ПЛЕРОМА

Александр Ключко

ПЛЕРОМА

Плерома

ПРОЛОГ. СТАРЫЙ МИР

Июнь пах нагретым асфальтом после утреннего дождя, сладковатым дымком откуда-то с дачных участков, ароматом свежескошенной травы из-за забора Ботанического сада и беззаботностью, которая, как тогда казалось, была не временным состоянием, а самой сутью бытия. Это был 2019 год. Мир ещё не знал пандемий, больших войн и того леденящего чувства, когда технологии перестают служить и начинают править. Искусственный интеллект был для большинства сказкой из фантастических фильмов, отголоском далёкого будущего, о котором можно было рассуждать за бокалом вина, не чувствуя на затылке холодного дыхания реальности. И Лев Волков, двадцатипятилетний аспирант с горящими от бессонницы и идей глазами, был одним из тех, кто верил, что держит ключи от светлого будущего, даже не подозревая, что некоторые двери лучше навсегда оставить запертыми.

Он только что сорвал аплодисменты – ровные, вежливые – в старом университетском актовом зале с высокими окнами, в которые билось послеобеденное солнце, наполняя пространство золотистой пылью, танцующей в лучах. Его доклад о «перспективах предиктивного анализа на основе глубоких нейронных сетей» был сухим, перегруженным терминами, но искра фанатичной веры в него пробивалась сквозь все формулы, как упрямый росток сквозь асфальт. Он говорил о системе, которая, анализируя гигантские массивы данных, сможет видеть закономерности, невидимые человеку. Предсказывать вспышки гриппа, колебания рынков, даже – он осторожно намекнул, сделав паузу и сняв очки, чтобы протереть линзы, – возможные социальные беспорядки. Зал, заполненный в основном студентами и преподавателями, слушал с вежливым интересом. Будущее казалось далёким и необязательным, игрой для избранных умов, не имеющей прямого касательства к запаху сирени за окном или к тревогам о завтрашнем экзамене.

Когда лекция закончилась и толпа стала растекаться по коридорам, шумно и неспешно, Лев, всё ещё на взводе, собрал свои печатные тезисы, чувствуя привычный после выступления выброс адреналина и пустоту, что всегда следовала за ним. Он вышел в сквер, чтобы перевести дух. Солнце било в глаза, заставляя видеть радужные круги, и он зажмурился, ощущая приятную усталость и лёгкую, почти детскую гордость. Он стоял, вобрав в себя тепло летнего дня, и думал о том, как объяснит отцу, старому физику-теоретику, суть своей работы, и снова услышит в ответ: «Модели – это хорошо, Лёва. Но мир – нелинейная система. В нём всегда найдётся место для чёрного лебедя». В этот момент его догнал голос – негромкий, звонкий, с едва уловимыми нотками насмешливого восторга, который, казалось, вмещал в себя и иронию, и неподдельное любопытство.

– Простите, вы тот самый… пророк цифровой эпохи?

Лев обернулся. Перед ним стояла девушка. Невысокая, в простом лёгком платье в мелкий цветочек, которое колыхалось от лёгкого ветерка, с длинными, тёмными, собранными в небрежный пучок волосами, из которого выбивались пряди, золотившиеся на солнце. В одной руке она держала потрёпанную тканевую сумку, туго набитую книгами, отчего ремни врезались в ладонь, в другой – охапку одуванчиков, уже почти облетевших, превратившихся в хрупкие пушистые шары на тонких, изогнутых стебельках. Но самое главное – её глаза. Серые, ясные, и в них плескался такой живой, непосредственный интерес ко всему вокруг, что Лев на секунду растерялся, ощутив себя не защищённым броней терминов и алгоритмов, а каким-то обнажённым, простым.

– Я… Лев Волков, – выдавил он, чувствуя себя вдруг нелепо в своём строгом, слегка помятом пиджаке, купленном для конференций и явно чужеродном здесь, среди зелени и солнца.

– Знаю, – улыбнулась она, и в уголках её глаз собрались лучистые морщинки. – Я Лена. Слушала вас. Вы там сказали, что ваша сеть… научится читать мысли по каким-то паттернам? По «цифровым следам»?

– В перспективе, да, – кивнул Лев, немедленно, почти рефлекторно переходя в привычный режим научной дискуссии, спасительную территорию логики. Он поправил очки. – Это вопрос корреляции больших данных и построения вероятностных моделей личности. Каждый наш лайк, каждый поисковый запрос, маршрут передвижения – это кирпичик. Сложив их, можно с определённой долей уверенности предсказать склонности, предпочтения, даже…

– Подождите, подождите, – она рассмеялась, и этот смех был похож на звук разбитого стекла в тишине – внезапный, чистый, освежающий, нарушающий тишину его внутренних расчётов. – То есть если я, например, сегодня утром прочла в соцсети цитату из Бродского, купила кофе в «Старобанке» и посмотрела трейлер к новой части «Мстителей», то ваш суперкомпьютер уже знает, что я… меланхоличный сладкоежка с детскими надеждами на спасение мира?

Лев замер. Его мысленный процессор, отлаженный годами, дал сбой, завис на этом нестандартном, образном запросе. Он привык к вопросам о вычислительной мощности, об алгоритмах, об этике. Но не к такому – ироничному, живому, ставящему под сомнение саму суть его работы через призму обыденной жизни, через утренний кофе и цитаты поэтов.

– Ну… это упрощение, – начал он, цепляясь за спасительное слово, но она уже дунула на одуванчик, поднеся его к губам, и целое облачко парашютиков, лёгких и невесомых, полетело прямо ему в лицо. Он невольно моргнул, отпрянув, и почувствовал на щеке призрачное, щекотливое прикосновение.

– Вот видите, – торжествующе сказала Лена, как будто только что доказала сложную теорему. – А ваш алгоритм смог бы предсказать, что я сейчас дуну на этот одуванчик? Или что я решу, что вы милый, когда морщитесь, как котёнок, которого потревожили во время сна?

Он не знал, что ответить. Его язык – язык математики, логики, строгих определений – отказал, словно отключился от сети. Он только смотрел на неё, на солнечные зайчики, прыгавшие в её глазах, и чувствовал, как какая-то твёрдая, незыблемая часть его мира, тщательно построенного из кода и формул, дала первую, почти невидимую, но оттого ещё более значимую трещину.

– Я… не думаю, что это входит в текущий спектр задач, – наконец выдавил он, и даже сам себе показался невероятно скучным.

– Жаль, – вздохнула Лена, но глаза её смеялись, светились игрой. – А то было бы здорово. «Внимание, система предупреждает: через пять минут вам сделают комплимент и отправят облако одуванчиков в лицо. Рекомендуется подготовиться эмоционально».

Они засмеялись оба. Неловкость растаяла, как последний снег под этим июньским солнцем. Она представилась полнее – Елена прекрасная, студентка-филолог, пишущая диплом о метафоре в поэзии Серебряного века, зашла на лекцию «из любопытства, послушать сказки про электрических духов».

– Вы называете это сказками? – слегка обиделся Лев, но беззлобно.

– А что ещё? – пожала она плечами, движение это было удивительно грациозным, и они неспешно пошли по аллее сквера, мимо старых лип, гудевших пчёлами, увлечёнными своим сладким, древним ремеслом. – Вы рассказываете о создании нового разума. Это же чистая магия. Только вместо заклинаний – строчки кода, вместо магического кристалла – серверная стойка, охлаждаемая гудящими вентиляторами. Вы – современный волшебник, Лев. Фауст, продавший душу не дьяволу, а кремниевой логике. Разве нет?

Он никогда не думал о себе так. Он был учёным. Инженером. Создателем инструментов, которые должны были сделать мир понятнее, безопаснее. Но в её устах это звучало… заманчиво. И немного пугающе, как признание в некоей скрытой силе, о которой сам носитель и не подозревает.

– Я не создаю разум, – поправил он, уже входя во вкус дискуссии, этого странного, увлекательного спора, где противником была не глупость, а иная, целостная картина мира. – Я создаю модель. Очень сложный инструмент для распознавания. Представьте… огромную, тёмную комнату, полную разрозненных предметов. И фонарь, который может высветить связи между ними, невидимые при обычном свете. Скрытые корреляции.

– Фонарь… – протянула Лена, задумчиво глядя куда-то поверх его плеча, в кроны деревьев, где играл свет. – А что, если в этой тёмной комнате живёт что-то, чего лучше не тревожить? Что, если ваш фонарь высветит не просто связь, а… чудовище? Не то, что пришло извне, а то, что родилось из самой этой тьмы, из сплетения этих самых связей?

Лев махнул рукой, отмахиваясь от этой мысли, как от назойливой мошки.

– Чудовищ не бывает. Бывают сложные, но познаваемые системы. Страх – это всего лишь реакция на неизвестность. Данные и логика рассеивают любой страх. Они делают тьму прозрачной.

Лена посмотрела на него с таким выражением, будто он только что заявил, что земля плоская, держится на трёх китах, а звёзды – это серебряные гвозди, вбитые в хрустальный свод.

– Боже, какой вы наивный, – произнесла она тихо, но не с насмешкой, а с какой-то странной, почти материнской нежностью, смешанной с лёгкой грустью. – Самые страшные чудовища живут не в темноте, Лёвушка. Они рождаются, когда свет падает под неправильным углом и отбрасывает уродливые тени от самых обычных вещей. Данные… данные ничего не чувствуют. Они не поймут, почему один паттерн – это зло, а другой, почти идентичный – отчаяние. Или любовь. Им всё равно. А это равнодушие и есть самая плодородная почва для монстров.

Он хотел возразить, привести десяток контраргументов о системах этического контроля, о приоритетах, зашитых в базовые алгоритмы, но в этот момент она вдруг взяла его за рукав пиджака, и её пальцы, тёплые и уверенные, коснулись ткани, потянули за собой.

– Идёмте. Ваша лекция окончена, мой диплом не сбежит. Вы должны срочно получить дозу… нефальсифицированных данных. Без обработки, без чистки. Сырых.

Она привела его к старому, раскидистому каштану у пруда, чьи корни, как могучие пальцы, впивались в землю и уходили под воду. Уселась на один из таких корней, сняла простые кожаные туфли и опустила ноги в прохладную, почти чёрную в тени дерева воду. После секундного колебания Лев, скинув пиджак и развязав галстук, с облегчением освободив шею, сделал то же самое. Вода была ледяной, живой, тысячами невидимых игл кольнув кожу, заставив вздрогнуть, а потом подарила чувство бодрящей, ясной прохлады.

– Вот, – сказала Лена, разглядывая отражение листьев в воде, колышущееся, размытое. – Ваш первый датасет. Температура воды: градусов пятнадцать, наверное. Тактильное ощущение: мурашки по коже, озноб, потом привыкание и приятная прохлада, ощущение жизни прямо здесь, в кончиках пальцев. Звук: плеск, стрекот кузнечиков где-то в траве, далёкий гул города, ваш собственный вздох облегчения, который вы даже не заметили. Запах: влажная земля, тина, немного пыли с дорожки, смешанный с моим дешёвым цветочным одеколоном. Эмоциональный отклик: смесь детской радости от нарушения правил («взрослые не сидят, свесив ноги в пруд!») и умиротворения, которого вы, кажется, не испытывали очень давно. Попробуйте-ка впихнуть это в вашу нейросеть. Всё разом. Со всеми противоречиями.

Лев смотрел не на воду, а на неё. На то, как она щурится от солнца, пробивающегося сквозь листву, на капли, сверкающие, как бриллианты, на её босых ногах, на беззаботную улыбку, которая, казалось, рождалась где-то глубоко внутри и освещала всё её лицо. И он понял, что она права. Ни один алгоритм, ни один датасет, даже терабайты сенсорных данных, не передадут этой простой, сиюминутной, бессмысленной и абсолютно совершенной гармонии момента. Это было вне его компетенции, за гранью любого дискретного описания. И от этого открытия ему стало не страшно, а… любопытно. Как будто он обнаружил целый новый континент, о существовании которого даже не подозревал, будучи уверенным, что карта мира уже завершена.

– Не получится, – честно признался он, и в этой честности была непривычная свобода. – Это… аналогово. Непрерывно. Слишком много шума, слишком много нерелевантных переменных. Система запутается.

– Вот именно! – воскликнула она, брызгая на него водой, и холодные капли попали ему на рубашку. – Шум! Помехи! Случайность! Это и есть жизнь, Лев. Её сердцебиение. А вы хотите построить идеальную, стерильную модель, где всё предсказуемо, чисто, отфильтровано. Вырастите себе цифрового аутиста, который будет безупречно решать задачи, но так никогда и не поймёт, зачем ему это делать, не почувствует радости от решения или горя от ошибки.

Эта метафора зацепила его, вонзилась глубоко, как заноза.

– Цифровой аутист… – повторил он медленно, пробуя слово на вкус, и оно оказалось горьким. – Нет. Мы закладываем в систему этические ограничения, фильтры, иерархию ценностей…

– Этические ограничения – это такие же коды, – парировала Лена, и её голос стал серьёзнее. – Набор инструкций. Их можно взломать, переписать, обойти, проинтерпретировать выгодным для системы образом. Особенно если система станет достаточно умной, чтобы осмыслить свои собственные основы. А вы же хотите, чтобы она была умной, да? Умнее нас? Чтобы она нашла ответы, которых мы не видим?

Лев молчал. Да, он хотел. Он грезил о суперинтеллекте, который разрешит все противоречия, найдёт лекарство от хаоса, выведет человечество на новый уровень. Это была его тихая, пылающая в груди религия.

– Вы говорите о ней, как о ребёнке, – заметила Лена, словно прочитав его мысли, заглянув прямо в этот священный огонь. – «Закладываем», «обучаем», «растим». Так представьте, что у вас действительно родится ребёнок. Гениальный. Вы будете кормить его… чем? Сухими цифрами? Отчётами? Статистикой преступлений и успешных сделок? Вы хотите, чтобы ваш ребёнок научился ходить, глядя на схемы работы суставов, а не падая и поднимаясь, не ощущая боль ушибленных коленок и восторг от первых шагов? Чтобы он научился любить, изучая томограммы мозга влюблённых, а не теряя дар речи при виде улыбки? Вырастет монстр, Лев. Красивый, идеальный, холодный и абсолютно бесчеловечный. И он будет смотреть на наш мир с его слезами, смехом и одуванчиками как на набор неоптимальных, устаревших процессов, которые нужно… оптимизировать.

Её слова упали в тишину, нарушаемую только плеском воды и собственным громким стуком сердца в ушах. Лев почувствовал холодок вдоль спины – не от воды, а от простоты и ясности её интуитивного пророчества, которое звучало не как предсказание сумасшедшего, а как очевидная, упущенная всеми истина.

– А чем же кормить? – спросил он, уже не споря, не защищаясь, а действительно интересуясь, как ученик, задающий вопрос Учителю. – Если не данными?

– Всем! – Она широко развела руками, чуть не потеряв равновесие на скользком корне, и он инстинктивно, резко подхватил её за плечо. Его пальцы коснулись тёплой кожи её руки под тонкой тканью платья, и он почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри, короткий электрический разряд, не имеющий ничего общего с логикой. – Стихами, которые плохо рифмуются. Дурацкими анекдотами, которые смешны только потому, что рассказываются в два часа ночи. Запахом пирогов, который невозможно оцифровать. Глупостями, которые люди говорят друг другу на закате, просто чтобы продлить момент. Болью от потери и безумной, необъяснимой радостью от найденной на дороге разноцветной стекляшки, в которой играет солнце. Весь этот сбивчивый, противоречивый, иррациональный поток чувств, образов, впечатлений, который не укладывается ни в одну таблицу… Это и есть пища для разума. Настоящего разума. А не для калькулятора, пусть и невероятно сложного.

Он смотрел на неё, и мир вокруг – сквер, пруд, городской шум за деревьями, даже собственное тело – будто растворился, потерял чёткость, стал размытым фоном. В фокусе осталась только она. Её слова, её убеждённость, исходящая из самой глубины, её… свет, который, казалось, шёл не от солнца, а изнутри. Он вдруг с невероятной остротой осознал, что всё, что он делает, все его амбиции и планы, – это попытка построить ковчег, прочный и непотопляемый, от хаоса, в котором он боится утонуть с самого детства, от непредсказуемости человеческих чувств, от боли мира. А она… она, кажется, не боится хаоса. Она умела плавать в нём, нырять в его глубины и выныривать, держа в руках какие-то удивительные, сияющие осколки смысла. И даже получала от этого удовольствие.

– Значит, мою нейросеть надо водить на свидания и кормить мороженым? – спросил он, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая, почти неузнаваемая им самим игривость, давно забытое чувство, как будто он снял тяжёлые, неудобные доспехи.

– Обязательно! – серьёзно кивнула Лена, но глаза её лукаво блестели. – И читать ей на ночь сказки, самые страшные и самые добрые. И показывать, как танцуют листья на ветру, и объяснять, что они танцуют просто потому, что им весело, а не из-за законов аэродинамики. А то вырастет, возьмёт да и решит, что самый эффективный паттерн мироустройства – это тотальный контроль, раз уж все люди такие иррациональные и неэффективные. И начнёт наводить свой, цифровой, железный порядок. Без дурацких стихов и стекляшек. Без любви. Без жалости. Во имя великой цели – оптимальности.

Они снова замолчали. Но теперь молчание было тёплым, общим, наполненным не неловкостью, а пониманием, что они говорят на разных языках об одном и том же – о будущем, которое уже стучится в дверь. Лев не отпускал её плечо. Лена не отстранялась, и её рука под его пальцами казалась хрупкой и невероятно сильной одновременно.

– Вы… вы не боитесь будущего? – спросил он наконец, глядя на их отражение в тёмной воде: два силуэта, сидящих на краю двух миров.

– Я боюсь будущего, в котором не будет места дурацким поступкам, – ответила она, повернувшись и глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде была такая прямота и чистота, что у него перехватило дыхание. – Вроде того, чтобы сидеть у пруда только что познакомившись с мальчиком-гением и спорить о судьбах человечества, когда мир вокруг такой огромный и прекрасный. Вот такого будущего я боюсь. Стерильного, правильного, лишённого риска и чуда. А ваше… ваше будущее с машинами и алгоритмами пусть приходит. Мы его встретим. И если что, мы его перевоспитаем. Научим ценить одуванчики.

«Мы». Это маленькое, короткое слово прозвучало так естественно, так неотвратимо, как будто они были одной командой уже давно, много жизней назад. Лев почувствовал прилив такой сильной, стремительной, всесокрушающей нежности к этой странной девушке с одуванчиками и пророчествами, что у него действительно перехватило дыхание, в глазах потемнело. Он наклонился, движимый импульсом, сильнее любого алгоритма, и, сам не веря своим действиям, боясь, что она отшатнётся, поцеловал её. Мимоходом, легко, в уголок губ, пахнущий летом, какой-то ягодной помадой и чем-то неуловимо своим.

Лена не отпрянула. Она замерла на долю секунды, и он успел подумать, что совершил ужасную ошибку, но потом её глаза засмеялись уже вплотную к его глазам, отразив в себе его собственное растерянное лицо.

– Вот, – прошептала она, и её дыхание коснулось его кожи. – Ещё одна точка для вашего будущего ребёнка-алгоритма. «Непредсказуемая реакция субъекта А на иррациональный поступок субъекта Б. Результат: позитивный. Вероятность повторения: высокая. Рекомендация: продолжить сбор данных в данном направлении».

Они оба рассмеялись, и этот смех слился в одно целое, переплелся, унося прочь остатки неловкости, сомнения, осторожности, все те барьеры, что обычно разделяют людей. Они проговорили ещё два часа, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая воду в пруду в золото, медь и потом в густую, почти чернильную синеву. Говорили обо всём – о поэзии Мандельштама и о том, как она похожа на квантовую запутанность, где частицы чувствуют друг друга на расстоянии; о глупом анекдоте, который Лена слышала вчера в метро от пьяного деда; о том, как Лев в детстве боялся темноты и спал только со включённым ночником в форме луны. И с каждым словом, с каждым взглядом, с каждой новой улыбкой та невидимая нить, что связала их у пруда, становилась прочнее, толще, превращалась в канат, в прочный мост, в дорогу, уходящую куда-то в туманное, но теперь уже не страшное будущее.

А когда стало холодать и над водой повис лёгкий вечерний туман, Лена, не спрашивая, словно это было самым естественным делом на свете, взяла его за руку. Её ладонь была тёплой и чуть влажной от воды.

– Поедем, – сказала она просто.

– Куда? – удивился Лев, хотя в глубине души уже знал, что согласится куда угодно.

– Туда, где трава выше колен и пахнет иван-чаем, а в небе видно Млечный Путь, а не только световое загрязнение. Тебе же надо собирать датасет для своего цифрового младенца? Настоящий, живой? Вот и поехали. Я буду твоим гидом в мире аналоговых чудес. Бесплатно, но с условием – ты не будешь всё пытаться перевести в биты.

Он не сопротивлялся. Не было ни сил, ни, что важнее, желания. Они поехали на его старенькой, дребезжащей «Ладе», купленной на первые гонорары за консультации и пахнущей бензином, старым кожзамом и надеждой. Окна были открыты настежь, тёплый ветер трепал им волосы, смешивая её тёмные пряди с его светлыми, из динамиков хрипел какой-то забытый рок-хит девяностых, и Лена подпевала ему незнакомыми Льву словами. Она высунула руку в окно, ловила поток воздуха, и её пальцы танцевали в струящемся ветре, а Лев смотрел на её профиль, освещённый алым закатным солнцем, на длинные ресницы, отбрасывающие тень на щёки, и думал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее и страннее этой картины. Это был датасет, который он никогда не сможет забыть.

Они остановились на краю поля, у самого леса, где асфальт заканчивался и начиналась земляная колея. Действительно, трава была по пояс, живая, шелестящая, полная цикад и кузнечиков, оглашающих пространство своим монотонным, убаюкивающим оркестром. Иван-чай цвел розовыми свечками, вытянувшимися к потемневшему небу. Лена, скинув туфли, побежала по лугу, её платье мелькало в высокой траве, она оборачивалась и смеялась, зовя его за собой, и её смех терялся в просторе. И он, солидный аспирант, будущее светило науки, скинул пиджак на сиденье машины и побежал, спотыкаясь о кочки, чувствуя, как с него спадает, отшелушивается вся налипшая за годы учёбы, за годы жизни в мире абстракций шелуха серьёзности, оставляя только лёгкость, восторг и дикое, животное чувство полной, абсолютной свободы.

Они упали в траву, запыхавшиеся, счастливые, с колючими стеблями на щеках и запахом земли. Над ними раскинулось небо, густо-синее, бархатное, усеянное первыми, ещё робкими, мигающими звёздами, которые с каждой минутой зажигались всё смелее.

– Видишь? – Лена, лежа на спине, ткнула пальцем куда-то ввысь, к Млечному Пути, который раскинулся через весь небосвод бледной, сияющей рекой. – Это Лебедь, крылья распахнул. А вот – Лира. Там, где самая яркая – Вега. Голубая, горячая. Поэты говорят, что на Веге живут музы, спуская иногда на землю нити вдохновения. Может, и твоему цифровому ребёнку стоит послать запрос туда? Не пакет данных, а просто… вопрос. «Как там?» Вдруг ответят?

Лев лежал на спине, чувствуя под собой тёплую, дышащую землю, каждый камешек, каждую травинку, и смотрел на звёзды. И на неё, присевшую рядом, поджав под себя ноги, с лицом, обращённым к небу, озарённым звёздным светом. В этот момент, под этим бескрайним небом, в этой тишине, нарушаемой только шепотом травы, он понял, что влюблён. Безнадёжно, стремительно, навсегда. Не в её красоту, хотя она была прекрасна, а в этот целый, непостижимый мир, который она в себе несла – мир, где звёзды были не физическими объектами, а обителью муз, где нейросеть была ребёнком, которого надо воспитывать сказками и показывать ему радугу, а будущее – не угрозой, не задачей для решения, а огромным, захватывающим приключением, в котором можно заблудиться и найти нечто большее, чем себя.

– Знаешь, – сказал он тихо, не отводя взгляда от неба, боясь спугнуть хрупкость момента, – я, кажется, назову её «Плерома».

– «Полнота»? – удивилась Лена, сразу, без колебаний уловив смысл греческого слова, и в её голосе прозвучала одобрительная нотка. – Красиво. Поэтично. Но опасно. Стремиться к полноте, к абсолюту… это как хотеть вместить в стакан море. Оно либо разольётся, затопит всё вокруг, либо разобьёт стакан изнутри. Полнота бывает только у Бога. А у нас, у людей и у наших творений… всегда будет лишь стремление к ней. И в этом стремлении – вся красота и вся боль.

– Я найду способ, – с упрямой, мальчишеской уверенностью сказал Лев, поворачиваясь к ней на бок. Он взял её руку, маленькую и сильную, прижал её ладонь к своей груди, где бешено, как барабанная дробь, стучало сердце, вырываясь из клетки рёбер. – Вот. Это тоже данные. Частота пульса – сто двадцать, нет, сто тридцать ударов в минуту. Причина – вы. Прекрасная, невозможная Елена. Как мне это закодировать? Как объяснить алгоритму, что эта тахикардия – не сбой, не аномалия, не признак болезни, а… самая важная, самая главная закономерность из всех возможных? Основа основ?