Фото на память

– Песню! Запевай!

И измученные люди, под ударами своих же, запели…

– Слава господу на небе и Гитлеру на земле,

А нам, русским гражданам, солдатам и казакам, да на могучей Руси.

Гитлера все братья славяне восславят, и мы лидера для русского народа изберём,

Лидера изберут, жизнь нашу поведут к победе над красными упырями.

Вспомним близкого, родного, генерала мы нашего Краснова,

Вспомним все его наказы, чтобы с вольным немецкими народом дружить.

И с немецким чтоб народом вместе славу добывать, через наши штыки и землю

Русские солдаты вместе с казаками храбро будут драться, беспощадно врагов убивать Гитлера,

От насильников советских, коммунистов палачей, мы будем казнить на глазах их детей

Мы третий Рим вернём, очистим от заразы красной и на века освободим Русь от демократии и идей Ленинизма.

Нам поможет Адольф Гитлер и немецкий весь народ вернуть наше величие.

Мы же Гитлера восславим и за ним-везде пойдём и отдадим кровь своих детей на землях его врагов

Мы за то его восславим, что он Русь матушку освободил и спас братьев славян от красной чумы

Что он Русь освободил мы скажем спасибо, убил красную чуму и за это скажем ему огромное спасибо.

На Руси порядок будет, будет Божья благодать.

А за всё, славяне, за это должны немцам помогать,

Помогать должны им хорошо, всех врагов их уничтожать,

Славься наш великий и могучий немецкий народ, приведи нас к нашей общей победе

Всех врагов уничтожать, славу с немцами стяжать.

Славься наш отцовский немецкий народ, приведи нас к нашей общей победе

Пел измученный и бедный советский народ, который находился под временным нацистским игом. Некоторые граждане стояли и пытались не плакать от горя, которое должно было произойти уже совсем скоро, но удары прикладов возвращали человека из горя, зная, что в следующий раз не будет уже удара прикладом, а штыком в спину.

Когда же машина остановилась, дверь открыл подбежавший унтерштурмфюрер СС Пётр Шилкин, который всегда вёл себя, как проститутка перед богатым и старым человеком. Вильгельм Рейнхард вылезая из машины начал осматривать обстановку и увидел своих старых друзей по службе Юнкера СС Алана Чувиша(татар) и Унтершарфюрера CC Яниса Цирулиса(Латыш), которые встречали его на крыльце дома Константина Харля.

Обратил внимание генерал на Йозефа Вайнера, который фотографировал измученных гражданок на свою маленькую камеру, фото он делал для памяти, как он говорил, хотя Вильгельм Рейнхард считал, что он фотографирует ради того чтоб потом смотреть полученные фото и получать от них огромное удовольствие трогая свою…

Если бы Йозеф Вайнер не был солдатом, он мог бы стать примером для всех немейских мужчин, как правильный и чистый арийский мужчина.

Он был высокого роста(183),волосы были светлыми, но из-за его шляпы их было не видно, череп и руки были нормальных пропорций и полностью отсутствовала растительность на лице. Ещё он был умным и интеллигентным, знал же он несколько языков русский, немецкий, польский, белорусский и чешский. Но мало кто знал, что он настоящий зверь, палач и убийца под офицерской маской.

Он получал удовольствие от долгих убийств при свидетелях, особенно если они младшие родственники человека, как правило он не убивал младших членов семьи. Он любил мольбы и слëзы детей, которые лишались родителей.

Всё уходило в его детство.

Йозеф мало кого любил, особенно он не любил своего биологического отца Константина Харля, который бросил его мать до его рождения, но без отца он не остался. Воспитал его еврей по имени Карл Вайнер, который стал ему отцом на какое то время. Когда ему было семь лет его мама, как наивная дура начала встречаться снова с Харлям, который обещал ей, что бросит свою жену и свою принцессу дочь. Приходил иногда к ним домой и развлекался с ней как с шлюхой, которая не сдерживала свои крики, даже когда муж и сын были дома. Часто маленький Йозеф видел эту картину и проклинал весь мир в этом, как все взрослые знали про это и смеялись над ним, хотя лучше сказать смеялись над тем, что он сын дуры и по совместительству шлюхи и он сам бастард. Из за злости и несправедливости он дразнил соседскую девочку ровесницу(мог дёрнуть или замарать), выливая на неё весь свой гнев, но он быстро перерос в дружбу с ней, как она приняла его каким он был и была слишком невинна. Как правило он мог её дёрнуть за косички и иногда он ей дарил цветы и мог поддержать за ручку. Она же свою очередь с ним просто играла, для неё это была такая странная игра с хорошим мальчиком. Девочка росла серой мышкой для всех из-за очень хороших родителей, к тому же её приёмные родители твердили, что не какой парень не захочет её взять в жёны, как она была сиротой.

Став постарше Йозеф часто оставался с мамой наедине и пытался при ней вести себя, как свой биологический отец, но за это он получал от неё выговор. Иногда он крал еë деньги, и когда Константин Харль узнал об этом, он взял Йозефа к себе домой на пару дней. Именно тогда умер относительно хороший мальчик. Через три года после этих событий он прочитал книгу Адольфа Гитлера Моя Борьба и начал верить в великую арийскую расу, позже он был на речах Геббельса в Берлине, а позже вступил в Гитлерюгенд, где нашёл таких же ублюдков, как он. Если до десяти лет он был застенчивым, слабым и ненавидел мир, то Гитлерюгенд сделало его в общительного, сильным и жестоким человеком, который полностью понимал по какому пути он идёт. Среди юных друзей нацистов он имел авторитет, как иногда он самолично охотился на еврейских мальчишек, указывая на их место, ну ещё молодой Йозеф Вайнер любил врать, поэтому все эти истории были одной сказкой для юных нацистов, как Йозеф всегда боялся получить сдачу .

В 1938 году Константин Харль взял Йозефа собой в командировку в Вену, чтоб показать, как надо веселиться и исправлять этот мир нацистскими методами. Тогда же Йозеф Вайнер сжёг еврейский магазинчик, избил пару евреев палкой и пырнул ножиком одного пожилого еврея. Именно тогда он понял, что такое власть. После хрустальный ночи, он больше поверил в свою высшую природу и в силу количества. В этом же году он женился на той самой девочки, которая стала ему верной женой и матерью его двух сыновей близнецов, он любил её, поэтому не мог навредить ей, а он так хотел, что-нибудь такое сделать с девушкой. Невинной и молодой.

В 1939 году началась вторая мировая война, где он присоединился как доброволец к танковой дивизии генерала полковника Гудериана и пробыл так в дивизии до 1940 года, пока он не перевёлся в танковую дивизию СС Мёртвая Голова, где он показал себя хорошим карателем. В 1941 году была создана СС дивизия Рига в которой находился Константин Харль его биологический отец, к вашему удивлению отец Йозефа не помогал ему, место этого ему помог Вильгельм Рейнхард который помог по карьерной лестнице(на тот момент он был оберфюрером СС).

Вильгельм Рейнхард был для нашего Йозефа как наставник в убийствах, пытках и помощником в карьерной лестнице. К огромному счастью наш Группенфюрер СС не мог иметь детей, да из-за своих увлечений популярности у девушек не имел.

Подходя к дому стало много, что понятно, только по одному его виду.

Дом был построен ещё при Российской Империи, это было хорошо видно из-за старых стен, которые уже года так два не ремонтировался. Войдя дом стало сразу понятно, что тут живёт русская женщина с немецким офицером.

Пока русская красавица жена вытаскивала домашний и горячий хлеб из русской, старой печи. Ко всему она уже приготовила всё на столе, а это были: запечённый кролик с картошкой, сосиски, варёные яйца, яблочный пирог и картофельным пюре. Немецкий офицер же готовил для, своих друзей бокалы для вина столетней давности.

– Приветствую тебя мой старый и дорогой друг. Это я твой дорогой товарищ Константин. – ненадолго Константин Харль остановился с бутылкой хорошего российского вина и замолчал, но осознав всё посмеялся и продолжил говорить с улыбкой. – извини, что так заговорил, просто во время того, как я тебе пишу письмо я всё проговариваю, по привычке это случилось. Как видишь за это время я нашёл себе русскую красавицу по имени Ангелину Кузнецову. На твой вопрос сразу отвечу, она знает немецкий, но не знает военного языка, так что знай этот факт.

В доме пахло свежим хлебом, дорогим табаком и подвальной сыростью. На столе, застеленной вышитой скатертью, явно доставшейся от прежних хозяев, стояла парадная посуда – странный симбиоз немецкого порядка и чужого, награбленного уюта

Все молча расселись по большому и длинном столу, а это были Вильгельм Рейнхард, Константин Харль, Йозеф Вайнер, Пётр Шилкин, Янис Цирулиса, Алан Чуваш и Ангелина Кузнецова(не официальная жена Константина Харля).

– Константин, попроси свою спутницу принести мне парного молока. Завтрашний день требует ясности ума, а не винного угара. Сегодня я буду трезвым судьёй. … завтра посмотрю, может быть стану русским!– сказал Вильгельм Рейнхард.

– Прошу тебя любовь моя подои корову, только налей нам сначала всем вина и в том числе моему дорогому другу, от одного бокала нечего не будет, я же верно говорю Вильгельм? – сказал Константин передав бутылку вина Ангелине.

Сделав своё «женское» дело Ангелина Кузнецова ушла работать, пока немецкие начали вести разговор.

– Штандартенфюрер Константин у меня к вам очень важный вопрос, мы имеем право забрать всё, что увидим у них? Ну они же все равно скоро погибнут. – спросил Янис.

– Если сможешь забрать забери, хоть всё с их дома, главное трупы сожги вместе с домами и проверьте чтобы никто не выжил, что они были все мертвы. – ответил Константин и добавил в конце. – Янис к тебе задание найди какого-нибудь утермена, который может водить машину и пусть включит на машине музыку и ездит по всей деревне.

– Хорошо сэр. – сказал Янис уплетая, как собака сосиски с картофелем, не доев прошлую еду он хотел перейти на глазурью картофельное пюре. При этом, он хотел использовать свои руки, как ложки и вилки одновременно. Янис уже потянул руки в её стону, но его остановил Константин Харль схватив его руку и потянув её к себе. Взяв указательный палец Яниса, Константин начал загибать его, Янис же начал мычать от боли. Тут Константин заговорил с Янисом на повышенных тонах. – иди и работай сейчас, это приказ человека старшего по званию тебя. Ты мало того, что не выполняешь приказ сразу, ты ещё ешь как животное. Будь моя воля я оставил бы тебя среди убийц и насильников, чтоб они бы убили своего брата латыша, который сел из-за приставание к детям.

Ненадолго все за столом замерли в движениях и как будто на миг перестали дышать, чтоб послушать короткий, но гневный выговор от Константина Харля в сторону Яниса. Только Йозеф продолжал есть и пить не забывая о правилах приличия, как будто для него это была привычная картина. Дослушав выговор в свой адрес Янис быстро доел свою еду и выпил залпом бокал вина и чтоб не слушать дальше в свой адрес высказывание, встал со стула прихватил свою фуражку пошёл выполнять свой приказ. Подходя к двери Янис обернулся головой и боковым зрением посмотрел на Константина Харля, который продолжил есть и пить и попутно с этим разговаривать с другими ,, своими» друзьями.

– Ты мне раньше говорил, что надо быть мягче с людьми, которые могут тебя прикончить в спину и во сне, особенно если они все бывшие уголовники. – упрекнул Вильгельм Константина.

– Люди меняются, таких как он очень много, к примеру Алан единственный, кто не сбежал со своего батальона. Ему можно доверять и он сам верный, хотя он не жестокий, а вот Янис сам по себе гнида, даже среди убийц он тварь опущенная. – ответил Константин.

– Господин группенфюрер, может вам, что-нибудь подать? – спросил Пётр.

– Замолчи Пётр. Знаешь Константин желание пить и есть пропало как-то. – ответил холодно Вильгельм Рейнхард.

За столом пропала та дружественная и офицерская обстановка, пока один высший офицер продолжал пить вино и есть, то другой смотрел в окошко с испорченным настроениям. Все другие же младшие офицеры молчали, чтоб не привлекать к себе внимание, а то ещё заставят работать. Так прошла одна минута тишины, затем ещё пять минут почти полностью мёртвой тишины. Тишину закончил полицай, который, только, что пришёл со своего любимого занятия (разгона людей по домам, как скот).

– Штандартенфюрер Константин Харль пришёл доложить, что был найден бывший красноармеец, который сбежал с Смоленского котла. Что прикажете с ним делать?

– Как и со всеми, отвести и расстрелять.

Полицай уже собирался уйти, но его остановил Алан.

– Могу ли я пойти и исполнить казнь жида-большевика? – спросил Алан Константина.

– Естественно, но как его зовут? – спросил Константин полицаи.

– Павел Пожарский. – ответил полицай.

– Значит Пожарский. – сказал на русском Константин Харль и начав говорить с Аланом, но уже на немецком. – этот человек, один из тех кто смог оставить свои богатства в Минске и спрятать его там. Приведите его ко мне.

Дверь распахнулась, и в комнату втолкнули человека. Он не упал, лишь тяжело переступил порог, выпрямив спину. Рваная гимнастёрка висела на нём мешком, лицо было избито, но взгляд, уставший и полный ненависти, медленно скользнул по лицам собравшихся офицеров, будто запоминая каждого.

Константин Харль отхлебнул вина, с наслаждением растягивая процесс, и лишь потом медленно поднял на пленного взгляд.

–Павел Пожарский… – произнес он на ломаном, но понятном русском. – Бывший красноармеец. Комиссар. Беглец. Храбрец. Или дурак. Скажи мне, почему мы должны тратить на тебя время, когда вокруг столько работы?

Павел молчал, с ненавистью глядя на офицера.

– Я задаю вопрос, русский, – голос Харля стал тише и опаснее. – Ты знаешь, что происходит с теми, кто не отвечает на мои вопросы? Их отправляют туда, откуда не возвращаются. Но тебе я даю шанс. Говорят, ты кое-что спрятал. Не деньги, не украшения… что-то более ценное. Для тебя. Где твой тайник в Минске?

Пожарский плюнул окровавленной слюной на чистый пол. Йозеф Вайнер, сидевший рядом, с усмешкой наблюдал за этим.

– Нехорошо, – покачал головой Харль. – Очень некультурно. Йозеф, просвети нашего гостя.

Вайнер встал, его движения были плавными и точными. Он подошел к Павлу и, не меняя выражения лица, нанес ему короткий, но сильный удар кулаком в солнечное сплетение. Пожарский с стоном сложился пополам, едва не падая.

– Теперь твой язык развязался? – спросил Харль, как будто спрашивал о погоде. – Что ты спрятал? Документы? Карты? Радиопередатчик?

– Иди… к черту, – выдохнул Павел, с трудом выпрямляясь.

Вайнер вздохнул. И, схватив Павла за волосы, резко дернул его голову назад. Второй рукой он достал из ножен на поясе армейский штык и приставил острие к горлу пленного.

–Он испортит пол, штандартенфюрер, – совершенно спокойно заметил Йозеф. – Разрешите продолжить на улице? Или в сарае?

–Не стоит. Мне не хочется отрываться от стола. Павел, посмотри на этих людей. – Он обвел рукой сидящих за столом. – Все они – мастера своего дела. Они могут сделать так, что твоя смерть покажется тебе милостью по сравнению с тем, что будет до нее. Скажи, что спрятал, и я прикажу расстрелять тебя быстро и чисто. Солдат – солдату.

В глазах Павла мелькнула тень сомнения. Боль и страх делали свое дело.

–Икону… – прошептал он. – Старинную… семейную… Зарыл в саду, на улице Островского… Возле самого забора.

– Двенадцать… – выдавил Павел, понимая всю бессмысленность своего признания.

Харль не засмеялся. Он откинулся на спинку стула, и на его лице появилось выражение неподдельного, почти философского изумления.

– Икону? – переспросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная насмешка. – Ты, солдат, прошедший ад окружения, рисковал жизнью, скрывался… ради куска дерева? Как трогательно. Как у вас это по-русски бесполезно. Номер дома?

Он кивнув посмотрел на Алана Чуваша .

–Ну что ж. Обещание надо исполнять. Алан, отведи его и приведи приказ в исполнение. Быстро. Как солдата.

Алан молча встал, взял Павла под локоть и повел к выходу. Пленный, пошатываясь, брел, не глядя по сторонам. Казалось, в нем не осталось ни сил, ни эмоций.

Когда дверь за ними закрылась, в комнате снова воцарилась тишина. Вильгельм Рейнхард, до этого молча наблюдавший за сценой, налил себе молока. Его лицо было каменным.

Для него это был старый, извращённый ритуал. Ещё в Польше, в тридцать девятом, он попробовал парное молоко в первой сожжённой им деревне. Поразительный контраст: напиток, символизирующий жизнь, невинность, материнство – и пепелище вокруг. С тех пор он пил его накануне больших «акций». Это была его шутка, насмешка над всем миром, над самой природой. Он чувствовал себя богом, попивающим нектар на развалинах созданного им же ада.

Рейнхард медленно повернул голову и взглянул в окно, за которым уже сгущались сумерки.

– Да. – тихо произнес группенфюрер. – Выпью.

Он отодвинул от себя почти полный стакан молока – белого, чистого, нетронутого. Ритуал был окончен. Он больше не нуждался в лицемерной «чистоте» судьи. Завтра он будет не судьёй, а действующим лицом, актёром и режиссёром в одном лице. И для этого нужно иное, древнее, дионисийское опьянение.

– Завтра… мы повеселимся всерьез. – сказал Вильгельм Рейнхард.

– Жалко. – нарушил тишину Йозеф Вайнер, убирая штык. – Надеялся, он продержится дольше. Можно было бы… развлечься.

Через несколько минут снаружи прозвучал одинокий, четкий выстрел. Звук был сухим и окончательным. Никто за столом даже не вздрогнул.

Алан Чуваш вернулся, так же молча сел на свое место и продолжил есть, как будто только что вышел проветриться.

– Дело сделано, – констатировал Константин Харль. – Теперь, Вильгельм, может, все-таки выпьешь? За успешное начало операции? Завтра предстоит большой день.

Рейнхард медленно повернул голову и взглянул в окно, за которым уже сгущались сумерки. Где-то там, в темноте, лежало тело Павла Пожарского, убитого из-за иконы, которую он так и не смог спасти.

– Да, – тихо произнес группенфюрер. – Выпью. Завтра… мы повеселимся всерьез.

Вторая глава.

Рассвет над Корюковском был не розовым и не золотым. Он был цвета пепла. Серая, тяжелая мгла стелилась над пепелищами, смешиваясь с дымом от ещё тлевших бревен. Воздух густо пах гарью, смертью и влажной землей. Для Йозефа Вайнера этот запах был ароматом власти. Ароматом утра, когда мир окончательно склонился перед его волей.

Он стоял у коновязи, втирая в ладони дорожную пыль, смешанную с конской смазкой. Его верный вороной жеребец, Агат, беспокойно переступал копытами, чуя нервозность, исходившую от хозяина. Рядом уже сидели в седлах двое: Алан Чувиш, чье каменное лицо не выражало ровным счетом ничего, и молодой унтершарфюрер-латыш, чье имя Йозеф даже не потрудился запомнить. Мальчишка, пахнущий потом и страхом.

Дверь в дом Харля скрипнула. Вышел не Константин, а его тень – щуплый фельдфебель с крысиными глазками.

—Герр унтершарфюрер, – просипел он, – штандартенфюрер приказал передать: товар на складе. Семь штук. Живые, но потрёпаные. Ждут вашего осмотра.

Йозеф кивнул, не удостоив фельдфебеля взглядом. «Товар». Он любил этот термин. Он обезличивал, превращал живых людей с их страхами и надеждами в объекты, в проблему логистики. Унижение начиналось с языка.

– Осмотр? – мысленно усмехнулся Йозеф. – Нет. Я приеду на представление.

Он ловко вскинул ногу в стремя и осел в седле. Кожа затрещала, принимая его вес. Небольшой взмах рукой – и тройка всадников рысью выдвинулась из поместья, оставляя за собой облака едкой пыли.

Они ехали по главной, вернее, по тому, что от неё осталось. Улица была похожа на вскрытую могилу. По обеим сторонам, под дулами винтовок, копошились «местные» – существа, сведенные до уровня рабочего скота. Глаза опущены, спины согнуты. Они разбирали завалы, таскали на носилках почерневшие от гари бревна. Один старик, не рассчитав сил, упал на колени, роняя ношу. Солдат СС, то ли немец, то ли латыш, с размаху ударил его прикладом по спине. Сухой, деревянный стук. Старик замер, не в силах издать звук.

Йозеф наблюдал за этим с прохладным интересом, как натуралист наблюдает за поведением муравьев. Его взгляд скользил по лицам, выискивая хоть искру сопротивления. Но находил лишь пустоту и животный страх. Это было… скучно. Рутина.

Внезапно его внимание привлекла оживленная возня у одного из полуразрушенных домов. Неподалеку от колодца двое эсэсовцев волокли за волосы крупного, могучего мужика в разорванной рубахе. Лицо его было залито кровью, но он отчаянно упирался, рыча что-то по-белорусски. Рядом, прижимая к ногам крошечную девочку, стояла худая, как щепка, женщина. Её лицо было искажено беззвучным криком.

– Швайн! – кричал один из солдат. – Укрывал еврейский мусор! На чердаке!

Йозеф пришпорил Агата и подъехал ближе. Сцена обрела детали. Мужик, судя по всему, местный кузнец. Силач. Женщина – его жена. А на крыльце, прижав к груди какую-то тряпичную куклу, стояла девочка. Лет пятнадцати. Глаза, неправдоподобно огромные на исхудавшем лице, смотрели на происходящее с таким ужасом, что в них, казалось, не осталось места для чего-либо иного.

И тут Йозеф её разглядел.

Она не была красивой в общепринятом смысле. Изможденная, грязная. Но в её чертах, в изящном изгибе шеи, в тонких запястьях, была какая-то породистость, доставшаяся, должно быть, от далеких образованных предков. Пятнадцатилетняя еврейка. Низшая раса. Отброс, подлежащий уничтожению.

Но что-то щелкнуло внутри Йозефа. Не просто животное влечение, не привычное желание причинить боль. Это было сложнее, глубже. Острая, пронзительная жалость? Нет, не жалость. Скорее… чувство собственника. Увидев редкую, изумительную бабочку, которую хочется не выпустить, приколоть к бархату и любоваться ею, пока она не истлеет.

Он представил, как эти огромные глаза будут смотреть на него не с ужасом, а с мольбой. Как тонкое тело будет содрогаться не от побоев, а от его прикосновений. Как он будет ломать её, не физически – её сломает легко, – а морально, по крупице уничтожая в ней всё, что делает её человеком. Он представил всю ночь, растянутую в бесконечную пытку надеждой и отчаянием. Это будет его личный, интимный театр жестокости.

– Оставьте их, – голос Йозефа прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что солдаты замерли на месте. – Этого мужчину, эту женщину и детей. Не трогайте до моего возвращения. Они мои.

Солдаты, узнав его, тут же вытянулись в струнку, отпустив кузнеца. Тот грузно осел на землю, хватая ртом воздух.

Йозеф медленно спешился и подошел к девочке. Его сапоги гулко стучали по щебню. Он был джентльменом, охотником, приближающимся к своей избранной добыче. Он остановился перед ней, заслонив собой всё солнце.

Девочка не отводила взгляда. Слезы текли по ее грязным щекам беззвучно, как дождь по стеклу.

– Как тебя зовут, детя? – спросил он по-немецки, голосом, полным фальшивой нежности.

Она не понимала. Он повторил вопрос на ломаном русском.

– С… Сара, – прошептала она.

– Сара, – растянул он, как будто пробуя на вкус. – Красивое имя. У меня к тебе дело, Сара. Ты и твоя семья будете жить. Я дам вам еду, кров. Спасу от печей. Но за это ты будешь служить мне. Ты понимаешь меня?

Её глаза расширились. В них вспыхнула та самая искра, которую он искал – дикая, невероятная надежда. Она бросилась перед ним на колени, схватив его сапог и прижимаясь к нему лбом.

– Спасибо! О, спасибо, господин офицер! – её голос срывался на визгливый шепот. – Я всё сделаю! Я буду служить! У нас… у нас есть золото! Бабушкино кольцо, серьги! Всё отдам! Только не убивайте маму, папу, братика!

Йозеф Вайнер показал рукой на мужчину и женщину сидевших на земле и спросил. – Это твои родители?

– Да, они приютили меня, когда началась война.

Он смотрел на неё сверху, и внутри всё закипало от восторга. Вот он, момент абсолютной власти. Не когда жертва проклинает, а когда благодарит палача. Когда она сама отдает свою душу в обмен на призрачный шанс.

Он наклонился, с показной галантностью поднял её за подбородок. Его пальцы коснулись её кожи – холодной, липкой от слез и пота. Спустившись ниже до шеи, он почувствовал, как еë сердце вот вот выпрыгнет.