлюсь. Потому что, кажется, и не хочу уже идти этой дорогой. А чего хочу, куда собираюсь? Не знаю: вот теперь – точно не знаю…

МОИ ОПОРНЫЕ ТОЧКИ; увидеть себя со стороны

У меня иногда так бывает: очень ярко, часто – с деталями и подробностями запоминаю события, сопровождающиеся яркими эмоциями или даже вызвавшее какое-нибудь потрясение. И напротив: бывает невероятно трудно запоминать что-нибудь формальное, особыми эмоциями и впечатлениями не окрашенное. Так, даже сейчас, спустя бездну времени, я отчётливо помню себя лет семи от роду, внезапно пронзённого непоправимой и непостижимой мыслью о том, что я когда-то умру. И все остальные – они тоже умрут! Меня не будет, СОВСЕМ не будет! А такой же зимний день, ничего не заметив, продолжит всё так же проплывать за окном. В такое совершенно не верилось, и думаться эта мысль тоже совершенно не хотела. Память мгновенно переносит меня к тому маленькому мальчику, застывшему у схваченного морозными узорами кухонного окна 8-го этажа. (Кстати, в нынешней жизни мне очень не хватает этого зимнего великолепия: на современных окнах зимние узоры, увы, не образуются.)

…Смеркается, и я почти физически чувствую, как навсегда утекают минуты, а тёмные точки-пешеходы всё никак не перейдут через лежащий за окнами заснеженный пруд. А я стою вплотную к ледяному стеклу: весь в слезах, с промокшим рукавом серой с коричневым орнаментом рубашки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Александр Попов. «Один на один с болезнью». М. «Звёздная Лига», 2004 г.