Неуважительная причина

– Ты что: пьяный, что ли?!

И дальше, почти сразу: спускаясь по лестнице, я несколько раз едва не оступился, промахиваясь левой ногой мимо ступеньки. Хорошо хоть, это всё не закончилось полётом вниз головой по высокой лестнице.

А при ходьбе по ровной поверхности та же левая нога теперь неприятно приволакивалась. Всё это меня очень угнетало, и прежде всего потому, что я находился не дома, а в полутора тысячах километров от оного.

"А. что, если это всё ещё усугубится?" – пульсировала тревожная мысль. И как потом ехать обратно? Шесть часов автобусом до Краснодара, затем полтора часа полёта. А после ещё ехать на рейсовом автобусе от Домодедова до Москвы, и это всё не налегке – с вещами.

Но и это ещё не всё, потому что дальше будет ещё метро, и снова автобус. И всё это – с непослушной ногой и такой дикцией, будто я нахожусь сильно "под мухой". М-да…

Я поспешил уединиться, и, встав перед зеркалом, раз за разом медленно произносил: "Константинович; Алексей Константинович. Алексей Константинович Толстой"… "Если говорить медленно, то всё в общем получается, – решил я. – Нужно будет ещё потренироваться. И надо успокаиваться, потому что невнятная речь – такое у меня уже бывало. Другое дело, тогда всё это случилось дома".

К моему облегчению, проблемы с артикуляцией продержались всего два-три дня, после чего тихо и бесследно исчезли. А вот трудности при ходьбе – эти доехали со мной до самого дома.

Тем временем, рабочий день закончился. Сотрудники Рыбхоза – все, за исключением дежурных разошлись и разъехались по домам, в расположенный неподалёку отсюда посёлок. А мне было всё так же неуютно и тревожно.

Даже уединение – и то вопреки обыкновению меня угнетало, хотя и разговаривать ни с кем тоже не хотелось. На Рыбхозе постоянно оставалось на дежурство по два человека: кто-то из мужиков в дежурном вагончике, и кто-то из женщин – в огромной теплице, уставленной рядами больших, объёмом в кубометр, чанов.

Почти каждый вечер я ходил в гости к кому-нибудь из дежурных: попить чаю, поговорить, сыграть несколько партий в шахматы… Но сейчас ничего этого не хотелось, и потому я остался в своих командировочных апартаментах.

В голову пришла какая-то то ли строчка, то ли рифма: я схватился за тетрадь, и с головой канул в этот упоительный омут.

А часа через полтора, отложив тетрадь в сторону, я словно бы увидел себя со стороны.Нет-нет: это не было ни раздвоением, ни уж тем более "расщеплением" ума. Просто вдруг возникло удивительное состояние, когда ты смотришь на себя, как смотрят на близкого, но всё-таки, на ДРУГОГО человека.

Смотрят с участием и сочувствием, как если бы хотели его подбодрить и поддержать. Дескать, ничего-ничего, сейчас что-нибудь придумаем! Ведь, находясь внутри неблагополучия, ты только его и переживаешь.

Если же обрести с ним внутреннюю дистанцию, ты начинаешь ощущать себя гораздо свободнее, рассудительнее и спокойней. И немудрено: "ты" можешь видеть всю панораму, а "его" поле зрения почти полностью закрыто навалившейся проблемой, вкупе с бурей эмоций, эту проблему сопровождающих. Нечто похожее происходит, когда мы вспоминаем свою же, но только – давно миновавшую сложную ситуацию.

Здесь мы тоже находимся от неё на приличной дистанции, но только теперь – временно´й. И, боже ты мой: сколько тут находится замечательных вариантов, которые – "Ну почему, почему же я не видел всего этого раньше?!"

Этот приём и дальше будет служить мне отличную службу – как в поиске своей концепции, так и в том, чтобы иметь возможность вовремя остановиться в переживаниях, сжигающих бездну душевных сил. Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что найден он был задолго до моего рождения.

Через много лет после описанных здесь событий я прочту в одной из книг выдающегося психолога Виктора Франкла об очень похожем опыте. О психологическом приёме, найденном в других, неизмеримо более тяжёлых обстоятельствах. Да: там-то речь шла ни много ни мало, о выживании в условиях нацистского концлагеря…

Этот навык внутренне дистанцироваться от своих проблем и переживаний много лет мне помогает, с одной стороны, смягчать возникающий эмоциональный удар, а с другой – в чём-то важном в самом себе разобраться.

Крутой поворот

За весь прошедший год, сказать честно, РС слишком чувствительно себя так и не проявил. И однажды я сказал самому себе: "хватит!"

Мелкая работа, множащая ощущение чего-то излишнего и напрасного: от всего этого хотелось скорее куда-то уйти. Я не сомневался в общей правильности выданных мне рекомендаций, но собственная моя ситуация, похоже, позволяла быть куда более независимым в своих решениях. Или – пока позволяла?

Приблизительно в то же время появилась такая песня: "Поколение дворников и сторожей". Она – о людях, стремящихся к свободному творчеству и ищущих собственное, никем не контролируемое пространство. Правда, появилась она несколькими годами позже того, как мной овладело желание круто изменить течение собственной жизни.

У меня вдруг возникла неожиданная, но странно заманчивая мысль: а не пойти ли мне на завод – учеником токаря или фрезеровщика? Вот так: не оглядываясь, прямо сейчас? Одним из итогов моих командировочных впечатлений, полученных в результате общения с разного калибра начальством, явилось стойкое желание быть от него максимально независимым, и держаться как можно дальше.

Это были и те два младших научных сотрудника из "Тимирязевки", под чьим началом я работал в командировках, и тамошний Секретарь Райкома, временами барственно посещавший Рыбхоз. Ходил – руки за спину: указывал, одёргивал, поучал. А все только (куда было деваться?) согласно кивали, отводя глаза в сторону. Осекались и замолкали, если он вдруг начинал выходить из себя, привычно включая хамовато-начальственный тон.

Вволю побарствовав, он забирался в свою чёрную партийную "Волгу" и даже не уезжал, а – отбывал. И тогда все – кто вслух, кто жестом, кто про себя (только губы шевелились) спешили кинуть вслед удаляющейся машине что-нибудь беспомощно-оскорбительное. И от этого становилось ещё противнее.

*

Какое-никакое представление о том, что такое механический завод, у меня к тому времени уже было. В позднесоветские времена ученики старших классов один учебный день в неделю проводили не в школе, а на учебно-производственной практике.

Когда наш девятый класс распределяли по специальностям, я не успел вовремя сориентироваться, и такие "вкусные" специальности, как "Автодело", расхватали мгновенно.

Оставались свободными только две позиции: "Медсестра", и "Слесарь механосборочных работ". Медицина меня всегда интересовала, однако того, чтобы в моём Аттестате появилась надпись "Медсестра", мне почему-то не хотелось. И звучит это как-то не очень, и едких шуточек со стороны одноклассников было не избежать.

Вот я и остановился на специальности "Слесарь…", и вместе со мной – ещё трое наших ребят. Мы с иронией относились к понятию "Профориентация", но вот поди-ка: меня в эту сторону и вправду "сориентировали"!

Хотя, в наибольшей и решающей степени это сделал наш мастер, Владимир Ильич. Несмотря на такое имя, мгновенно вызвавшее целый шквал шуток и весёлых реплик, мужик-то он оказался отличный.

Но куда ж ты денешь бьющую через край, пусть и дружелюбную, но всё же иронию?!

Вот понадобилось ему что-то заточить на стоящем в учебной мастерской наждачном станке. Во все стороны летят яркие снопы икр, а мы уже перекидываем между собой: "Ну да, ага: Лампа Ильича!"

Но со временем мы крепко зауважали нашего мастера, организовавшего нам в конце учебного года летнюю практику на механическом заводе. Пробыв здесь около месяца, я в какой-то момент вдруг почувствовал себя, что называется, в своей тарелке. А ещё – эта обстановка: сливающийся воедино гул электромоторов, работающие станки.

Тусклый, увесистый блеск резца, как в масло входящего в заготовку. Меня всё это просто завораживало, и становилось непонятно: в какой-такой связи я долгое время считал себя абсолютным и сугубым гуманитарием?

Заводские рабочие, а уж тем более станочники, очень неплохо зарабатывали. И, как я почти сразу заметил, за редким исключением они совершенно не интересовались ни линией партии, ни политическими или идейными установками.

Где-то здесь (я так ещё не думал, но, кажется, уже чувствовал) мог находиться и мой уголок внутренней гармонии. Кто-то искал примерно того же, уходя в котельщики, дворники или сторожа.

Но с квалификацией и профессией: ведь так будет ещё лучше?

Конечно, такое намерение шло абсолютно вразрез и с моими недавними планами, и со всеми медицинскими рекомендациями. Но это только добавляло мне решимости, рождая в душе пьянящий, лёгкий кураж.

Среди прочих мотивов этого драйва не последнее место занимало чувство протеста по отношению ко всем этим многочисленным "не рекомендуется".

Правда, рассказывая обо всём этом, я рискую показаться безусловным сторонником ходов в стиле "поперёк" и "наперекор". Но – нет: от многих авантюр я отказывался, а то, от чего отказаться не было сил, не так уж редко оборачивалось крепким ударом по лбу.

*

На дворе стоял 1985-й год, и мне уже исполнилось восемнадцать. Мои друзья-одноклассники начали один за другим уходить в армию.

Ребята уходили, а мы с моим одноклассником и другом Олегом – так же, как и я, призыву не подлежавшим, оставались дома. Нет, меня совершенно не тянуло служить, но ощущение собственного "беловоронства" порядком меня угнетало.

Уже собравшись идти на расположенный в нескольких кварталах от моего дома завод, я обмолвился об этом в разговоре с Олегом. А он вдруг возьми да скажи: "Слушай, тут отец говорил, что собирается брать себе нового ученика. Если он согласится, пойдёшь?"

Вот так, всего через пару недель после того почти случайного разговора, я уже стоял в заводском цеху. А Юра – отец Олега и теперь мой наставник, объяснял мне какие-то базовые вещи.

Станков, с какими мне теперь предстояло работать, я никогда раньше и в глаза не видел. Облачённый в новенькую синюю спецовку, я в свой первый рабочий день стоял возле работающего токарного автомата и всё отчётливее понимал, что для меня всё это пока что – абсолютный тёмный лес. И было немного страшно: не слишком ли я замахнулся?

Впрочем,было и невероятно интересно, и в дальнейшем мысль, что я напрасно во всё это ввязался, не посетила меня больше ни разу.

Первые дни я несколько раз ловил себя на том, что стою, замерев и не сводя глаз с работающего автомата. А тот, двигаясь подобно живому существу, вытачивал очередную деталь, попеременно и точно подводя к заготовке то один, то другой суппорт с резцами.

Вот из-под отрезного резца в тёмной струе охлаждающей жидкости, завивается пружиной тонкая острая стружка. А уже через минуту новенькая, ещё горячая деталь падает в выдвигающуюся механическую "руку", и всё начинается сначала.

Спустя год-полтора мне довелось видеть нечто похожее во время посещений нашего цеха школьными экскурсиями. Тогда точно так же кто-то из ребят замирал возле моих автоматов, не в силах отвести взгляд от этого волшебного действа.

А проводы друзей в армию всё продолжались, и каждый уход был сопряжён с серьёзной тревогой. И всё потому, что было тогда на слуху одно серьёзное и грозное обстоятельство, имя которому – "Афганистан".

В середине 80-х война в этой чужой для нас стране была в самом разгаре. Глухие слухи о происходящих там событиях и о погибших в "Афгане" ребятах время от времени доносились до нас.

Было как-то не принято вслух говорить об этом – может быть потому, что не хотелось думать, что кто-то из знакомых тоже может там оказаться. Забегая вперёд скажу, что никто из наших друзей в Афганистан не попал, хотя двоим из них довелось служить в Средней Азии, неподалёку от границы, за которой шла война.

Юра оказался требовательным, иногда даже жёстким, но при этом очень крепким наставником. "Ты ведь хотел, чтобы было и трудно, и интересно? Ну, и давай!" – подбадривал я сам себя.

И вот я пытаюсь выточить из длинного бруска быстрорежущей стали новый резец, но пока что ничего у меня не получается. Юра, конечно и покажет, и объяснит, и я снова отправлюсь к наждаку.

Бесконечная заточка: резцов, свёрл, снова резцов. А потом – наладки, переналадки; устройство и принципы работы каждого узла, базовые знания по расчёту кулачков. Когда-нибудь, если я буду справляться, Юра обещал научить меня делать эти расчёты.

Пока же я слежу за размерами деталей, заправляю в механизм подачи длинные металлические прутки, и по необходимости снова: резцы и свёрла, свёрла и резцы…

Мы называемся наладчиками, но одновременно с наладкой сами сдельно работаем на своих же станках. У каждого в нашей бригаде – пять автоматов и напарник для работы в две смены. Правда, в течение моего ученичества, продолжавшегося около полугода, мы с Юрой выходим в смену вдвоём.

Но за первый же месяц моя зарплата оказалась существенно выше того, что я получал на своём прежнем месте! А ведь это – самое начало: потом будет ещё, и существенно больше. Но главное, здесь нет прежнего ощущения своей уязвимости и нет начальственных окриков.

В эти мои ученические полгода, меня не покидало чувство азарта и пьянящее ощущение, что – вот же: у меня уже получается! Ну, устаю иногда, а напрягаюсь – так это вообще постоянно. Но ведь я этим никаких катастрофических обострений не спровоцировал, а? Да и свободного времени оказалось вполне достаточно – для попыток творчества, самообразования и всего прочего, без чего было бы не так интересно жить.

Вот только стихов, тогда сочинённых, в моей нынешней антологии тоже сейчас не найти. Были они слабыми и вполне себе ученическими. Многолетний акцент на недавней моей основной теме, привёл к некоторому отставанию в других важных вещах, и теперь мне приходилось навёрстывать.

*

Устраиваясь сюда, я страшно боялся, что обязательная в таких случаях справка о состоянии здоровья поставит жирный крест на всех моих и планах. Но – нет!

К моему облегчению, ни о каких справках в заводском Отделе Кадров даже не вспомнили.

Но вот спустя несколько лет, ровно это со мной и произошло. Тогда я, будучи уже специалистом 5-го разряда (а всего их было 6), по приглашению начальника цеха другого завода, собрался туда перейти.

Однако тамошний Отдел Кадров потребовал-таки именно такую справку, а получив её, сказал мне своё твёрдое "Нет". И не помогли тогда ни вмешательство приглашавшего меня начальника, ни высокий разряд, ни уверения что, раз диагноз не помешал мне в начале, уж теперь-то он тем более не помешает!

Хотя здесь я, конечно, слегка лукавил. Рассеянный склероз временами здорово меня прижимал. Но мешал он именно мне, а не качеству моей работы. Но что говорить: тот Отдел Кадров был, конечно же, прав. Ведь случись у меня производственная травма, и всплыви в связи с этим мой неучтённый диагноз, кадровикам тогда бы очень крепко влетело!

Мой козырь в левом рукаве

Болезнь конечно, никуда не делась, да и проблем она мне доставляла всё больше. Но пока мне удавалось приспосабливаться к своей ситуации, и здесь у меня было одно очень важное преимущество.

Оно неизменно выручало меня во время обострений, снова начавших меня посещать спустя несколько месяцев после появления в заводском цеху. А дело в том, что от рождения я – левша. Рисовать, лепить, вообще выполнять разные точные действия мне всегда было не в пример сподручнее именно левой. Но вот писал я исключительно правой рукой, хотя и не по собственному выбору.

Дело в том, что учительница в первом классе жёстко (иногда даже жестоко) настаивала на том, чтобы ни о какой левой руке я даже не думал. И надо сказать, не мытьём так катаньем она своего добилась. Поначалу ручка в той моей, ужасно неловкой правой руке держалась просто отвратительно.

Все эти "крючочки-палочки-колечки" получались неровными и прерывистыми, хотя давались мне ужасно трудно. Поэтому, то плача от обиды, усталости и бессилия, то тайком перекладывая ручку в спасительную левую руку, я мечтал только об одном: чтобы эта пытка как можно скорее закончились!

Конечно, это было настоящим издевательством, и не только со стороны учительницы, но и – всей тогдашней системы образования. С их точки зрения, я с этой своей леворукостью совершенно не вписывался в установленную норму. Я был неправильный, "не такой", и по какой-то непонятной причине подлежал за это ежедневной пытке.

Но делать мне, тогдашнему первокласснику, было нечего. Я постепенно научился, а потом и совершенно привык писать исключительно правой рукой. И все школьные годы мне было уже не до экспериментов: привык – и ладно!

Так у меня и повелось: в скульптурной студии, в художественной школе, дома – везде, где не было нужно писать, главной моей рабочей рукой оставалась именно левая. Даже начав заниматься в секции бокса, я почему-то встал в стандартную стойку, и кажется, этим только выиграл. Ведущая левая рука в позиции, когда твой противник привычно ожидает акцентированного удара справа, нередко вводила его в заблуждение.

А в десятом классе уже было и не до бокса, и не до появившейся возможности писать, как тебе хочется.

И вот теперь мне опять довольно часто приходится писать от руки: переписка со многими из ребят продолжалась до самого их возвращения. Я постепенно привыкал к новым адресам: "в/ч номер такой-то", и город: "Кагул", "Ашхабад", "Фрунзе", "Сортавала", "Краснодарский край", "Сыктывкар".

Но вот в конце первого года работы у меня начались сложности с правой рукой. Хотя небольшие обострения случались и раньше, но они больше били по ногам, снова делая походку ломаной и неровной.

Если бы я работал токарем и часами стоял за станком, это могло стать очень серьёзной проблемой. Но, коли твои автоматы работают исправно, всегда есть возможность посидеть и перевести дух.

И вот однажды онемели пальцы на правой руке, да так, что писать ею стало почти невозможно. А у меня ещё столько неотвеченных писем! "Однако стоп, – подумал я. – Ведь ты же левша"!

И действительно: мне не пришлось заново учиться писать: всё оказалось совершенно естественно и легко (ну, ещё бы!).

И в дальнейшем способность писать и действовать сразу обеими руками пригодится мне ещё множество раз. Итак, проблемы с письмами у меня теперь уже не было.

Зато оставались немалые и не решаемые подключением левой руки трудности и со станками, и с мерительным инструментом. Ведь и микрометр, и штангенциркуль делались исключительно под правую руку, и – крутись теперь, как хочешь!

Кстати, согласно статистике левшей среди населения Земли около пятнадцати процентов, то есть, сотни миллионов человек: ничего себе "меньшинство"! Оставалось утешаться тем, что моё положение можно было воспринимать частью реабилитационной программы по тренировке новых навыков, движений и их комбинаций.

А что: в каком-то смысле работа там, где буквально всё приспособлено под правую руку и была для меня такой программой!

Впрочем, подобные мысли начали посещать меня лишь много позже, а в тот момент было совершенно не до отвлечённых рассуждений. Но время шло, и мне становилось всё сподручнее и привычней работать на своих праворуких станках.

И пусть Амбидекстром, то есть человеком с равными возможностями обеих рук я так и не стал, но всё-таки мои руки во многом научились друг друга заменять и подстраховывать.

*

Да, мой наставник был профессионалом экстра-класса: это было видно хотя бы по тому, как уважительно беседует с ним Директор завода.

Сегодня таких станков уже и не найти. Так сказать, отслужившая своё древняя техника аналоговой эпохи. Но тогда похожими станками были оснащены многие производства, и такие специалисты очень ценились.

Вообще-то, расчёты кулачков, что умел делать Юра, были прерогативой не рабочего, а инженера-технолога, Но он делал их так, что на моей памяти несколько предприятий заказывали эту работу именно ему.

На втором году моей работы, как и обещал, он научил этой премудрости и меня. Я хорошо помню это удивительное чувство, когда из Инструментального цеха принесли новенький комплект кулачков, изготовленных в соответствии с моим (моим!) расчётом.

Вот я расставляю их по нужным позициям на распределительном валу, настраиваю оснастку, ставлю по нужным позициям мною же наточенные резцы. И вот уже сквозь кружево стружки и потоки охлаждающей и смазывающей эмульсии первая, ещё нестерпимо горячая деталь падает в подставленную мною ладонь!

Потом приходит учётчица: с секундомером в руках она определяет время производства одной детали. В дальнейшем эти показатели будут использованы для расчёта её расценки.

Расценки – вечная тема в противостоянии с начальством. Его интерес в том, чтобы сэкономить, наш – заработать. Их понемногу срезают, но постепенно устанавливается некий баланс интересов. Начальство ведь совсем не стремится к тому, чтобы мы мало зарабатывали. А то ведь, не ровен час, весь народ разойдётся по местам, где ему дадут заработать!

Кто помнит, в фильме "Большая Перемена" один из его героев, Петрыкин (эту роль сыграл Ролан Быков) говорит со значением: "Посмотри на доску объявлений у любого предприятия: я везде требуюсь"! Вот так и я: сделавшись спустя год-полтора квалифицированным рабочим, тоже теперь везде "требовался".

Как-то Лидия Петровна Ч. – работница нашей цеховой администрации, со смесью обиды и упрёка в голосе сетовала: "Вот, вы: и получаете по триста рублей, и в партию вам – "пожалуйста, милости просим", а вы всё недовольны. Вот бы и нам – так же!"

А ведь и правда: работников инженерно-технического персонала, которым это было нужно для карьерного роста, в партию принимали по разнарядке, да и то – со скрипом. Рабочие же туда практически никогда не шли, ибо – зачем?

Из какого-то насмешливого любопытства я даже пару раз побывал на партийном собрании. Послушал, посмотрел и неплохо, как мне кажется, запомнил всю его обстановку. Много лет спустя этот опыт мне очень пригодится при работе над самым первым своим киносценарием.

А вообще партийное либо профсоюзное начальство за редкими исключениями, старалось с нами просто не связываться. Как-то одна дама из Профкома попыталась нагрузить меня каким-то мутным и хлопотным поручением, от которого я просто отказался, сославшись на отсутствие времени.

Такое было бы совершенно немыслимо, будь я, скажем, молодым инженером. Для него подобный демарш непременно обернулся бы очень крутыми неприятностями. А я: что они могут сделать мне?

Профсоюзная дама, рассвирепев от моей наглости, попробовала было обратиться к начальнику цеха, но тот только руками развёл: "По работе у меня к нему претензий нет" – просто сказал он. На том всё и кончилось

Конечно, и по этой причине я задержался на заводе не на год-два, как планировал изначально, а на добрых шесть с половиной лет. Да, очень уж комфортно я чувствовал себя в двух своих ипостасях.

С одной стороны, я занимаюсь самообразованием, много читаю, интересуюсь теорией литературы, сам пишу стихи, и так далее. С другой, работаю у своих станков на обычном механическом заводе с очень приличной по тем временам зарплатой.

А некоторое время спустя, эта ситуация приобретёт уж совсем авантюрный оттенок. Связано это будет с тем, что осенью 1988-го мы с друзьями включимся в деятельность Комиссии по литературному наследию только что возвращённого в легальное пространство Александра Галича.

Комиссия эта будет учреждена Союзом Писателей и, поскольку нам время от времени будет нужно работать с эмигрантскими или западными русскоязычными изданиями, мы сможем получить читательские билеты в, по тем временам почти недоступную для простого смертного, Ленинскую библиотеку.

И вот во что это всё выльется. Раза два-три в неделю со мной происходит почти кинематографическое преображение.

Вот сначала я стою на своём рабочем месте: на мне синяя рабочая спецовка, рукава закатаны по локоть, руки забрызганы тёмной маслянистой эмульсией.

Но смена заканчивается: я иду в душ, переодеваюсь и полностью меняю свой облик. Я выхожу из дверей Проходной в длинном сером плаще, со светло-серым "дипломатом" в руке и еду в метро на станцию "Библиотека им. В.И. Ленина". И вот – уже привычный читальный зал №4, где меня дожидаются заказанные ещё вчера книги. Этих книг не найти ни на полках советских книжных магазинов, ни в обычных библиотеках.

Конечно, это всё делается совсем не в ущерб нашей работе в Комиссии. Но у нас теперь есть доступ в "Ленинку", и кто бы, скажите, мог пропустить такой случай?

Теперь я могу читать стихи русских зарубежных поэтов и поэтов, никуда не уезжавших, но полностью закрытых для отечественного читателя (конечно, если у него нет доступа к "Самиздату", а то и – к "Тамиздату"). Ведь в конце 80-х открылось очень многое, но всё-таки, далеко-далеко не всё.