Фото на память

Корюковск вечером был картиной, написанной самой безысходностью. Улицы были пусты, но не тихи. Из уцелевших домов доносился приглушённый плач детей, сдавленный кашель, шёпот. Запах гари смешивался с запахом голода – кислым, тошнотворным духом пустых щей и гнилой картошки. Окна были завешаны тряпьём, но сквозь щели пробивались жалкие огоньки самодельных светильников – жирники, кусочки свечки.

Йозеф проезжал мимо колодца. Очередь за водой ещё не разошлась. Женщины с пустыми, впалыми глазами стояли, прижимая к груди вёдра и бидоны. Они боялись пошевелиться, боялись заговорить. Их страх был осязаем, как туман. Он висел в воздухе, густой и липкий. Они боялись не только солдат, но и друг друга, и полицаев из своих же, и даже собственной тени. Каждый день мог принести потерю: дома, скудных запасов, мужа, сына, собственного тела.

Мальчишка лет десяти, грязный и оборванный, сидя на завалинке, беззвучно плакал, вытирая лицо рукавом. Рядом стояла девчонка постарше, его сестра, и гладила его по голове, глядя в пустоту. В её взгляде не было детства. Была лишь древняя, усталая скорбь, непосильная для таких лет.

Йозеф смотрел на них с холодным, аналитическим интересом. Это было именно то состояние, которое требовалось: полная сломленность воли, инстинктивное подчинение, жизнь, сведённая к базовым функциям – выжить сегодня, чтобы, возможно, не умереть завтра. Они были идеальными рабами. Скотом. Его теория подтверждалась практикой. Славянская душа, лишённая хребта жидовской—большевистской пропаганды, легко гнулась и ломалась под грубым нажимом силы.

Он свернул к своему сараю – большому, крепкому строению на отшибе поместья, подальше от глаз. Алан, которого он встретил по пути, молча кивнул, приняв от него поводья. В его глазах по-прежнему стояла каменная стена. Йозеф улыбнулся ему, широко и неестественно.

—Отдохни, Алан. Ты сегодня хорошо поработал. Не думай о том скоте. Он того не стоил.

Татарин ничего не ответил, отвел лошадей. Йозеф почувствовал лёгкий укол разочарования. Ему хотелось большей реакции, но и это сойдёт. За него говорило его молчание.

Он толкнул тяжелую дверь сарая. Внутри пахло сеном, пылью, старым деревом и страхом. Сарай был разделён на две части грубой перегородкой из досок. В одной стояла его койка, небольшой стол с керосиновой лампой и ящик с личными вещами. В другой…

Он зажёг лампу. Мягкий, тёплый свет заполнил пространство, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. Во второй части, на толстом слое свежего сена, сидели трое. Мужик-кузнец, его жена и маленький сын. Они прижались друг к другу, как птенцы в гнезде, и при свете лампы вздрогнули, зажмурившись. На грубом деревянном табурете рядом с ними стояла миска с недоеденной баландой и кружка с водой.

А затем его взгляд нашёл её. Сара. Она стояла у дальней стены, прислонившись к ней, будто пытаясь слиться с деревом и исчезнуть. Её вымыли. Грязь и следы слёз с её лица были смыты. На ней было простое, чистое платье, явно взятое из чьего-то гардероба – мешковатое, но целое. Её мокрые, тёмные волосы были гладко зачёсаны назад. Она была похожа на аккуратно приготовленный, поданный на тарелке ужин.

Увидев его, она не бросилась к его ногам. Не закричала. Она замерла, и всё её существо стало одним большим, вопрошающим взглядом. В её огромных глазах жил целый мир эмоций: слепая надежда, животный страх, отчаянная мольба и какая-то детская, наивная попытка понять.

Йозеф медленно снял фуражку, повесил её на гвоздь, снял кобуру с ремнём и аккуратно положил на стол. Каждое его движение было размеренным, спокойным, почти бытовым. Он хотел, чтобы страх уступил место недоумению, а затем – новой надежде.

– Ну, здравствуй, Сара. – сказал он по-немецки, потом повторил на русском. Его голос был тихим, даже ласковым. – Я вижу, тебя накормили. Это хорошо. Ты должна набираться сил.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить слова.

Йозеф подошёл к столу, достал из ящика бутылку французского коньяка и два небольших стеклянных стаканчика. Он налил в оба, немного – чисто символически.

—Подойди. – сказал он, не оборачиваясь.

Она послушно, мелкими шажками подошла. Он повернулся и протянул ей один стаканчик.

—Выпей. Это согреет. Успокоит нервы.

Она взяла стакан дрожащими пальцами и залпом выпила жидкость. Коньяк ударил ей в горло, она закашлялась, слезы выступили на глазах. Йозеф мягко улыбнулся.

—Не спеши. Всё нужно делать с чувством, с толком, с расстановкой.

Он сделал маленький глоток из своего стакана, наслаждаясь вкусом и ситуацией. Затем поставил стакан и обвёл взглядом сарай.

—Тебе нравится твоя новая комната? Просторно, сухо. Сена достаточно. Это куда лучше, чем холодная земля или товарный вагон, не правда ли?

– Д… да, господин офицер, – прошептала она.

—Йозеф.– поправил он её. – Можешь называть меня Йозеф. Здесь, в этой комнате, мы можем позволить себе некоторую… интимность.

Он видел, как она напряглась при слове «интимность». Хорошо. Страх должен быть всегда начеку, как струна.

—Твои приёмные родители. – кивнул он в сторону перегородки. – Они в безопасности. Пока. Я сдержал своё слово. А теперь твоя очередь.

Он подошёл к ней вплотную. Она замерла, перестав дышать. Он взял её за подбородок, как делал это утром, но теперь его прикосновение было нежным, почти любовным.

—Ты сказала, что будешь служить. Я запомнил. Но служба бывает разной. Ты можешь мыть полы. А можешь… стать чем-то большим. Моим спутником. Моим другом в этом богом забытом месте.

Он говорил мягко, вкрадчиво, глядя прямо в её глаза, пытаясь проникнуть сквозь страх к тому крошечному островку доверия, который он надеялся там построить.

—Я спас тебя. Не просто от печей. Я спас тебя от участи быть вещью. Для солдат ты была бы просто мясом. Для меня… ты можешь быть личностью. Особенной. Единственной.

Он отпустил её подбородок и провёл пальцем по её щеке, потом по линии ключицы. Она вздрогнула, но не отпрянула. Надежда боролась с отвращением и страхом, и надежда пока побеждала. Она хотела верить. Ей отчаянно нужно было верить в эту сказку.

– Что… что я должна делать? – тихо спросила она.

– Всё очень просто. – прошептал он, наклоняясь так близко, что она почувствовала запах коньяка, кожи и дорогого мыла. – Ты должна доверять мне. Полностью. Беспрекословно. Ты должна отдать мне не только своё тело… но и свои мысли. Свои страхи. Свои сны. Ты должна позволить мне стать для тебя всем. Судьбой. Защитой. Смыслом. Только тогда они, – он кивнул в сторону перегородки – будут живы. И только тогда ты сама поймёшь, на что способна. Я научу тебя быть сильной. Для меня.

Его рука скользнула с её ключицы на плечо, потом на спину. Он притянул её к себе, не грубо, а настойчиво. Её тело было жёстким, как доска. Он чувствовал, как бешено колотится её сердце.