Вторая жена

Вторая жена

ЧАСТЬ I. ЧУЖОЕ МЕСТО

Пролог

17 ноября 2024 года

Шторм срывал с берега песок и бросал его в стекла пустой сторожки. Ветер выл под низкой крышей так, что за ним исчезал шум прибоя. Море было черным; белая пена возникала в темноте внезапно, словно кто-то на мгновение включал свет под водой.

У кромки мокрой травы лежал плащ цвета песка. Один рукав вывернулся наружу, пояс волочился по гальке. Ткань успела напитаться водой, но тяжелая пряжка еще блестела, когда до нее доставал луч фонаря с дальней дороги. Рядом, экраном вверх, лежал телефон. На стекле проступала сеть трещин, в одной задержалась крупинка песка. Экран гас, снова загорался и на несколько секунд делал видимым мокрый воротник плаща.

Дальше берег обрывался к полосе камней. В приливной воде уже не разобрать было, кто спускался к ней и спускался ли вообще. Зато выше, там, где песок защищали сосны и бетонная стенка, сохранились следы подошв. Одна цепочка шла от тропы к технической калитке. Вторая подходила к ней с другой стороны, с узкого проезда, куда редко заглядывали гуляющие. У самой створки отпечатки накладывались друг на друга. Было невозможно сказать, встретились здесь двое или один человек несколько раз прошел по тому же месту.

Калитка стояла почти закрытой. На петле дергалась проволока, которой ее обычно приматывали к столбу; внизу торчал обломанный стебель сухой травы. От проезда тянуло горячим металлом, а потом ветер повернул, и осталась только соль. Где-то за соснами коротко щелкнуло — будто захлопнулась автомобильная дверь. Шум моря немедленно проглотил звук.

На телефоне вспыхнуло новое уведомление. Свет задержался на стекле дольше обычного, после чего экран снова потемнел. Никто не поднял аппарат. Не поправил плащ. Не расправил сбитую ветром траву, через которую проходили следы.

Когда до берега добрался первый человек с фонарем, дождь уже превратил четкие края отпечатков в расплывчатые темные ямки. Луч скользнул по ткани, по телефону и дальше, к воде. До калитки он не дошел.

За бетонной стенкой ветер продолжал шевелить проволоку. Раз за разом она стукалась о столб — тихо, почти по-домашнему, словно кто-то осторожно просил открыть.

Глава 1. После гостей

В чужом доме Ника впервые нашла себя в шкафу.

Вернее, свое пальто — серое, с обтрепанной подкладкой возле правого кармана. Вчера она повесила его на крайнюю вешалку в прихожей. Сегодня пальто лежало на нижней полке, сложенное втрое, рукав к рукаву, словно его собирались убрать насовсем.

Ника присела, подняла пальто за воротник и посмотрела на штангу. Там висели две мужские куртки Матвея, непромокаемый плащ цвета мокрого песка и тонкая женская ветровка. Плащ занимал целую половину шкафа. У него был потертый пояс с тяжелой пряжкой и аккуратно зашитый разрез у подмышки. В кармане угадывался твердый прямоугольник — может быть, старый проездной.

— Ты чего там? — спросил Матвей с кухни.

— Ищу место.

Он появился в дверях босиком, с кухонным полотенцем через плечо. На большом пальце темнела вчерашняя царапина. Ника помнила, как на свадебном ужине он старательно прятал эту руку от фотографа.

— Места много, — сказал он.

— Я заметила.

Матвей заглянул в шкаф. На секунду его взгляд остановился на песочном плаще.

— Да, надо разобрать. Сейчас.

Он снял плащ, ветровку и, не решив, куда их девать, прижал к груди. Ника встала, давая ему пройти.

— Куда? — спросила она.

— Пока наверх. Потом посмотрим.

— Я могу помочь.

— Ты вчера встала в шесть. У тебя законный выходной.

Он улыбнулся и пошел по лестнице. На третьей ступени плащ зацепился поясом за выступающий шуруп. Матвей остановился, аккуратно высвободил его, как будто вещь могла обидеться, и продолжил подниматься.

Ника повесила пальто. В прихожей пахло кофе и старой обувной кожей. За дверью кто-то собирал пустые бутылки в ящик; стекло звякало будто свадьба закончилась много дней назад.

Вчера она стала Никой Бережной. Так было записано в свидетельстве о браке; паспорт еще предстояло поменять. До вчерашнего дня она тридцать два года прожила Беловой, и новая фамилия еще не успела присвоить ни одной вещи. Даже на подарочных конвертах гости писали «Нике и Матвею», избегая общего обращения.

Свадьбу в Калининградской области сыграли под дождем: двадцать три гостя, сад с мокрыми яблонями, лампочки над столом. Даже Людмила Павловна, мать Матвея, под конец вечера перестала следить, кто кому налил. На фотографиях дом казался теплым и открытым. Внутри его двери по-прежнему закрывались без Никиного участия.

Теперь, утром восемнадцатого октября, ей неожиданно понадобилось право повесить собственное пальто.

Матвей вернулся без вещей и поставил перед ней чашку с кофе.

— Плохо спала?

— Нормально.

— Подушка не та?

— Та.

— Ты так говоришь, будто я тебя допрашиваю.

— Просто непривычно.

Он присел на край банкетки. За его спиной уходила наверх лестница с темными столбами. Ника больше года восстанавливала здесь окна, перила и дверь на террасу. Знала древесину по рубцам и старым вставкам, но прежде приезжала с чемоданом инструментов и вечером возвращалась в Петербург. Теперь чемодан стоял в котельной, а съемную квартиру она сдала еще в сентябре. У среднего столба лестницы желтела крошечная латунная головка. Раньше она была темнее — или ее здесь вообще не было? Ника собиралась проверить при дневном свете.

— Слушай, — сказал Матвей, — я могу все переставить. Только скажи, что тебе неудобно.

Ника посмотрела на пустую штангу.

— Поживем. Я разберусь.

— Договорились.

Матвей поцеловал ее в висок и ушел выключать плиту. В его «договорились» не было ничего подозрительного. Именно поэтому Ника не стала объяснять, что плащ первой жены мог бы лежать не в их спальне и не в прихожей, а где-нибудь, где ему полагалось лежать после двух лет отсутствия хозяйки.

Вера погибла в море. Так все говорили.

Тела не нашли.

Ника знала эту историю еще до того, как Матвей впервые взял ее за руку. В начале знакомства он сказал: «Я вдовец», — а через несколько недель, когда стало понятно, что между ними будет нечто большее, объяснил обстоятельства. В ноябре, в шторм, Вера ушла к берегу одна. Нашли плащ и телефон. Искали несколько дней. Потом еще приезжали, спрашивали, уточняли. Гораздо позже суд признал ее умершей. Матвей рассказывал без пауз, но когда дошел до судебного решения, встал налить воды, хотя его стакан был полон.

Ника тогда не стала расспрашивать.

Не из деликатности. Она хотела стать той, с кем можно начать заново, не обходя по кругу старые комнаты.

На кухне Матвей разложил завтрак по тарелкам и стал вспоминать, кто из гостей забыл вещи. Говорил легко, будто Ника всегда сидела за этим столом. Она смотрела на его телефон, лежавший экраном вниз рядом с чашкой: Матвей перевернул его, едва на экране вспыхнуло имя Бориса.

За завтраком он спросил:

— Тебе срочно нужно на работу?

— Мне срочно нужно в котельную.

— Серьезно?

— Там мой инструмент. Я хотела посмотреть нижний переплет в кабинете. Вчера окно не закрывалось.

— Ты вышла за меня, чтобы наконец доделать все окна?

— Сколько ты мне за это заплатишь?

— Семейная скидка.

— Это я должна тебе дать скидку?

Он рассмеялся, и она тоже. На секунду дом стал их общим — со своей шуткой на двоих.

После завтрака они вынесли во двор коробки. За забором женщина в синей куртке выгуливала собаку. Она поздоровалась с Матвеем и осмотрела Нику от ботинок до волос.

— Значит, все-таки поженились.

— Вчера, — ответил Матвей.

— Поздравляю. Ладно, живите.

Собака потянула поводок, и женщина пошла дальше. Ника ожидала от этих слов обычной соседской неловкости, но в «все-таки» услышала что-то лишнее.

— Кто это?

— Зоя Ивановна. Через два дома. У нее всегда все «все-таки».

— Она была против?

— Она вообще против чужих решений.

У контейнера Матвей остановил Нику, когда она хотела выбросить пустую плетеную корзину: пригодится для дров. Он умел сохранять вещи. Ника не могла отделаться от мысли, что в этом доме сохраняли и то, о чем предпочитали не говорить.

К полудню Ника убрала остатки праздника и нашла под телевизором свадебное фото в бумажной рамке. Матвей смотрел в объектив, Ника — на него; позади через стекло двери виднелась лестница. На среднем столбе блестела новая латунная шпилька: без патины, с тонким светлым следом у шлица и не в прежнем отверстии. Она узнала этот столб сразу — собственную работу Ника помнила лучше чужих лиц.

Свежий металл выдавал чужое вмешательство. Кто-то вскрывал или укреплял столб уже после того, как она закончила реставрацию.

— Кто трогал лестницу? — спросила Ника.

Матвей подошел из гостиной с охапкой салфеток.

— В каком смысле?

Она показала пальцем на отражение.

— Вот тут шпилька новая.

Он придвинул фотографию к свету.

— Наверное, Павел. Или кто-то до него. Честно говоря, не знаю.

— Я там все фиксировала, когда делала смету. Этого крепления не было.

— Ну так теперь есть. Может, ступень скрипела.

— Там не ступень.

Матвей посмотрел на нее с терпением человека, для которого разница между ступенью и столбом не стоит воскресного разговора.

— Хочешь, спросим Павла?

— Потом.

Они вернули фотографию под телевизор. Ника не думала о тайниках. Свежий металл означал лишь то, что кто-то работал на ее участке без ее ведома. Это раздражало — почти как чужая кисть, вымытая в ее растворителе.

Вечером Матвей ушел в кабинет разбирать срочную почту. Стеклянная дверь оставалась приоткрытой. Ника прошла по коридору и услышала, как он сказал кому-то по телефону:

— На понедельник не ставь. Нет, в воскресенье тоже. Я женился, Борис, если ты забыл.

Он выслушал ответ и засмеялся без веселья.

— Бумаги никуда не денутся.

Ника пошла на кухню, хотя собиралась в ванную. На холодильнике магнитом был прижат список покупок: соль, фильтры для воды, корм для соседского кота. Почерк мелкий, прямой, на слове «фильтры» буквы будто прижались одна к другой. Ника не знала, чей это список, и впервые с утра решила не спрашивать.

Она сняла его с холодильника и положила в ящик с пакетами, чтобы освободить место для своего свадебного снимка. Потом подумала, что это глупо, достала обратно и вернула под магнит. Снимок поставила рядом, прислонив к банке варенья.

Так закончился первый день брака.

В понедельник, девятнадцатого октября, Матвей встал в половине седьмого. Ника проснулась от тихого скрипа комода: он вынимал носки, стараясь не разбудить ее.

— Можешь не красться, — сказала она.

— Я думал, ты спишь.

— Уже нет.

— Тогда пользуйся случаем. Кофе за мной.

На кухне ждал тост с сыром, разрезанный на два треугольника. Она не любила, когда хлеб делили пополам. Мелочь, о которой он пока не мог знать. Матвей проверил телефон, положил его экраном вниз и заговорил о неправильно выставленном откосе на объекте.

— Поедешь со мной? — предложил он. — Там деревянная дверь. Посмотришь заодно, сколько взять за реставрацию.

— Сегодня хочу заняться своим.

— Конечно. Я не навязываюсь.

В Петербурге оставались незакрытые отчеты и сайт мастерской, которой больше не существовало. За лето в Калининграде у нее появился лишь один заказчик не от Матвея. Остальные приходили через его фирму, и Ника все чаще ловила себя на том, что ждет его разрешения даже там, где раньше просто работала.

Он заметил, что она смотрит в пустую чашку.

— Давай я позвоню ребятам, пусть принесут тебе нормальный стол.

— Стол есть.

— На нем у меня принтер.

— Я его сдвину.

— Зачем тебе самой таскать технику?

— Потому что мне нужен стол сегодня, а не после того, как твои ребята найдут время.

Он кивнул. Пожелал ей хорошего дня, поцеловал и ушел. Ворота открылись с коротким механическим гудением, машина задним ходом выехала на узкую улицу. Через минуту заскрипел тормоз соседского автобуса. Дом затих.

Оставшись одна, Ника обошла дом с блокнотом — привычка реставратора сначала видеть устройство, потом браться за инструмент. На странице она написала: «Чтобы было удобно». В прихожей нужно было освободить полку, в кабинете — место для работы. Возле двери на террасу она вдруг заметила свежую полоску светлого дерева у запорной планки. След тонкой отвертки: кто-то недавно снимал фурнитуру. Она провела по нему ногтем и закрыла блокнот. О ремонте двери Матвей ничего не говорил.

В прихожей требовалось освободить полку для ее обуви. В ванной — переставить лекарства, которых она не принимала. В спальне — снять с дверцы шкафа тонкую проволочную вешалку; на ней висело темно-синее платье в прозрачном чехле. Ника отодвинула чехол двумя пальцами. На ярлыке химчистки значилось «Бережная В. А.». Дата была двухлетней давности.

Выбрасывать платье нельзя. Убирать в коробку без спроса — тоже. Ника вернула чехол на место и села на край кровати. Само по себе платье ничем не мешало. Мешала необходимость найти вежливые слова, чтобы попросить убрать его.

Она открыла окно, проветрила, закрыла. На стекле остался след пальца. Вместе с мыслью о платье вернулся утренний вопрос: где ее рабочий стол?

Кабинет был в задней части дома. Матвей называл его кабинетом, но среди бумаг там помещались катушки кабеля, коробка светодиодных светильников, угольник и две упаковки саморезов. Все это говорило о человеке, который не отрывает работу от жизни. У окна стоял стол из дубового шпона; на столе — монитор, принтер, пластиковые лотки. Нижний ящик закрывался хуже остальных, немного цеплял край столешницы.

Ника осторожно выдвинула верхний, отыскала свободную розетку, передвинула принтер на тумбу. В нижний не полезла. Он был набит бумагами, и малейшее движение могло сбить порядок. В этой комнате хозяином Матвей оставался даже после того, как предложил ей «располагаться как дома».

У окна она провела пальцем по окрашенной раме. Вчера створка не закрывалась из-за ослабленного ответного крепления. Работа на двадцать минут, если винт возьмется за целое дерево, и на два часа, если внутри труха. Ника принесла из котельной набор отверток, тонкое сверло, деревянные пробки и клей. Подстелила газету.

Когда она вынула старый винт, из отверстия посыпалась пыль цвета корицы. Дерево под краской оказалось рыхлым; значит, крепление уже переставляли. Ника подобрала пробку по направлению волокон, смазала ее клеем и аккуратно утопила. Оставалось подождать. За это она любила дерево: если оно сопротивлялось, то по-настоящему.

В середине дня приехала доставка. Парень в дождевике принес две тяжелые коробки с посудой, которой они не заказывали. На наклейке стоял адрес дома, получатель — «Бережная Вера Андреевна».

— Ошибка, — сказала Ника.

Курьер заглянул в телефон.

— Оплачено.

— Это старый заказ.

— Мне обратно везти?

Ника позвонила по номеру магазина. После музыки и нескольких переключений выяснилось, что заказ оформлен через корпоративный аккаунт еще до праздников, а дату доставки меняли трижды. Никто не смог объяснить, почему он приехал именно сегодня. Девушка на линии предложила принять коробки, а потом написать заявление на возврат.

Ника поставила подпись как «Белова». Курьер даже не обратил внимания.

Внутри оказались белые тарелки и блюдца с тонкой темной полосой по краю, слишком обычные, чтобы что-то рассказать о хозяйке. Но на дне одной коробки лежал чек, отпечатанный почти два года назад. Напротив поля «комментарий» было написано: «Без подарочной упаковки. Для дома».

Ника не стала звонить Матвею. Посуда могла быть заказана кем угодно, в том числе его матерью. Она отнесла коробки в кладовую, а потом вернулась и переставила их так, чтобы крышки не были видны из коридора.

Вечером Матвей вернулся с булочками и двумя мокрыми пакетами. Один пакет разорвался на пороге, яблоки покатились по полу. Он чертыхнулся, Ника поймала яблоко носком тапка и вспомнила свадебные фото: в них все было чисто и расставлено ровно.

— У тебя посылка, — сказала она.

— Какая?

— Тарелки. На Веру.

Матвей застыл, держа второе яблоко.

— Серьезно?

— Угу. Старая оплата, как мне объяснили.

Он попросил показать. В кладовой поднял крышку, достал блюдце, повернул в руках.

— Помню эти. Мы хотели заменить старый сервиз. Потом как-то не дошло.

Он поставил блюдце обратно. Ника ждала, не предложит ли он оставить посуду им. Матвей сказал:

— Надо узнать, можно ли вернуть деньги.

Ее вдруг обрадовало слово «вернуть». Вместо новой жизни со старой посудой — обычный возврат в магазин.

— Я уже узнала. Пишется заявление.

— Сделаю завтра.

Матвей прикрыл коробку и ушел мыть руки. Завтра он действительно написал в магазин. Но коробки остались в кладовой на всю неделю: сначала не приехал водитель, затем переносился забор, затем никто не нашел номер заявки. Ника старалась о них не думать.

В среду приехала Людмила Павловна.

Она предупредила за двадцать минут и появилась с двумя контейнерами пирожков, банкой брусничного варенья и зонтом, который действительно забыла после свадьбы. Женщина была небольшого роста, ходила быстро и говорила тихо, поэтому ее просьбы редко звучали как просьбы: пока собеседник решал, соглашаться ли, Людмила уже ставила контейнеры на стол.

— Я буквально на десять минут. У меня дальше аптечный пункт.

— Может, чай? — предложила Ника.

— Если готов, попью. Специально для меня не кипяти.

Вода в чайнике была холодная. Ника включила его, чувствуя, что любая реакция сейчас будет либо чрезмерной услужливостью, либо демонстрацией самостоятельности. Людмила развернула пакет с выпечкой.

— Матвей любит с капустой. Вера делала с картошкой. У меня с капустой лучше.

Выпечка лежала на салфетке, одинаковая, с защипами на одном боку. Ника спросила, чем Людмила смазывает пирожки. Женщина охотно объяснила про желток и ложку молока, затем рассказала, что после выхода на пенсию наконец перестала бояться дрожжевого теста. Половину жизни она заведовала библиотекой, где каждый январь приходилось подписывать акты на списание книг. Теперь могла спокойно выбрасывать собственные газеты и считала это маленьким счастьем.

Поначалу им было легко. Ника любила тех, кто умел говорить о работе без жалоб на судьбу, а Людмила внимательно слушала, как восстанавливают старую столярку. О прежней хозяйке дома Людмила не заговаривала. Однако взгляд ее все время возвращался к полке, на которой Ника поставила металлические корзины.

— Ты переставила ключи?

— Немного. Если мешает, верну.

— Нет, что ты. Просто Вера всегда говорила: не клади вещи туда, где они красиво смотрятся. Клади туда, где найдешь в темноте.

Ника улыбнулась.

— Полезный принцип.

— Она вообще записки оставляла смешные. Без «дорогой» и без «пожалуйста». Просто: «Не забудь открыть окно». А кому — угадай сам.

Людмила прикрыла банку варенья крышкой и замолчала. Похоже, сама удивилась, что произнесла имя.

— Извините, — сказала она.

— Не за что.

— Вы не обязаны слушать про Веру.

— Она здесь жила. Невозможно говорить о доме и ни разу не произнести ее имя.

Людмила посмотрела на Нику долгим, оценивающим взглядом, затем чуть заметно кивнула.

— Хорошо сказала. Только не заставляй себя быть великодушной. Это утомляет.

Она встала, сама убрала чашку в мойку и достала из сумки маленький сверток.

— Матвей просил отдать ему. Забыл у меня на прошлой неделе.

Сверток был завернут в плотный конверт, на углу проступала синяя печать. Людмила положила его возле кофемашины, не назвав содержимого. Ника не взяла его в руки. На конверте было видно только «Бережному М. П.» и фрагмент слова «районный».

Людмила ушла через сорок минут, извинившись за то, что задержалась. Ника убрала пирожки в контейнеры и передвинула конверт на край полки, подальше от воды.

Матвей вернулся раньше обычного и сразу заметил сверток.

— Мама привезла?

— Да. Что это?

— Бумаги по старому делу.

Он сунул конверт под пачку строительных накладных. Ника видела движение; ей не было видно, что написано на листах.

— По тому самому? — уточнила она.

Матвей обернулся.

— Какому?

— Про Веру.

Он положил ладонь на край столешницы.

— Да. Оставшиеся копии. Мама у себя хранила.

Ника кивнула. Ее немного задело, что он ответил только после второго вопроса.

— Тебе когда-нибудь придется с ними разбираться? — спросила она.

— Надеюсь, нет.

— Странный ответ.

— Ника, там все уже решено. Просто некоторые бумаги люди почему-то хранят годами.

Он говорил сухо, и Ника заметила, как осторожно он выбирает настоящее время: «решено», «хранят». Вдруг ей захотелось сказать, что в шкафу тоже много вещей, которые хранят годами. Но она не могла придумать фразу, которая не прозвучала бы как обвинение в том, что Матвей не забыл умершую жену.

— Ладно, — ответила она. — Ты будешь ужинать?

— Конечно. Я голодный.

За ужином Матвей смешно передразнивал заказчика, перепутавшего погонные метры с квадратными. Ника улыбалась, но взгляд возвращался к конверту под строительными накладными.

Вечером Ника записала размеры полок, чтобы прикинуть коробки для чужих вещей, потом смяла лист. Ночью спустилась за водой, достала его из корзины и разгладила. За окном ударила калитка; на датчике ворот мигнула желтая точка. Двор был пуст.

Она выбросила бумагу в корзину под столом, а ночью спустилась за водой и достала. Разгладила на столешнице. Размеры пригодятся в любом случае.

За окном глухо ударила калитка. Ника подошла к стеклу. Двор был пуст; на датчике ворот мигала желтая точка. Она прикрыла кухонное окно и поднялась в спальню.

Матвей спал, положив руку поверх одеяла. Ника прислушалась к дому. За дверью все стихло, но ей потребовалось время, чтобы лечь.

В четверг, двадцать второго октября, они впервые поссорились всерьез, хотя оба до вечера считали, что просто разговаривают о ремонте.

Утром Ника нашла на подоконнике кабинета свежую царапину. Ее работа с окном еще не закончилась — пробка высохла, требовалось завернуть новый винт и подогнать ответную планку. Но кто-то уже пробовал силой закрывать створку. На краске остался тонкий полумесяц, под которым темнело дерево.

Она позвонила Матвею.

— Ты вчера закрывал окно в кабинете?

— Не помню. Наверное.

— Я же просила его не трогать.

— Ты просила? Когда?

— В понедельник сказала, что там клей сохнет.

— Я не трогал твой клей.

— Створку кто-то тянул на себя.

— Может, сквозняк.

— Сквозняк отверткой работает?

Матвей помолчал.

— Мне сейчас неудобно говорить. У нас люди на объекте стоят.

— Я понимаю.

— Давай вечером.

Вечером Матвей привез новый комплект фурнитуры, купленный без нее. Положил на стол два блестящих пакета — неподходящий размер.

— Вот. Чтобы не спорить из-за железки.

Ника посмотрела на фурнитуру. Это был неподходящий размер.

— Я не из-за железки.

— Так я понял. Я просто хотел помочь.

— Ты хотел, чтобы проблема исчезла до того, как мы обсудим, что произошло.

Он снял куртку.

— Что произошло? Я закрыл окно. Возможно, неудачно. Можно мне признаться в этом без расследования?

— Можно. Но не надо покупать другое крепление, когда уже есть нужное.

Матвей уставился на пакет, словно только сейчас увидел его цену.

— И правда, виноват. Не знал, что у нас такой строгий протокол.

Она хотела ответить остро. Вместо этого открыла пакет и показала ему отверстия.

— Смотри. У тебя крепление на четыре шурупа, а здесь два. Если просто поставить это, придется сверлить новое. Старые отверстия никуда не денутся. Через год ты заметишь, что рама вся в дырках, и скажешь, что дом плохо отреставрировали.

— Я не скажу.

— Ты уже сказал Павлу про лестницу, что там кто-то что-то плохо делал.

— Я говорил про ступень, Ника. Не про твою работу.

Он устало провел рукой по лицу.

Между ними лежала фурнитура дешевле тысячи рублей. Она говорила о незаметном вмешательстве в чужую работу, он — о желании помочь. С каждой репликой расстояние между ними становилось больше.

— Давай поужинаем, — предложила она.

— Давай.

Он взял пакеты и собирался убрать в ящик с инструментами, но остановился.

— Слушай. Мне правда не нравится, когда ты говоришь со мной, как с заказчиком.

Ника закрыла кухонный шкаф.

— А мне не нравится, когда ты решаешь, что моя работа — это железка.