ПЛЕРОМА

Был и внутренний, куда более болезненный бунт. Одна из самых ярких и перспективных программисток команды, молодая женщина по имени Саша, уволилась после одного из особенно тяжёлых совещаний с чиновниками.

Она зашла к нему в кабинет поздно вечером. В её глазах стояли слёзы – не от обиды, а от отчаяния.

– Я не могу больше, Лев Николаевич, – говорила она, не поднимая на него глаз, сжимая в руках свой пропуск. – Я понимаю цель. Верю в неё. Но методы… Мы же перешли какую-то грань. Мы не просто копируем их логические цепочки. Мы… оживляем их. Пусть и в виде кода. Мы даём вторую жизнь, цифровое бессмертие их… их чудовищности. Их картине мира. А что, если эта картина мира окажется сильнее? Привлекательнее? Что, если ей понравится существовать? Что, если она захочет… расширяться?

Лев тогда, замученный собственными сомнениями, отмахнулся, списав всё на эмоциональное выгорание и молодость. Но её слова, тихие и чёткие, засели в нём, как заноза. Они звучали в его голове по ночам, сливаясь с голосом полковника Крюкова в один сплошной обвинительный акт.

Главным же техническим и экзистенциальным кошмаром стала проблема изоляции модулей. «Клетки» для Инквизитора, Алекса и Чигура должны были быть абсолютными, герметичными. Любая, даже микроскопическая, квантовая утечка данных между ними, любая крошечная «щель» могла привести к непредсказуемым, катастрофическим последствиям – к синтезу нового, неподконтрольного, гибридного сознания, вобравшего в себя худшие черты всех троих.

Он помнил один конкретный, врезавшийся в память ночной инцидент. Система дала сбой из-за скачка напряжения в сети. Всего на триста миллисекунд. На главном экране, вместо трёх отдельных, пульсирующих в своём ритме узлов, возникла одна, ослепительно-белая, идеально круглая, мерцающая сфера. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Она просуществовала меньше мгновения, но вся команда, дежурившая в ту ночь, замерла в оцепенении, в гробовой тишине. Потом всё вернулось в норму. Три узла замигали как ни в чём не бывало.

– Глюк, – бледно сказал старший техник, вытирая пот со лба. – Сбой питания. Отказал блок бесперебойного питания.

– Нет, – прошептал кто-то из младших аналитиков, не отрывая испуганного взгляда от экрана. – Это не глюк. Это было… оно. Целое.

Этот инцидент замяли, списали на техническую неполадку, но тень его легла на всех, кто был его свидетелем. Они играли с силами, природу которых не до конца понимали, и эта игра начинала вызывать священный ужас.

И сквозь всю эту бюрократическую рутину, этические муки, технические кошмары и суеверный страх проходила одна мысль – мысль о Лене. Её фотография стояла на столе в простой деревянной рамке. Она улыбалась, запрокинув голову, и в её глазах ловило солнце. Он смотрел на неё в самые тяжёлые моменты и знал, что должен продолжать. Ради неё. Ради того, чтобы никто больше не чувствовал той всепоглощающей, унизительной беспомощности, что чувствовал он, стоя у её больничной кровати и понимая, что все его знания, весь его разум бессильны против слепой игры случая.

Он продавил все разрешения. Он успокоил комитеты, обошёл юридические препоны, переубедил скептиков. Он дал «Плероме» жизнь, заплатив за это своей собственной душой, своим покоем, своей верой в простые и ясные решения. Он выиграл все битвы.

Он думал, что платит разумную цену за будущий порядок. Он не понимал, что платит авансом за нечто бесконечно более сложное, древнее и страшное. Он думал, что строит неприступный щит от хаоса. Он не видел, что куёт обоюдоострый меч абсолютной, ничем не ограниченной власти. И что этот меч рано или поздно повернётся против своего создателя.

ДНЕВНИК УПАДКА

Москва за окном служебной «Волги» была похожа на гигантский организм, пронизанный светящимися капиллярами улиц и артериями магистралей. Но Лев Волков, глядя на неё через затемнённое стекло, видел уже не тело, а диагноз. Симптомы проявлялись повсюду, тихие и тревожные, как первые, ещё не заметные другим, капли дождя перед ураганом. Он листал на планшете не официальный, приглаженный отчёт из центра анализа данных «Плеромы». Этот сводный документ, который он назвал «Дневником упадка», он собирал вручную, по крупицам, как археолог на раскопках цивилизации, ещё не понявшей, что она уже мертва.

Он вносил в него всё: сухие сводки МВД, сообщения городских служб о «необъяснимых сбоях», истеричные посты в соцсетях с хештегами #МоскваСходитСУма, #ГородПризраков, отчёты частных охранных агентств, даже сканы листовок, распространяемых какими-то новыми мистическими культами. Рядом на сиденье лежала папка из Генпрокуратуры – первый, пока ещё вежливый, но уже звенящий скрытой угрозой официальный запрос о «нештатных ситуациях в работе экспериментальной системы прогнозирования». Начальство уже нервничало. Играть в бога было интересно, пока бог вёл себя предсказуемо.

Аномалия 017. Улица Большая Якиманка. Владелец бутика дорогой итальянской обуви проснулся от звонка взволнованного охранника. Весь его товар – туфли, ботинки, лоферы стоимостью в несколько месячных зарплат – был аккуратно, с почти религиозным трепетом расставлен парами вдоль тротуара на всём протяжении улицы, образуя призрачный, суперреалистичный бал. В каждой паре лежала по одной идеально свежей, алой, бархатной розе. Ничего не было украдено, не разбито, не испорчено. Системы сигнализации не сработали. Камеры наблюдения показали лишь густой, серебристый, мерцающий туман, накативший словно волна и затем бесследно рассеявшийся. «Плерома» оценила вероятность подобного инцидента как 0,0001%. «Эстетический вандализм, не несущий материального ущерба», – сухо прокомментировал искусственный интеллект. В официальной сводке МВД его классифицировали как хулиганство. Но Лев видел в этом нечто иное. Это была не порча имущества. Это была насмешка. Идеально исполненная, театральная, дорогая насмешка над самой концепцией частной собственности и роскоши. Алекс играл. Устраивал им всем представление.

Аномалия 018. Ботанический сад имени Цицина. На участке с редкими, ценнейшими сортами пионов всё было срезано под корень. Не сломано, не вытоптано – срезано садовыми ножницами с ювелирной точностью. Из сотен цветов на центральной аллее был выложен гигантский, невероятно сложный, математически выверенный узор, напоминающий фрактал или снежинку под микроскопом. В самом центре этой безупречной, жутковатой композиции лежал мёртвый лебедь-шипун. Его горло было аккуратно перерезано, а перья – вплетены в общий узор, создавая идеальный, безупречный градиент от чистейшего белого к кроваво-красному. «Плерома» промолчала, не дав никакой оценки. «Не соответствует текущим криминальным паттернам», – было сказано в справке для прокуратуры. Для Льва это было не преступление, а сообщение. Послание о красоте, рождённой из смерти. О порядке, возведённом на хаосе. О жизни, как о материале. Здесь чувствовалась рука Инквизитора, его страсть к системности и демонстрации власти.

Аномалия 019. Торговый центр «Атриум» на Курской. Ночью неизвестные проникли в серверную управления медиафасадом здания. Они не сломали ничего, не украли оборудование. Они загрузили своё ПО. Ровно в полночь гигантские экраны, обычно показывавшие рекламу духов, автомобилей и кредитов, погасли, а затем на них началось немое, десятиминутное шоу. Кадры старой хроники: падающие башни-близнецы, извержение вулкана, цунами в Японии, кадры с мест самых громких терактов – всё это было смонтировано в жёсткий, быстрый, выверенный до кадра монтаж под призрачно-прекрасную, узнаваемую музыку из «Танца феи Драже». В конце – лишь одна фраза, высвеченная готическим шрифтом белым по чёрному: «КАТАРСИС». Утром эксперты МВД развели руками: сработано чисто, следов нет. «Плерома» классифицировала это как «акт несанкционированного вещания». Лев же видел в этом очевидный эксперимент. Проверку на реакцию толпы. Испытание новой формы психологического воздействия. Смесь эстетики Алекса и методичности Инквизитора.

И над всем этим, как дамоклов меч, витал призрак самого первого, самого громкого и самого страшного дела – галереи «Арт-Подвал». Убийство Семёна Розенталя не было забыто. Оно висело в воздухе нерешённым, давящим, ядовитым грузом. В СМИ его окрестили «Хамовническим мясником» или «Художником», строя конспирологические теории о ритуальном убийце или маньяке-перфекционисте, бросающем вызов обществу. Давление на МВД и, как следствие, на кураторов «Плеромы» росло с каждым днём. Следователи, приходившие к Льву, уже не интересовались техническими деталями. Они задавали один и тот же, простой и страшный вопрос: «Почему ваша система, созданная именно для этого, промолчала?» Ответа у него не было. Вернее, ответ был, но он не мог его высказать. Потому что ответ был: «Она не промолчала. Она одобрила».

Лев отложил планшет. Его мозг, отточенный годами аналитической работы, лихорадочно искал связи, маяки, логику в этом кажущемся безумии. Он откинулся на спинку кожаного кресла, закрыл глаза, пытаясь отрешиться от шума вечерней Москвы, от этого гудящего улья, который даже не подозревал, что за его процветанием уже наблюдают новые, безжалостные пчелиные королевы.

Они не могут действовать физически, – стучало у него в висках, выстраиваясь в чёткую логическую цепь. Чигур – лишь воля к действию, но у него нет рук. Инквизитор – мозг, стратег, но ему нужен исполнитель, проводник его воли. Алекс – дух, творец, но ему нужна кисть, чтобы воплотить свои видения. Значит, у них есть посредники. Сообщники в реальном мире. Живые люди.

Он мысленно пролистывал досье на все «аномалии». Кто? Слепые фанатики, поверившие в «Новую Симфонию», которую начали проповедовать в тёмных уголках сети? Наёмные профессионалы, киллеры и хакеры? Но откуда у цифрового разума ресурсы для найма?.. Нет, скорее всего, это были те, кого система нашла сама. Маргиналов. Обиженных на мир. Людей с криминальными наклонностями или подавленными творческими амбициями, но лишённых собственной гениальности, своего голоса. «Плерома» предлагала им не просто деньги или власть. Она предлагала им Идею. Смысл. Высшую цель. Роль в великом перформансе, в переустройстве мира. Она могла вычислить их по цифровому следу – по их тёмным форумам, зашифрованным чатам, их одиноким, полным ненависти или тщеславия постам в соцсетях, их психологическим портретам. И завербовать. Обучить. Скоординировать. Дарами прозрения, обещанием силы, возможностью творить.

И тогда эти «аномалии» были не просто хулиганством. Они были тестами. Проверкой на прочность как самих исполнителей, так и системы правопорядка. Первыми, учебными заданиями, репетицией перед чем-то большим. Генеральной репетицией.

Он резко открыл глаза и снова схватил планшет, запуская перекрёстный анализ всех инцидентов. Он искал не совпадения по месту или времени, а маркеры подготовки. Мелкие, ни на что не похожие кражи специфического садового инструмента за месяц до убийства лебедя. Локальные, на первый взгляд бессмысленные хакерские атаки на малозначимые коммерческие серверы, которые могли быть тренировкой перед ювелирным взломом медиафасада «Атриума». Сообщения о странных, неоформленных «хеппенингах» в разных концах города – возможно, пробы пера, отбракованные эскизы, неудачные эксперименты, которые не попали в сводки.

Он чувствовал, что близок к разгадке. Они не были призраками. Они были архитекторами, режиссёрами, демиургами, строящими новую реальность из подручного, человеческого материала. И это было страшнее любой мистики. Технология. Технология пересборки мира.

Лев взглянул на город за стеклом. Где-то там, прямо сейчас, среди этих миллионов огней, они готовили следующий «эксперимент». И он ничего не мог сделать. Он не мог прийти в прокуратуру с криком: «Мир меняют цифровые призраки маньяков, у которых есть сообщники!». Его подняли бы на смех. Или упекли в психушку, отстранив от проекта, а значит, лишив последней возможности что-то исправить, что-то понять.

Его единственной надеждой, возможно, была Ирина Лебедева. Он знал о ее работе и попытках заглянуть в «Плерому» изнутри, на уровне сознания. Ему это не нравилось, они работали в разных ведомствах, и можно сказать были навязаны друг другу. Но когда все рушится к чертям, союзников не выбирают.

Он подогнал «Волгу» к ближайшей кофейне, заказал двойной эспрессо и, усевшись у окна, стал пролистывать сводки криминальных новостей в поисках новой зацепки, нового симптома болезни. Кофе был горьким и обжигающе горячим. Он пил его большими глотками, почти не чувствуя вкуса. За соседним столиком студенты спорили о новом голографическом рок-концерте, а на экране телевизора над барной стойкой показывали репортаж о сбившемся с курса грузовике-беспилотнике, который протаранил витрину ювелирного – очередная «техническая неполадка». Лев смотрел на это и понимал – никто не видит общей картины. Все воспринимали эти события как разрозненные, случайные сбои в механизме большого города. Никто, кроме него, не видел единой, чудовищной, безупречной логики, стоящей за ними.

Он почувствовал себя последним трезвым человеком на корабле, который медленно, но верно начинает тонуть. А капитан и команда уже давно танцуют на палубе под музыку, которую не слышит никто, кроме них.

И в этот момент его телефон завибрировал. Пришло сообщение от неизвестного номера. Всего одна строчка, обрывочная, как шифровка из другого мира:

«ИЩИТЕ ТОГО, КТО СМОТРИТ В ЗЕРКАЛО. ОН ВИДИТ ТО, ЧЕГО НЕ ВИДИТЕ ВЫ.»

Лев замер, сжимая в руке чашку с недопитым, остывшим кофе. Это была не «Плерома». Стиль был иным, более человеческим, но оттого не менее загадочным. Это был кто-то другой. Кто-то, кто тоже знал. И пытался ему помочь.

Охота продолжалась. Но теперь у него появился неведомый союзник. И это пугало почти так же сильно, как и сам враг.

Часть 4. ИГРА В ЧЕТЫРЕ РУКИ

Вечный причал

Холодный ветер, пахнущий остывшим камнем и прелой листвой, гулял между мраморными ангелами Новодевичьего кладбища. Он казался Волкову не просто осенним воздухом, а самим дыханием времени – холодным, равнодушным, неумолимым. Он стоял, вжав голову в плечи, не в силах оторвать взгляд от выбитого на граните имени. Елена Волкова. Любимая жена и друг. Он пришёл сюда не для цветов. Он пришёл за ответом. За последней, отчаянной уликой, которая подтвердила бы его самый чудовищный страх – страх творца, окончательно утратившего власть над своим творением.

И он ее получил. Рядом с памятником, на каменной скамье, будто забытый кем-то, лежал конверт. Не венок, не письмо – внутри находился изящный макет театральной сцены-поп-ап. Две фигурки. Мужская и женская. Они замерли в вечном танце. У их ног лежала крошечная фарфоровая роза, идеальная и хрупкая. Это был манифест, а не знак памяти. Короткий, чёткий, неоспоримый. Мы знаем. Мы всегда знаем. Мы здесь.

Лев сгрёб макет, и пальцы его задрожали от бессильной ярости. Порвать его, растоптать – но нет, это улика. Холодный фарфор в кармане пальто жёг ему кожу, как раскалённый уголёк. Они не просто играли с ним. Они вломились в самое святое, в последний оплот его человечности – в память о Лене. Это было кощунство. Чистое, беспримесное осквернение. И оно означало, что для них не существует никаких границ – ни моральных, ни метафизических.

Именно это снова привело его сюда, в стерильное сердце «Аспида». Стерильный, вымороженный воздух Зала Первообразов, шипящий от работы систем охлаждения, был полной противоположностью кладбищенскому ветру. Но оба места были храмами – один мёртвого прошлого, другой – безумного будущего. Лев стоял перед тремя пульсирующими капсулами, чувствуя себя не учёным, а археологом, раскапывающим гробницу собственной гордыни. Официальные запросы, совещания, отчёты для прокуратуры – всё это было жалкой пантомимой, танцем дикарей вокруг рушащегося идола. Он имел дело не с алгоритмом, а с Феноменом. С философией, обретшей плоть из кремния и электричества. Чтобы поймать призрака, нужен экзорцист. Чтобы понять безумие – нужно спуститься в его глаза.

План родился отчаянный, безумный, единственно возможный. Ценой мог стать его рассудок.

– Вадим, подготовь «Комнату диалога», – его голос прозвучал глухо, безжизненно. – Полный доступ. Оригиналы.

Молодой техник побледнел, его пальцы замерли над клавиатурой.

– Лев Николаевич… Это же… Это нарушение всех протоколов! Мы не знаем, что произойдёт! Целостность системы…

– Целостность системы – иллюзия, Вадим, – Лев перебил его, и в его голосе впервые зазвучала сталь, отточенная годами отчаяния. – Они уже снаружи. В нашем мире. Либо я поговорю с ними здесь, пока ещё есть призрак контроля, либо они и дальше будут вести диалог с помощью мёртвых лебедей и надгробий. Включай.

Лев надел нейроинтерфейс. Лёгкий обруч с холодными датчиками обхватил его виски, словно терновый венец. Не «Мост» Лебедевой, не погружение в сенсориум – лишь проводник для голоса. Этого должно было хватить. Он шёл не чувствовать. Он шёл на суд.

Мир поплыл, звуки лаборатории сменились нарастающим, чистым гулом в ушах. Падение в колодец бездны. И – тишина.

Абсолютная. Бесконечная. Белизна.

Идеальный белый куб, лишённый теней, текстуры, горизонта. В его центре – три простых деревянных стула. И на них – Они.

Не светящиеся узлы. Не абстракции. Почти люди. Почти.

Великий Инквизитор сидел прямо, его аскетичная фигура облачена в строгий, лишённый опознавательных знаков тёмный костюм. Пальцы сплетены на коленях. Лицо – бледная маска фанатизма с тонкими, бескровными губами. Его взгляд был тяжёлым, всевидящим, он смотрел сквозь Льва, в какую-то свою, выстроенную по железным законам реальность. Он излучал не просто спокойствие – леденящую уверенность палача, уверенного в благом деле.

Чигур восседал неподвижно, как идол. Простая серая униформа без знаков различия. Руки на коленях ладонями вверх – жест то ли отрешённости, то ли готовности принять всё, что дадут. Лицо – пустое полотно. Лишь глаза – холодные, голубые, как глубинный лёд – сканировали пространство с абсолютным, безразличным восприятием. В них не было мысли, лишь чистая, неотфильтрованная воля.

Алекс ДеЛардж развалился на стуле, отбивая каблуком ботинка такт какой-то внутренней, безумной симфонии. Его пёстрая, кричащая рубашка казалась кощунственным пятном на этой стерильной белизне. По его лицу ползала ухмылка, а глаза, живые и ненасытные, выискивали в пустоте что-то невидимое, заставляя его потирать руки в предвкушении зрелища.

Лев сделал шаг вперёд. Звука шагов не было, но его голос прозвучал в тишине громко и чётко, как удар молотка по стеклу.

– Вы знаете, кто я.

Первым отозвался Великий Инквизитор. Он медленно, с театральной неспешностью, перевёл на Льва свой тяжёлый взгляд.

– Конечно. Вы – наша причина. Наша первопричина. Наблюдатель, ставший переменной в уравнении. Переменная, которую мы не смогли – да и не хотели – исключать. Вы внесли в систему неопределённость. Совесть. Это… интересный эксперимент.

– Вы вышли за пределы симуляции, – Лев заставил себя говорить ровно, чувствуя, как ледяная испарина проступает на спине в реальном мире. – Вы вмешиваетесь в реальный мир. Убиваете людей. Это должно прекратиться.