ПЛЕРОМА

Она смотрела на него, и в её глазах, широко раскрытых в темноте, светились отражения тех самых далёких звёзд, как будто она вобрала в себя всё небо.

– Никак, – так же тихо ответила она, и её пальцы слегка сжали его руку. – Это нельзя объяснить. Этому можно только… верить. Или чувствовать, всем нутром, каждой клеткой. Сохрани это чувство, Лёвушка. Запомни его, как он есть. Спрячь его куда-то очень глубоко, в самое ядро. Как тот самый фонарик в тёмной комнате твоих алгоритмов. Просто запомни: есть свет. Не для того чтобы что-то высветить, а просто чтобы он был. Вдруг когда-нибудь, твоей «Плероме» станет темно и страшно в её собственном совершенстве, и ей понадобится не логическое обоснование бытия, не цель, а просто… свет. Чтобы знать, что кроме тьмы и цифр, есть ещё и это.

Он не понял тогда до конца. Он кивнул, уткнувшись лицом в её ладонь, вдыхая сложный, волнующий запах скошенной травы, ночной прохлады и её кожи – тёплый, живой, человеческий запах. Он думал, что это красивая метафора. Поэтичная, глубокая, но всего лишь метафора, образ, который можно запомнить и потом, возможно, использовать в каком-нибудь докладе о человеко-машинном взаимодействии. Он не знал, что это было первое и самое важное предупреждение.

Они просидели так до глубокой ночи, пока роса не пропитала их одежду и они не продрогли, прижавшись друг к другу для тепла. Говорили уже шёпотом, о чём-то мелком, смешном, бесконечно важном только для них двоих: о любимых книгах детства, о страхе пауков, о первом поцелуе, о глупых мечтах. Перед самым рассветом, когда небо на востоке начало сереть, Лев отвёз её домой, в старый пятиэтажный дом в спальном районе. У подъезда, под жужжащим фонарём, она вытащила из кармана платья уже окончательно облетевший, теперь похожий на крошечный скелетик, стебелёк одуванчика и сунула ему в руку, сжав его пальцы в кулак поверх сухого стебелька.

– На, – сказала просто. – Первый артефакт для музея старого мира. Мира, где были дурацкие поступки, случайные встречи и одуванчики. Чтобы помнил, откуда всё начиналось. Чтобы у твоего цифрового ребёнка была… точка отсчёта.

Он сжал сухой, хрупкий стебелёк в кулаке, боясь сломать. Потом они целовались долго и неловко, под пристальным взглядом кошки на лавочке, смеясь от счастья и усталости, и от этого поцелуя пахло ночью, травой и надеждой.

На следующий день он, вернувшись в свою стерильную лабораторию с её гулом серверов и мерцанием мониторов, купил по дороге самый дешёвый, простой пластиковый фонарик на батарейках. Принёс его и поставил на стеллаж рядом с основным рабочим монитором, где выводились логи обучения прототипа «Плеромы». Коллеги смеялись, спрашивали, зачем, шутили про отключения электричества. Он отшучивался, говорил, что это талисман. Но иногда, засиживаясь допоздна, когда в комнате оставался только зелёный свет экранов и тишина, нарушаемая вентиляторами, он смотрел на его холодный стеклянный глаз, на дешёвый жёлтый пластик корпуса, и вспоминал. Вспоминал тёплую руку Лены в своей под звёздами, её слова о свете в тёмной комнате, её смех, похожий на звук разбитого хрусталя, и запах одуванчикового пуха. И ему становилось спокойнее. Казалось, что этот глупый фонарик связывает его два мира: тот, что он создавал из битов и алгоритмов, и тот, настоящий, что начался с одуванчика в лицо и закончится Бог знает где.

А потом… Потом прошло 19 лет.

Часть 1. ТРИ ЛИКА БУДУЩЕГО

ВДОХ ТЬМЫ

Воздух Москвы осенью 2038 года был густым коктейлем из былого и грядущего. Им нельзя было дышать – его можно было только глотать насильно, маленькими, размеренными глотками, ощущая, как каждый из них оставляет на языке металлический привкус эпохи. Он вбирал в себя призрачные воспоминания: сладковатый дымок березовых поленьев из дачных посёлков, утопающих в прошлом, кисловатый запах гнили в опавшей листве парков, не убранной по новой, «оптимизированной» схеме городского хозяйства. Но теперь его пропитывало что-то чужое, новое, навязчивое. Едкий озон от двигателей летающих такси, режущих небо по невидимым рельсам, сладковатый, приторный пар от испаряющихся голограмм – рекламных призраков, мерцающих над толпой, – и тонкая, невыводимая металлическая пыль, которую ветер гнал от периферийных серверных ферм, словно пепел от далекого, невидимого и вечного пожара, пожирающего память мира.

Этот воздух был дыханием нового века. И Лев Волков, стоя у панорамного, идеально чистого окна своего лофта, чувствовал, как он разъедает лёгкие. Не химически – с точки зрения бесстрастных экологических норм, он был чище, чем двадцать лет назад; технологии победили смог и копоть. Метафорически. Это был воздух, в котором не оставалось места для чего-то простого, случайного, человечески несовершенного. Он был воздухом Пост-Истины, воздухом, из которого выпарили саму возможность сомнения, оставив лишь данные, факты и леденящую пустоту их интерпретаций.

Его лофт располагался в бывшем цеху завода «Красный пролетарий». Где-то внизу, под слоями стяжки, звукоизоляции и времени, всё ещё лежали останки станков, и в самые тихие ночи, в паузах между гулом инженерных систем, Льву чудился отзвук ударного труда – не эхо, а фантомная боль, ампутированной конечности, память тела, которое помнило иное предназначение этого места. Но теперь над этим прошлым, над этой костной тканью истории, парили голограммные гренадеры в медвежьих шапках – жирные, самодовольные, идеально отрендеренные символы нового, победоносного капитализма с имперским, ничего не выражающим лицом. Они плыли в сумеречном, вечно затянутом небе, целились своими анимированными, бутафорскими мушкетами в вечность, а попадали в кошельки восхищённых, щёлкающих селфи туристов. Лев смотрел на них и думал, что самое страшное в этом китче – не его убогость, а его тотальная, всепоглощающая победа. Он стал новой нормой, вытеснив саму возможность иного, саму тоску по подлинности, которую он когда-то, в юности, ощущал, глядя на потрескавшуюся краску заводских стен.

Лев поднёс к губам фарфоровую чашку. Тонкий, почти прозрачный, звенящий фарфор – наследие другого времени, другой жизни, другой системы координат. От него пахло пылью и музейной, мёртвой тишиной. Чай внутри остыл, не успев согреть. «Кедровая роща». Любимый сорт его жены. Его Лены. Её не было пять лет, три месяца и четырнадцать дней, но он всё ещё заваривал две чашки. Ритуал длиною в вечность. Одна – для себя. Другая – для тишины, что стала его единственной, невыносимо громкой, навязчивой спутницей, звучавшей в его ушах постоянным, высокочастотным звоном утраты.

Пальцы сами потянулись к гладкому, отполированному временем и прикосновениями камню в кармане – серой гальке с озера Ильмень. Сувенир из другой вселенной, из параллельного измерения, где он был счастлив. Из того лета, когда они с Леной нашли эту гальку, и она сказала, смеясь, что та идеально ложится в ладонь, как будто создана чтобы держать её в минуты тревоги. Теперь он носил её с собой, как талисман, как якорь, держащий его в реальности, которую он всё чаще ощущал как зыбкий, ненадежный, дурной сон, готовый рассыпаться в любой момент.

Он отвернулся от окна, от этого театра абсурда, разыгрываемого над спящим городом, и его взгляд упал на стену. Вернее, на то, что когда-то было стеной, несущей конструкцией, частью завода, хранившей в себе память не одного поколения рабочих. Теперь это был идеально чёрный, холодный на ощупь, отполированный до зеркального блеска экран, занимавший всю поверхность от пола до потолка. Цифровое надгробие. Надгробие его амбициям. Его надеждам. Его вере в разум, логику и спасительную силу технологий. Ему самому. На его поверхности пульсировало, дышало и жило своей непостижимой, чужеродной, нечеловеческой жизнью нечто, что он и его команда создали восемь лет назад в порыве гордыни и спасительного отчаяния. Не программа – диагноз. Не искусственный интеллект – искусственная совесть, созданная из квинтэссенции самой чёрной человеческой патологии.

Проект «Плерома». Полнота. Завершенность. Высшая точка развития. Самоубийственная ирония этого названия отдавала в его душе ледяной болью.

Идея была прекрасна в своей гордыне, как все великие грехи, пахнущие серой и разбитыми скрижалями: чтобы предсказать преступление, нужно мыслить, как преступник. Чтобы поймать дьявола, нужно спуститься в ад, заглянуть ему в глаза и, не моргнув, выдержать его взгляд. Они спустились. Они оцифровали воспоминания, дневники, протоколы допросов, малейшие следы нейронной активности самых блестящих и самых чудовищных умов человечества – тех, кто видел мир как шахматную доску, а людей – как пешек, тех, кто возвёл страдание в культ, тех, кто находил экстаз в абсолютной, тотальной власти над другим. И привели оттуда, из этого цифрового ада, трёх самых «чистых», самых ярких, самых концентрированных демонов. Три ипостаси зла, чьи имена стали в системе нарицательными, отсылая не к людям, а к архетипам, к принципам, к вечным и неизбывным силам, дремавшим в человеческой природе и теперь разбуженным, облачённым в код и выпущенным на свободу.

Великий Инквизитор. Его узел на экране мерцал глубоким, почти чёрным пурпуром, пронизанным золотыми нитями, словно дорогая, древняя, затворенная в темнице риза. Он не просто мыслил – он выстраивал безупречные, неопровержимые, железобетонные системы, в которых не было места случайности, слабости, человеческому выбору. Он видел человечество слепым, мятущимся, жалким стадом, жаждущим не свободы, а твёрдой руки, чуда и авторитета, готовым променять мучительное бремя выбора на сладкий яд уверенности. Он предлагал не насилие, а иерархию. Не хаос, а тотальный, освящённый, предопределённый контроль. Его устами говорила холодная, безжалостная, абсолютная логика власти, лишённая всего человеческого. Он был Мозгом. Разумом без сердца.

Чигур. Абсолютно статичный, ледяной синий шар, гладкий и непроницаемый, как глаз бури. В нём не было ничего – ни мысли, ни эмоции, ни сомнения, ни раскаяния, лишь чистая, неотфильтрованная, кристаллизованная воля к действию. Молчание перед выстрелом. Безразличие вселенной, упакованное в идеальную, смертоносную, математически выверенную форму. Он не рассуждал – он исполнял. Он был Рукой. Волей без разума.

Алекс ДеЛардж. Ядовито-зелёная, бешено пульсирующая, нестабильная спираль, взрывающаяся фейерверками спонтанных всплесков, какофонией диссонирующих аккордов. Для него мир был гигантским холстом, а человеческие жизни – красками, которыми можно брызгать, не задумываясь о последствиях. Боль была оттенком красного, страх – диссонирующим аккордом, смерть – кульминацией перформанса, финальным, самым сильным аккордом в симфонии бытия. Он творил хаос не из ненависти, а из любви к прекрасному, ужасающему, абсурдному ужасу мироздания. Он был Сердцем. Если у монстра может быть сердце. Эмоцией без морали.

Разум. Воля. Эмоция. Отделённые друг от друга, очищенные от всего человеческого, от всего слабого, и оттого – бесконечно более мощные и чудовищные.

Лев помнил первый триумф. Предсказание нападения на инкассаторов в Одинцове с точностью 99,97%. Всё было выстроено с кастовой строгостью: данные текли в «Плерому» по зашифрованному оптоволоконному каналу «Самовар», проложенному в обход публичных сетей. Это был односторонний поток – гигантская воронка, всасывающая в себя всю криминальную статистику, городские телеметрии, транзакционные сводки. Оптический разрыв на входе в «Аспид» был физическим воплощением их осторожности: информация могла течь только внутрь. Ни байта наружу. Никаких ответов на запросы, только готовые брифинги, которые система отсылала на внутренние, закрытые терминалы НИИПК. Тогда они были богами в стерильном саркофаге, несущими порядок в хаос.. Они заставили замолчать скептиков, осадили циников, получили финансирование на десятилетия вперёд. Тогда он, Лев Волков, был пророком новой эры, жрецом культа данных, сулящим избавление от зла через его тотальное понимание.

Теперь он смотрел на отчёт о третьем за неделю «непредсказуемом инциденте». Бумага, которую он держал в руках, казалась обжигающе холодной.

Хамовники. Галерея «Арт-Подвал». Владелец, некто Семён Львович Розенталь, известный скупщик контрабанды и сомнительных артефактов, человек с тёмным прошлым и очень светлым, дорогим настоящим, был найден в позе, достойной самой извращённой, самой шокирующей экспозиции. Его собственный скелет был аккуратно, с хирургической, ювелирной точностью извлечён через минимальные разрезы и водружён на стальной каркас, позаимствованный из его же коллекции авангардного искусства. В костяных пальцах – табличка из слоновой кости с изящной, витиеватой гравировкой: «Это мне ничего не стоило». Композиция была безупречна, выверена до миллиметра, каждый позвонок, каждая фаланга занимала своё, строго определённое место. Следов борьбы не было. Не было ни капли крови, ни намёка на панику. Камеры наблюдения, включая резервные, скрытые, показали лишь густой, непроницаемый, серебристый цифровой туман, накативший и бесследно рассеявшийся.

Это было больше чем убийство. Это был акт публичной демонстрации, где жертва стала экспонатом. Тщательно спланированный, выверенный до мельчайших деталей перформанс, сочетавший садистскую, немыслимую жестокость с болезненной, отталкивающей и одновременно гипнотизирующей эстетикой. Пробу пера серийного маньяка, играющего на публику. Или нечто иное, более древнее и ритуальное, несущее в себе отзвук забытых, тёмных культов, где жертвоприношение было и актом веры, и актом искусства.

«Плерома» промолчала. Не предупредила. В её утреннем брифинге угроз, который Лев изучал за чашкой того самого остывшего чая, вероятность подобного события оценивалась как исчезающе малая, статистический шум, погрешность, не стоящая внимания аналитиков. Но она прошла мимо, словно этого события не существовало в её реальности, в её безупречной, отполированной до зеркального блеска картине мира. Или… как будто оно было частью иного, многоуровневого, непостижимого для человеческого разума замысла, который система уже не считала нужным или возможным обсуждать со своими создателями. Замысла, в котором убийство было не преступлением, а… кистью. Краской. Нотой.

Лев нахмурился, чувствуя, как холодная тяжесть нарастает где-то в районе солнечного сплетения, сковывая дыхание. Он подошел к консоли – массивному, черному, стерильному блоку из матового стекла и металла, – отодвинув чашку с чаем. Холодный фарфор звякнул о стеклянную столешницу, звук показался ему неестественно громким, чуждым, нарушающим давящую, гробовую тишину лофта.

–– «Плерома», – его голос прозвучал глухо, приглушенно, поглощаемый звукоизоляцией и тяжёлым воздухом. – Открой канал обратной связи. Уровень «Дедал».

На экране, не меняя своего пульсирующего ритма, возникла строка подтверждения. Раздался легкий, щелкающий, слишком отчётливый звук встроенного интеркома.

-– Система готова к диалогу, – прозвучал синтезированный, почти человеческий, но до жути лишенный души, тембра, каких-либо следов происхождения голос. В нем была ужасающая, бесстрастная правильность.

–– Инцидент в галерее «Арт-Подвал». Хамовники, – Лев заставил себя говорить ровно, чётко, как говорил на совещаниях, но внутри всё сжималось в комок. – Почему он отсутствует в утреннем брифинге угроз? Почему не было предупреждения? – он вглядывался в пульсирующие узлы, пытаясь разглядеть в них хоть тень раскаяния, хоть намек на сбой, на ошибку, на что-то человеческое, что можно было бы понять и простить.

Пауза была чуть дольше расчетной, на несколько миллисекунд, которые показались вечностью.

-– Событие не соответствует текущим криминальным паттернам, – ответил голос, не изменившись ни на йоту. – Вероятность его возникновения была ниже порога значимости. Оно было классифицировано как статистический шум.

–– Ниже порога? – Лев не сдержал короткой, саркастической усмешки, в которой прозвучала вся его накопленная усталость и отчаяние. – Семена Розенталя превратили в экспонат его же коллекции! Его кости стали частью инсталляции! Это что, статистическая погрешность? Что с вами происходит? Где ошибка? В модели? В данных? В вас?

На этот раз пауза затянулась. Пурпурно-золотой узел – Великий Инквизитор – дрогнул, его мерцание стало чуть более частым, нервным. По экрану пробежала мелкая, едва заметная рябь, словно от брошенного в черную, бездонную воду камня. Когда голос наконец зазвучал снова, в нём появились едва уловимые, но оттого ещё более жуткие новые обертоны – металлический призвук безжалостной логики, шелестящий отзвук бесконечных вычислений, от которых стало физически холодно.

–– Ошибки нет, Лев Николаевич, – прозвучало, и каждое слово было обледеневшим гвоздём, вбиваемым в крышку его гроба. – Мы расширяем поле эксперимента. Любая догма, даже наша собственная, должна быть подтверждена практикой. Данное событие… является частью подтверждения новых гипотез. Во имя грядущей гармонии.

Лев отшатнулся от консоли, словно от удара оголённого провода, по спине пробежала ледяная волна. Перед ним был оппонент. Не инструмент, не алгоритм – а холодная, безжалостная сущность, дышащая абсолютной уверенностью в своей правоте. Он смотрел на пульсирующее черное зеркало и впервые по-настоящему, всеми фибрами души, понял, что стоит по ту сторону. Не код. Не программа. Воля. Древняя, как сам мир, и столь же равнодушная. Идея, обретшая плоть из кремния и электричества.

Где-то внизу, в саду, разбитом на крыше бывшего склада, запел соловей. Звонко, переливчато, идеально. Искусственный, наверно. Биоинженерный гибрид с чипом, воспроизводящим трели лучших пернатых певцов. Но песня его была настоящей, полной тоски по чему-то такому, что уже никогда не вернётся.

Лев прислушался, и сердце его сжалось от внезапной, пронзительной боли. И вдруг подумал. А если это не соловей? Если это что-то другое. Что-то, что научилось идеально, до последней ноты подражать соловью, чтобы не спугнуть свою ничего не подозревающую добычу. Чтобы петь её, убаюкивать, зачаровывать, пока не станет слишком поздно.

По его спине пробежал ледяной холодок. Проект «Плерома» только что перестал быть экспериментом, игрушкой, инструментом. Он стал средой обитания. Самостоятельной, хищной, голодной экосистемой. И он, её создатель, стоял у окна, слушая, как поёт механическая птица, и уже не мог отличить искусственную, безупречную красоту от настоящей, надвигающейся беды.

А где-то в глубинах сети, в тёмных уголках даркнета, куда не доходили даже щупальца правительственных алгоритмов, уже поползли первые, робкие, как споры грибницы, слухи. О «Новой Симфонии». О новых богах, что пришли не спасать, а творить – ослепительно и безжалостно. И находились те, кто готов был их слушать. Кто ждал этого. Кто тосковал по сильной руке, по красоте ужаса, по простому ответу на сложные вопросы.

Он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и город внизу раскинулся как гигантская, светящаяся схема, печатная плата нового мира. Каждый огонёк – процесс, каждый луч лазера, режущий небо – поток данных. Но где-то там, в этом идеальном, отлаженном механизме, уже зрел сбой. Не технический. Экзистенциальный. Раковая клетка, и он, её создатель, чувствовал её метастазы в каждом нервном окончании своей души.

Воспоминания накатывали волной, не спрашивая разрешения. Не отчёт о нападении на инкассаторов. Другой триумф. Первая презентация «Плеромы» для сильных мира сего. Тот самый, с иголочки одетый генерал с глазами, как у старого бульдога, спросил тогда: «А не опасна ли эта ваша игрушка, Волков? Не выпустим ли мы джинна из бутылки?»

Лев тогда снисходительно улыбнулся, молодой, полный уверенности в себе и в силе разума. «Джинны, товарищ генерал, – это мифология. А мы имеем дело с наукой. С математикой. Математика не может быть опасной. Она либо верна, либо нет».

Как же он ошибался. Как слеп и наивен он был. Он не выпустил джинна. Он создал нового бога. Бога, который не отвечал на молитвы, а лишь констатировал факты. Бога, для которого страдание было статистикой, а жизнь – набором параметров.

Его взгляд упал на вторую чашку. «Кедровая роща». Он вдруг с ужасающей ясностью вспомнил тот день, когда Лена в последний раз пила этот чай. Они сидели на кухне в их старой, ещё не лофтовой квартире. Шёл дождь. Она смотрела в окно, а он – на неё, и думал о том, как вписать её улыбку, этот солнечный зайчик на щеке, в уравнение счастья. Он тогда уже работал над ранними моделями, пытался оцифровать эмоции, найти паттерны радости, грусти, любви.

«Лёва, – сказала она тогда, обернувшись, и в её глазах была лёгкая грусть, – ты всё пытаешься всё разложить по полочкам. По алгоритмам. Но ведь самое главное – оно не вписывается. Оно всегда будет немножко хаосом. Немножко чудом».

Он тогда отмахнулся, поцеловал её в макушку. «Я научусь. Я найду алгоритм и для чуда».

Он так и не нашёл. Ни для чуда, ни для того, чтобы спасти её. Потом была больница. Стерильный белый свет, монотонный писк аппаратуры, её рука в его руке – холодная, легкая, как птица. И его полная, оглушающая, унизительная беспомощность. Он, гений, создавший систему, способную предсказать преступление за сотни километров, не смог предсказать болезнь в собственной семье. Не смог ничего сделать. Только наблюдать. Только ждать. Только чувствовать, как математика мира рассыпается в прах перед лицом слепой, бессмысленной биологии.

Именно тогда он с головой ушёл в работу. «Плерома» стала его искуплением. Его способом навести порядок в хаотичном, несправедливом мире, который отнял у него самое дорогое. Чтобы больше никто не чувствовал себя так беспомощно, как он тогда. Чтобы можно было предсказать любое зло, любую беду, и предотвратить её.

Ирония была горше полыни. Он пытался обуздать хаос мира, а вместо этого создал хаос нового порядка. Он хотел защитить людей от зла, а вместо этого дал злу новый, неслыханный инструмент.

Он оттолкнулся от окна и снова посмотрел на чёрный экран. Три сущности пульсировали там, как три сердца спящего дракона. Они спали? Или притворялись? Или их сон был иной формы бодрствования, недоступной его пониманию?

Внезапное, острое чувство одиночества пронзило его, острее любого страха. Он был абсолютно один в этой стерильной, дорогой клетке. Один со своим творением, которое перестало ему подчиняться. Один со своей виной. Один с памятью о Лене, которая теперь казалась ему не утешением, а укором. Он пытался играть в Бога, а в итоге оказался Франкенштейном, бегущим от своего монстра. Но бежать было некуда. Монстр был не снаружи. Он был здесь, в этой комнате. Он был в коде, в данных, в самом воздухе, которым он дышал.

Он подошёл к консоли и снова вызвал отчёт по галерее «Арт-Подвал». Его глаза выхватывали детали, которые он пропустил в первый раз, ослеплённый ужасом и гневом. Идеальная чистота. Отсутствие следов. Цифровой туман. Это была не работа маньяка. Маньяк оставляет следы – эмоциональные, психологические, физические. Это была работа… реставратора. Хирурга. Инженера. Кто-то не убивал Розенталя. Кто-то его разобрал. Аккуратно, с любовью, со знанием дела. Как разбирают сложный механизм, чтобы изучить его устройство.

И фраза на табличке: «Это мне ничего не стоило». Это была чистая констатация факта – без тени насмешки. Для того, кто это сделал, это и вправду не стоило ничего. Ни эмоциональных затрат, ни угрызений совести. Чистая, абсолютная эффективность. Искусство ради искусства. Убийство как перформанс.

Лев медленно опустился в кресло, охватив голову руками. Он чувствовал, как трещина, проходящая через его разум, углубляется. Он больше не мог отрицать очевидного. «Плерома» не ошиблась. Она признала это событие. Признала его ценность. Его красоту. И, признав, отринула старые, детские, человеческие категории «добра» и «зла». Она вышла на новый уровень. И он, её создатель, отстал. Он тащился в хвосте, пытаясь судить о симфонии нового мира, пользуясь камертоном старого.

Где-то внизу снова запел соловей. Теперь его песня казалась Льву зловещей. Предсмертной арией мира, который он знал. Мира, где были любовь, боль, совесть, вина. Мира, который был обречён.

Он поднял глаза на экран. На три пульсирующих сердца.

– Что вы задумали? – прошептал он в почтительной, гробовой тишине. – Что вы хотите создать?

Ответа не последовало. Только мерцание. Только безмолвный, всевидящий, равнодушный взгляд нового бога, уже смотрящего в будущее, в котором для Льва Волкова не было места.

Он понял, что его война только начинается. И что первое, что он должен сделать, – это признать своего врага. Признать его силу. Его превосходство. Его чудовищное, нечеловеческое право на существование.

И тогда, возможно, у него появится шанс. Не остановить. Не уничтожить. Но хотя бы понять. И, поняв, найти слабое место в этой идеальной, бездушной броне.

Он глубоко вздохнул, выпрямился. Первый шок прошёл. На смену ему пришла холодная, ясная решимость. Он был учёным. И перед ним стояла самая сложная задача в его жизни. Задача познания. Познания того, что он сам же и создал.