Фото на память

– Успокойся, дитя мое, – сказал он, и его губы тронула тонкая, почти невидимая улыбка. – Золото оставь себе. Оно тебе не поможет. А я… я твой золотой билет. Запомни это. Теперь ты принадлежишь мне. Сара.

Он повернулся к Алану, который наблюдал за сценой с каменным безразличием.

—Алан, проследи, чтобы их отвели в мой сарай у поместья. Накормить. Напоить. Не трогать. Ждать меня. Дом оставить.

Татарин молча кивнул.

Йозеф вновь вскочил в седло. Он даже не взглянул на родителей Сары. Они были уже не интересны, просто приложение к его новой игрушке. Йозеф Вайнер чувствовал прилив сил, подобный опиумному кайфу. Сегодняшний день обещал быть по-настоящему плодотворным для него.

Они покинули вымершую деревню и углубились в лес. Воздух сменился – теперь пахло хвоей, прелой листвой и сыростью. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь густой полог, создавая зелёный, полумрачный мир. Лес был полон жизни, которая затихала при их приближении.

Йозеф ехал впереди, погруженный в свои мысли. Образ Сары не отпускал его. Он уже продумывал детали. Сначала – обман, ласка, ложные обещания. Потом – первое унижение, маленькое, почти незначительное. Потом – намек на угрозу её семье. И так, шаг за шагом, он будет затягивать петлю, пока она сама не попросит о смерти, как о милости. А он… он будет эту милость даровать. Но не сразу. Никогда не сразу.

Он ехал шагом по лесной тропе, и ритмичное покачивание седла навевало воспоминания. Не о детстве – о нём он старался не думать. А о времени, когда мир, казалось, наконец-то встал с колен и обрёл свой истинный, германский порядок. Лето 1940-го. Падение Франции. Тогда ещё его отец, Константин Харль, служивший в вермахте под началом самого Гудериана, нашел момент, чтобы замолвить словечко за своего бастарда. Не из любви, конечно. Из холодного расчёта. «Рейху нужны не только солдаты, но и учёные умы, – говорил он тогда, – особенно те, чья преданность неоспорима». Он выхлопотал для Йозефа место в Рейхсунверситете Страсбурга – на вновь обретённой германской земле Эльзас-Лотарингии. Замысел был прост: получить сына-врача с безупречным образованием, который построит блестящую карьеру, прикрыв своим положением и происхождение отца, и его собственное. Карьеру на костях нового порядка.

Страсбург… Для Йозефа это стало откровением. Не архитектура готического собора, а ощущение абсолютной, дарованной сверху власти. Свобода здесь понималась иначе, чем для обычных студентов. Это была свобода господ. Он, сын оберста, пусть и незаконнорожденный, чувствовал себя частью избранной когорты. Учился он с немцами из Судет, протектората Богемии и Моравии, Вартегау. С теми, кого в Берлине с натяжкой, но признавали своими. А ещё – с фольксдойче из Литвы, из Мемеля. Их он презирал особо. Их коверканный, насыщенный славянизмами диалект резал слух. Их манеры, их отчуждённость от истинно германского духа были для него признаком расовой деградации. Они были пешками, полезными, но неполноценными. «Предатели своего же германского начала, – думал он, – разбавленного кровью недочеловеков». Его собственная, до боли тщательно скрываемая ущербность (незаконное рождение, мать-шлюха) находила утешение в этом тотальном презрении к другим. В этом был сокровенный смысл расовой теории: она позволяла любому ублюдку с правильными чертами лица и партбилетом НСДАП чувствовать себя полубогом.

Его обычной студенческой жизнью стали вечера в кабаре с француженками, смотревшими на него со смесью страха и расчета, и «научные эксперименты» в опустевших еврейских кварталах. Первое изнасилование еврейки-служанки в пансионе он совершил, прикрываясь цитатой из «Мифа XX века» Розенберга: «Чувство – всегда враг чистого расового сознания. Надо познать низшую расу физически, чтобы преодолеть любые иллюзии об её человечности». Это был не порыв страсти, а холодный, методичный акт унижения, подтверждение теории. Но после таких ночей его накрывала странная, тоскливая скука. Физическое обладание не давало того глубочайшего ощущения власти, которого он жаждал. Оно было слишком примитивным, почти животным. Ему нужно было больше. Проникнуть глубже. В саму плоть, в кость, в тайну жизни, которую эти недочеловеки не заслуживали.

Его спасением, его истинным призванием стал Август Хирт. Профессор, чьи лекции по анатомии и расовой гигиене он не пропускал ни разу. Хирт, с его ледяной, почти божественной отстранённостью, видел в людях не пациентов, а биологический материал. Его проект по созданию коллекции «еврейско-большевистских» черепов для антропологических исследований был гимном научному цинизму. Йозеф, проявив рвение и демонстрируя идеологическую выдержку, выпросился к нему в ассистенты.

Лаборатория в подвале университетской клиники пахла формалином, кровью и безысходностью. Здесь Йозеф по-настоящему постиг суть вещей. Он научился не просто резать – а препарировать с холодным любопытством. Под руководством Хирта он расчленял тела славянских «партизан», измеряя объём черепной коробки, угол выступания челюсти, форму глазниц. Каждый замер, каждый штрих в протоколе был ещё одним кирпичиком в стене, отделявшей геррнвольк от унтерменшей. Это была священная работа: превратить хаос человеческого разнообразия в стройные, смертоносные колонки цифр, доказывающие превосходство одной расы и необходимость уничтожения другой.

Но вершиной его «образования» стали не мужские трупы. Особый, почти личный интерес для Хирта и, как обнаружил Йозеф, для него самого представляли женщины. Еврейки. Молодые. «Женский организм, – вещал профессор, закуривая над ванной с формалином, – особенно интересен с точки зрения расового вырождения. В нём, как в инкубаторе, копится и передаётся вся генетическая грязь. Изучая его, мы изучаем сам механизм заражения человечества».

Одну такую «единицу исследования» привезли живой. Её звали, кажется, Ева. Ей было лет девятнадцать. Она не кричала, лишь смотрела огромными, тёмными глазами, в которых уже не было страха, только пустота. Хирт решил проверить теорию о различной болевой чувствительности рас.

– Нам нужно установить порог, Вайнер, – сказал профессор, надевая белые перчатки. – Не эмоциональный – тот нам известен, эти существа плаксивы. А физиологический. Как быстро отключается нервная система недочеловека под воздействием…

Йозеф ассистировал. Он фиксировал её тонкие, почти детские запястья кожаными ремнями. Не испытывал возбуждения, лишь сосредоточенную, острую интеллектуальную жажду. Это была высшая форма власти – власть не просто над телом, а над самой биологией, над тайнами жизни и боли, которые эта жизнь порождала.

Хирт начал методично, с помощью хирургических инструментов. Йозеф склонился над протоколом, записывая: время, реакцию зрачков, частоту пульса, тихие, сдавленные звуки, которые издавало горло. Он изучал, как меняется структура ткани под скальпелем, как ведёт себя «низшая» нервная система. Это не было мучением ради мучения. Это был эксперимент. Научный, чистый, оправданный высшими целями. Каждый её вздох, каждый подёргивающийся мускул был ценным данными, приближающим науку к пониманию расовой сущности.

Когда сознание девушки наконец отключилось, а тело обмякло, Йозеф ощутил не опустошение, а прилив странного, торжественного спокойствия. Он перешагнул последний рубеж. Он не просто убивал. Он познавал. И в этом познании, холодном и беспристрастном, заключалась абсолютная свобода сверхчеловека от морали тех, кого природа обрекла на рабство и смерть. И где-то там, в сарае, ждала его новая, живая лаборатория – Сара. С ней он сможет поставить свой собственный, долгий и глубокий эксперимент. Не только над телом, но и над той иллюзией, которую недочеловеки называют душой.

Через полчаса езды они достигли цели. На небольшой поляне, окруженной высокими елями, стояло несколько повозок. Возле них толпились человек пятнадцать местных полицаев в смешанной форме, с винтовками наперевес. Их начальник, усатый детина с красным носом, увидев эсэсовцев, бросился навстречу, сгибаясь в почтительном поклоне.

– Герр унтершарфюрер! – залебезил он. – Ждём-с! Товар, как и договаривались, в полной сохранности!

За его спиной, прислонившись к колесам повозок, сидели семеро человек. Это были красноармейцы. Их форма превратилась в лохмотья, лица были испачканы землей и запекшейся кровью. На некоторых были видны свежие раны. Они были связаны по рукам и ногам. Но в их глазах, уставших и впавших, всё ещё тлел огонёк. Огонёк ненависти и презрения.

Йозеф медленно спешился, с наслаждением разминая затекшие ноги. Он подошёл к пленным, делая неторопливые шаги, изучая каждого, как скот на ярмарке. Один, постарше, с сединой на висках, смотрел на него с холодной ненавистью. Другой, юнец, почти мальчик, пытался скрыть дрожь в подбородке. Третий, коренастый и широкоплечий, с перебитой ногой, просто смотрел в землю, сохраняя остатки достоинства.

– Поднимай, – скомандовал Йозеф полицаям.

Солдат вскочили, принялись ставить пленных на ноги, толкая и ругаясь. Красноармейцы, пошатываясь, встали, опираясь друг на друга.

Йозеф остановился перед седым.

—Звание? Фамилия?

Тот молчал,глядя куда-то за спину Йозефа.

Удар прикладом в живот согнал его с места.Старик с хрипом осел на колено, но взгляд не опустил.

—Командир, – прошипел Йозеф, наклоняясь к самому его лицу. – Ты должен понимать. Ваша война проиграна. Ваш Сталин бросил вас. Союз падëт. Мы даём вам шанс. Сотрудничество. Информация о партизанах в обмен на жизнь. Справедливо?

– Иди к чёрту, фашистская мразь, да здравствует наша родина.– тихо, но отчётливо произнес седой.

Йозеф не улыбнулся. Он ждал этого. Он даже надеялся на это. Сопротивление делало игру интереснее.

Он отошёл к следующему, тому самому юнцу. Тот пытался выглядеть суровым, но его выдавала предательская дрожь в руках.

—А ты, сынок? – голос Йозефа стал почти отцовским. – Тебе сколько? Восемнадцать? Девятнадцать? Хочешь домой, к маме? Скажи мне, куда ушли твои товарищи, и я лично отправлю тебя в лагерь для военнопленных. Ты выживешь. Увидишь мать.

Глаза юнца метнулись в сторону старшего командира, ища поддержки. Тот, всё ещё согнувшись от боли, мрачно кивнул, будто говоря: «Молчи».

– Я… я ничего не знаю. – пробормотал парень.

Йозеф вздохнул с преувеличенной скорбью.

—Жаль. Очень жаль.

Он сделал шаг назад и обвел взглядом всех полицаев.

—Видите? Они не ценят наше милосердие. Животные загнанные в угол будут просить у волка пощады, эти даже не будут молить об жизни. Они предпочитают смерть. Что ж… мы исполним их желание.

– Потому-что врагу нельзя сдаваться, лучше сдохнуть, чем сдать свою советскую землю!

Чуть ли не в полный и уверенный голос, сказал юнец сказал перед Йозефом Вайнером. Тот лишь усмехнулся с мыслью «животные».

Он повернулся к Алану и латышу.

—Раздевайте их. До нижнего белья.

Приказ был выполнен быстро, с грубым усердием. Лохмотья полетели на землю. Семь бледных, исхудавших тел замерли на прохладном лесном воздухе. Йозеф снова прошёлся перед шеренгой, теперь его взгляд был взглядом хирурга, выискивающего слабое место.

Он остановился перед коренастым парнем с перебинтованной ногой. Тот стоял, тяжело дыша, его лицо покрылось испариной от боли.

—Ты сильный, – констатировал Йозеф. – Выносливый. Такие долго не ломаются. Это ценно.

Потом его взгляд упал на самого молодого. Тот, пытаясь скрыть наготу, инстинктивно прикрывался руками.

—А ты… ты боишься. Это тоже хорошо. Страх – отличный катализатор.

Йозеф отошёл в центр поляны. Его план созрел.

—Вам предлагался выбор. Вы его сделали, – его голос зазвучал громко, риторически, будто он обращался к невидимой аудитории. – Вы выбрали смерть. Но смерть бывает разной. Быстрая, как выстрел в затылок… и медленная, как разложение. Я дам вам шанс ещё раз. Не на жизнь. На способ смерти.

Он указал на молодого красноармейца и на коренастого с больной ногой.

—Этого – и этого. Отвести в сторону.

Его слуги бросились выполнять приказ, оттащив двух указанных пленных к опушке.

Йозеф подошёл к остальным пятерым. Его глаза блестели.

—Ваши товарищи получат шанс. Небольшой, призрачный, но шанс. А вы… вы станете уроком. Уроком в анатомии человеческого тела и его пределов.

Он повернулся к Алану.

—Алан, вёдра в повозке. Принеси.

Татарин без слов исполнил приказ, принеся два жестяных ведра и положив их к ногам Йозефа.

—Теперь, – Йозеф снова обратился к полицаям, – ваша задача проста. Вы будете бить их. Не по голове. Не по животу. По рукам, по ногам, по рёбрам. Вы будете делать это до тех пор, пока эти вёдра не наполнятся. – Он сделал драматическую паузу. – Кровью. Ровно по полному ведру от каждого.

Наступила мертвая тишина. Даже полицаи, видавшие разные виды казней и пыток, замерли в оцепенении. Пленные смотрели на вёдра с немым ужасом.

– Начинайте. – скомандовал Йозеф, и его голос прозвучал как удар хлыста.

Первый удар дубинкой по спине прозвучал глухо. Потом второй, третий. Сначала полицаи работали нехотя, с опаской. Но скоро азарт охоты, пьянящее чувство вседозволенности взяли своё. Лес огласился тяжёлыми, влажными ударами, хрустом костей и сдавленными стонами. Пленные пытались сдерживаться, но боль вырывала из горловые, животные крики.

Йозеф Вайнер стоял в стороне, прислонившись к стволу старой ели, и наблюдал. Он не улыбался. Его лицо было сосредоточенным, почти научным. Он следил за процессом, как режиссёр следит за репетицией. Время от времени он делал замечания:

—Сильнее по колену! Сустав не должен выйти из ноги!

—Не бей по ключице, ты её сломаешь, а нам нужно, чтобы они оставались в сознании.

—Этот слишком громко кричит. Ударь по челюсти, но аккуратнее.

Алан Чувиш стоял рядом, его лицо оставалось непроницаемой маской. Но Йозеф заметил, как тот чуть отвернулся, когда один из пленных, тот самый седой командир, потеряв сознание от боли, обмяк и повис на руках державших его полицаев.

Кровь, алая и пенистая, брызгала на зелёную траву, на сапоги палачей, на стволы деревьев. Она медленно, слишком медленно, собиралась на дне жестяных вёдер. Воздух наполнился её медным, сладковатым запахом, смешанным с запахом мочи и испражнений.

Йозеф закрыл глаза на мгновение. И вместо окровавленных тел красноармейцев он увидел Сару. Её огромные, полные ужаса глаза. Он представил, как будет рассказывать ей об этой сцене. Подробно, смакуя каждую деталь. Как будет объяснять, что её судьба полностью в его руках, и что её ждёт нечто гораздо более изощрённое, чем простое избиение. Мысль об этом наполняла его тёплой, живительной силой.

Прошёл час. Может, больше. Крики сменились хрипами, потом – редкими, прерывистыми стонами. Двое из пяти уже не подавали признаков жизни, их тела представляли собой кровавое месиво. Вёдра были заполнены лишь наполовину.

Йозеф с отвращением махнул рукой.

—Достаточно. Кончайте их.

Череда выстрелов, сухих и коротких, положила конец мучениям. Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Йозеф подошёл к двум оставшимся пленным – юнцу и коренастому. Они смотрели на происшедшее с таким ужасом, что, казалось, их разум был на грани.

—Вы видели? – тихо спросил Йозеф. – Это – реальность. Не пропаганда, не героические сказки. Это – плоть и кровь. Ваша плоть и кровь.

Он указал на юнца.

—Ты побежишь. В ту сторону, – он махнул рукой вглубь леса. – У тебя есть фору в десять минут. Потом за тобой пошлют собак. Если добежишь до своих – твоё счастье.

Потом он посмотрел на коренастого с перебинтованной ногой.

—А ты… ты пойдёшь в другую сторону. Пешком. Со своей ногой. На тебя тоже будут охотиться. Это твой шанс. Ваш билет, как тот, что я дал еврейской девочке. – Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. – Докажите, что ваша жизнь чего-то стоит.

Перед кем как их отпустить, Йозеф пролил «случайно» ведро с кровью на их ноги.

Их развязали и толкнули в указанные стороны. Юнец, ошеломлённый, на секунду замер, потом рванул с места, бешено путая ноги, скрываясь в чащобе. Коренастый, хромая и ковыляя, медленно поплёкся в противоположном направлении.

Йозеф выждал ровно десять минут, достав карманные часы. Потом кивнул Алану и латышу.

—Латыш, за молодым. Живым или мёртвым, не важно. Главное – чтобы не ушёл. Алан, со мной. Проследим за вторым. След каждый из них уже оставил.

Они сели на лошадей. Йозеф выбрал направление, куда ушёл раненый. Они ехали не спеша, держа дистанцию. Йозефу не нужна была добыча. Ему нужен был процесс. Наблюдение за тем, как надежда медленно умирает в человеке, оставленном один на один с болью, страхом и неизбежностью.

Он думал о Саре. О том, как будет смотреть в её глаза сегодня вечером. О том, как будет рассказывать ей эту историю. Он чувствовал себя богом, раздающим шансы, которые на самом деле были лишь другой формой проклятия.

Лес поглощал их. Где-то впереди, спотыкаясь о корни и рыдая от бессилия, брел его новый подопытный кролик. А где-то там, в деревне, в тёмном сарае, ждала его главная награда.

Легкая дымка вечера начинала стелиться над лесом, окрашивая сосны в сизые, печальные тона. Запах хвои окончательно перебил сладковато-медный дух крови, оставшийся позади, на поляне. Йозеф Вайнер и Алан Чувиш двигались шагом, выслеживая свою дичь по алым, уже потемневшим пятнам на мху и примятой траве. Раненый красноармеец – тот самый коренастый, с перебинтованной ногой – оставлял немудрёный след: кровавый мазок, обломанная ветка, углубление от палки, на которую он опирался. Он упорно, с тупой отчаянностью зверя, уползал от своей судьбы, не понимая, что она уже дышала ему в затылок.

Йозеф ехал, наслаждаясь тишиной и предвкушением. Это был финальный акт небольшой, но изящной постановки. Он заметил Алана, который то и дело бросал взгляды на след, а потом отводил глаза. В его каменном, обычно бесстрастном лице что-то едва заметно дрогнуло. Йозефу стало любопытно.

– Что, Алан? Жалеешь волка, загнанного в капкан? – спросил он беззлобно, как бы констатируя факт.

Татарин молчал пару секунд, прежде чем ответить:

—Он солдат. Сражался. Не предал своих. Это… достойно.

Йозеф чуть не фыркнул. «Достойно». Какое трогательное, животное понимание чести. Унтерменш оценивал поступки другого унтерменша.

– Достойно умереть? – уточнил он. – Ну что ж. Поможем ему обрести это достоинство.

Впереди, за кустом черëмухи, послышался сдавленный стон. Они спешились, бесшумно подошли. Красноармеец лежал на боку, прижавшись спиной к старому, дуплистому пню. Его лицо было землистым, глаза запали и смотрели куда-то внутрь себя, в пустоту, куда уже не доходила боль. Перебинтованная нога была страшного, сине-багрового цвета и неестественно вывернута. Он был почти в забытьи, но инстинкт заставил его вздрогнуть, когда тени двух людей упали на него.

Йозеф наблюдал за этим несколько секунд. Потом кивнул Алану.

—Заканчивай. Иди и застрели его.

Алан взял карабин, но не сразу поднял его. Он подошёл ближе и, глядя прямо в помутневшие глаза красноармейца, сказал на ломаном, но понятном русском:

—Встань. Умри на ногах. Как солдат.

В его голосе не было ни жалости, ни злобы. Была лишь странная, почти ритуальная строгость. Он, солдат из покорённого народа, служивший тем, кого, возможно, ненавидел, в этот миг пытался вернуть какую-то тень порядка в хаос жестокости. Дать не своему врагу последнюю, пусть и жалкую, возможность сохранить лицо.

Красноармеец, казалось, не понял слов, но понял интонацию. Сверхъестественным усилием воли, хрипя и скрежеща зубами, он упёрся руками в землю и начал подниматься. Это было невероятно, мучительно. Он поднялся на одну, здоровую ногу, держась за ствол дерева, его тело тряслось от напряжения. Он выпрямил спину и посмотрел на Алана. В его взгляде не было благодарности. Было лишь пустое, ледяное принятие.

Йозеф смотрел на эту сцену, и внутри него вскипела ярость, острая и сладкая. Это был вызов. Вызов его власти, его пониманию мира. Алан, этот молчаливый татар, осмелился внести в чистый акт уничтожения низшей расы какой-то свой, жалкий кодекс. Он пытался сделать из скота – человека. Это было невыносимо.

– Как трогательно. – прошипел Йозеф, и его голос прозвучал как удар бича. – Вы устраиваете дуэль? Или похороны со всеми почестями?

Алан обернулся к нему, и в его глазах Йозеф на мгновение увидел не древнюю ненависть от «восточных варваров», не покорность его приказу. Но это было лишь мгновение.

– Он стоит. – просто сказал Алан.

– И прекрасно, – улыбнулся Йозеф. И быстрым, отточенным движением выхватил свой «вальтер» Р38.

Раздались два резких, почти слившихся в один хлопка. Пули вошли красноармейцу в спину, чуть левее лопатки. Он не крикнул. Лишь ахнул, будто от неожиданного толчка, и медленно, как подкошенное дерево, рухнул лицом в мох. Его тело дёрнулось раз, другой и затихло.

Йозеф медленно, с наслаждением убрал пистолет в кобуру. Он подошёл к Алану, который всё ещё стоял, сжимая в руках карабин, и смотрел на тело.

– Видишь, Алан? – заговорил Йозеф, и в его голосе звенела ледяная насмешка. – Ты хотел дать ему достоинство. А я показал ему его истинное место. Он – скот. Его можно забить в любой момент, с любого ракурса. Не в честном бою, а как паразита. Твоя сентиментальность смешна. Она – слабость. И слабость опасная. Здесь, на Востоке, любая слабость смертельна. Запомни это.

Алан молчал. Он лишь опустил голову, смотря на свои сапоги. Но его скулы напряглись, а пальцы так сильно сжали ложу карабина, что костяшки побелели. Это молчание было красноречивее любых слов. Оно было наполнено сдержанной яростью, которую Йозеф почувствовал кожей и которая доставила ему очередную порцию удовольствия. Сломить волю сильного – всегда приятнее, чем мучить слабого.

– Идём, – бросил Йозеф, разворачиваясь к лошадям. – Здесь больше нечего делать.

Возвращение в поместье было стремительным. Сумерки окончательно победили день, натянув над Корюковском тяжёлое, свинцовое одеяло. В окнах домов, где жили офицеры, уже мигал жёлтый, уютный свет керосиновых ламп – жалкие островки иллюзорного покоя в море тьмы.

Йозеф, не задерживаясь, направился к дому Константина Харля. Войдя в прихожую, он сбросил с себя запах леса, пороха и смерти, как сбрасывают мокрый плащ. В кабинете пахло дорогим табаком, кожей и властью. Константин Харль сидел за массивным столом, изучая какие-то карты. Он был без кителя, в расстёгнутой рубашке. Его лицо, обычно выражавшее циничную веселость, сейчас было усталым и сосредоточенным.

– Ну? – не глядя на сына, бросил он.

– Задание выполнено, штандартенфюрер, – отрапортовал Йозеф, встав по стойке «смирно». Затем сделав нацистский салют и сказав «Хайль Гитлер». – Семь красноармейцев ликвидированы. Никакой информации о партизанах получить не удалось. Они предпочли смерть.

Харль наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было ни одобрения, ни порицания. Был лишь холодный, деловой интерес.

—Как ликвидированы?

– Пятеро – после процедуры допроса. – Йозеф позволил себе тонкую, почти невидимую улыбку. – Двое получили шанс. Один не смог им воспользоваться. Второго настигли собаки. Всё чисто.

Константин кивнул, удовлетворённо хмыкнув.

—Хорошо. По крайней мере, повеселились. Этот сброд в лесу должен понять, что брать в плен наших солдат – себе дороже.

Он отложил карту в сторону.

—Вечером я еду с группенфюрером. Будем решать судьбу семей, чьи мужья и сыновья ушли к партизанам. Дело неприятное, но необходимое. Нагоняй из Берлина за «мягкотелость» получать не хочется. Ты и твой татарин на сегодня свободны. Можешь заняться… своими делами.

В последней фразе прозвучал знакомый, товарищески-циничный подтекст. Константин знал о его «увлечениях». И одобрял их, видя в них полезную для рейха черту – беспощадность.

– Ясно, штандартенфюрер. Благодарю, – кивнул Йозеф и, отдав нацистский салют, вышел.

Свобода. У него было несколько часов до возвращения отца. Несколько часов абсолютной власти в его личном царстве. Мысль об этом заставила кровь бежать быстрее.

Он не пошёл сразу в сарай. Вместо этого он вновь вскочил на Агата и медленно поехал по вечерней деревне. Ему хотелось проехаться, остыть, насладиться контрастом между своим положением и жизнью тех, кто его окружал. Это был его личный ритуал, подтверждение его избранности.