Пэрис и Релея внутренний мир

Камень в руки взял, на камень луч направил — и стал чувствовать его до каждого атома, как будто вся его твёрдость вдруг стала податливой, как глина. Он в руках у меня превращался в пластилин, мягкий, и я из него мог слепить что угодно — не руками, а намерением, как будто мысль сама по себе становилась формой. Это было не волшебство, а какое‑то возвращение к чему‑то забытому, к тому, что когда‑то было естественным, как дыхание, как первый шаг, который ты делаешь, не думая о равновесии.

Потом из‑за угла дома кошка Мурка моя выходит, рядом запрыгнула на лавочку и давай мурчать по‑кошачьи. Я на неё луч направляю, спрашиваю: «Не хочешь кушать?» Она отвечает: «Нет, не хочу». Я совсем опешил от удивления. Спрашиваю: «А ты сильно обиженная на меня, что я так много раз у тебя котят утопил?» Она отвечает: «Нет, не сильно. А вот мой сын на тебя со вчерашнего дня сильно злится за то, что ты ему усы отстриг, когда сидел и ногти себе подстригал. Нам наши усы очень нужны, мы их не для красоты носим». Покрутилась, хвостом повеляла и ушла за дом гулять. Я вообще в шоке — не от того, что она заговорила, а от того, как обыденно она это сказала, будто это самое естественное дело на свете — разговаривать с человеком, который светит изнутри, и не делать из этого ни драмы, ни чуда.

Пошёл домой, умылся — хотел ещё раз проверить, что со мной всё в порядке. Вода стекала по лицу, холодная, настоящая, и на секунду мне показалось, что с ней смывается и этот свет, но он не уходил, он просто становился тише, как пламя, которое не гаснет, а прячется за стеклом. Родственники спали уже. К телевизору подошёл — на нём сериал шёл. Луч на него направил, спрашиваю: «Меня точно сейчас не глючит?» И в этот момент главный герой, говоря с другим персонажем, вдруг будто повернулся ко мне — не буквально, а так, как бывает во сне, когда все знают, что ты здесь, и мир на секунду делает вид, что он с тобой заодно, — и отвечает: «С тобой всё в порядке. Ложись спать. У тебя сил сегодня не хватит узнать больше».

Я спать лёг. На цифровые часы луч направил, задавал вопросы часам — они вместо цифр писали мне буквы: «да» или «нет». И у меня от каждого ответа что‑нибудь мне правда из меня силы много забирало — будто каждое «да» и «нет» стоило мне капли крови, капли тепла, как если бы за каждое слово мир брал с меня небольшую плату, и я был готов её платить, потому что это была плата за знание. Я весь радостный лежу, засыпаю, думаю: меня каким‑то даром наградили, возомнил, что я каким‑то экстрасенсом стал, и от этой мысли даже улыбался в подушку. И уснул.

Утром просыпаюсь — а чудо это исчезло. Не как сон, который забывается, а как дверь, которая тихо закрылась, пока я спал, и теперь я не могу вспомнить, где была ручка, и даже не уверен, была ли она вообще. Но в теле осталось странное ощущение — будто я всё ещё немного чувствую берёзу, камень, Мурку, как эхо, которое не хочет затихать, как отзвук струны, которую тронули и отпустили, а она всё ещё вибрирует. И ещё — чувство, что внутренний мир не исчез, он просто перестал быть ярким, как солнце в пасмурный день, когда ты знаешь, что оно там, за облаками, и ждёшь, когда оно снова выглянет, и тогда ты снова сможешь греться в его свете.

Потом во мне будто поднялась тихая обида — не злая, а какая‑то усталая, как у ребёнка, которому дали яркую игрушку, а потом незаметно забрали, пока он отвернулся. Я всё прокручивал тот случай в голове: сначала меня будто даром наградили, а потом его у меня отняли. Только теперь я понимаю, что всё было совсем не так. Это сам Пэрис тогда со мной на контакт вышел и вживую показал ответ на тот самый вопрос, который я шептал, сидя на лавочке: «А есть ли продолжение? Или пробуждение — это здесь, а остальное узнаешь на том свете?» Но я тогда не понимал этого — и даже не знал, что передо мной стоит Пэрис, что это он протягивает руку сквозь тьму.

Люди не узнают своих благодетелей в лицо. Помощь приходит так тихо, из‑за угла, будто не хочет мешать, не хочет быть замеченной. Знаки подаются шёпотом: через сны, через странные совпадения, через вспышку звезды внутри. А я стоял как глухой на концерте: музыка играла, переливалась, дрожала в воздухе, а я смотрел по сторонам и искал, откуда идёт звук, и не слышал его прямо в груди. Мне давали знаки — а я искал им объяснение в книгах, в чужих учениях, в формулах, которые можно записать на бумаге, но не в том, что нельзя потрогать.

В двадцать восемь лет мы с мамой и братом переехали из села в другую страну , брат матери нас вытащил из ада — в город, где все говорили на нашем родном языке, где большинство людей были с нами одной национальности. Впервые за долгие годы я оказался там, где меня не травили и не избивали за то, что я просто русский. И только там я по-настоящему понял, сколько сил уходит на то, чтобы просто выживать среди чужих, как эта борьба вытягивает каждую каплю энергии, оставляя на самое важное лишь крохи. А когда выживать больше не нужно, эти силы вдруг освобождаются — и ты чувствуешь их как воздух, которого раньше не хватало: он есть, он вокруг, и можно наконец дышать полной грудью.

Таблетки в психдиспансере подобрали хорошие — припадки начали сходить на нет, случались теперь редко, два‑три раза в год. Подрабатывал, получал пособие по инвалидности. Жизнь стала простой, скучной, честной — без надрыва, без попыток прыгнуть выше головы. И я принимал её, как нищий принимает горсть монет: не с восторгом, а с тихим, почти стыдливым облегчением — главное, что они есть, главное, что на хлеб хватит.

Но случай со звездой впечатался в меня так же крепко, как и другие знаковые моменты: голос покойной бабушки, то состояние, когда я переставал чувствовать себя телом, пробуждение, которое поначалу казалось концом пути. Всё это складывалось в одну карту, а я всё ещё не понимал, что по ней иду, не умел читать её линии и точки, не видел, как они соединяются в маршрут.

Жизнь во внешнем мире понемногу становилась лучше. В ней появлялся смысл, в ней можно было дышать. После стольких лет эпилепсии я будто заново учился жить — заново узнавал утро, дорогу под ногами, вкус хлеба, тишину между словами в разговоре. Пэрис мне в этом сильно помогал, а я даже не знал, кто дарит мне эти маленькие чудеса, кто тихо подталкивает в нужную сторону. Он пытался донести до меня что‑то важное через сны, а я тогда ещё не умел читать этот язык. Теперь‑то я знаю: он говорил со мной постоянно. Просто я не знал слов, которыми он ко мне обращался.

Однажды вечером я лежал на диване перед сном. Во внутреннем мире звезда не погасла — я продолжал её чувствовать, знал, что она есть, только спряталась где‑то очень далеко или очень глубоко, как огонёк за множеством слоёв тьмы. И я собрался, сконцентрировался на внутреннем мире — будто решил отправиться в долгий поход вглубь себя. Шёл так упорно, тратя силы, как будто во внешнем мире прошёл километров десять по тяжёлой дороге: каждый шаг давался тяжело, каждый вдох был на вес золота. Но я шёл, потому что знал: там, в глубине, меня ждёт что‑то настоящее.

И я дошёл.

Звезда. Она была размером примерно с четверть меня самого. Я как будто летал вокруг неё, разглядывал, пытался понять, что прячется в её свете. И подумал: «То, что ты умеешь творить снаружи, я уже видел. А что у тебя внутри есть, интересно?

Только я закончил эту мысль — и тут же на моей спине, как замок на куртке, разом растянули две застёжки: одна поехала вверх, другая — вниз. И оттуда хлынул свет. Но это был не свет внешнего мира, который льётся наружу, — это был свет из непонятного мира, из того неизвестного пространства, что есть за пределами внутреннего мира. Меня начало засасывать в звезду, как в чёрную дыру, мне стало и ужасно и любопытно однтвременно. За мной тянулся весь мой внутренний мир, а за ним — весь наружнтй. Эта звезда через открывшийся портал начала выворачивать всё наизнанку: я как будто становился наружей шара, в золотисто‑белом свете, в духе. Внутри меня шара выворачивался мой внутренний мир, а внутри внутреннего мира — выворачивался внешний. Всё, что я годами считал собой, оказалось изнанкой чего‑то гораздо большего, словно я всю жизнь носил одежду наизнанку и только сейчас увидел, какой она должна быть на самом деле.

Я начал, как тонкая пелена, сползать с шара, собираться в маленький плотный шарик, сконцентрировался, отлип от шара . Дух был золотисто‑белый, лёгкий, как утренний пар над рекой. А шар оказался раз в десять больше меня. Я стал летать рядом с ним, облетел ещё несколько таких же шаров — штуки четыре. И тут Пэрис из духа тихо сказал: «Всё посмотрел? Теперь полезай обратно. На большее сил не хватит».

Мне было неописуемо легко. В этом свете не было тяжести, не было страха, не было того давления, которое всегда ощущалось во внешнем мире. Здесь всё держалось светом, а не весом. Не хотелось возвращаться туда, где всё давит, где каждый шаг требует усилий. Но меня всё равно потянуло к моему шару — не по своей воле, а как магнитом. Я к нему прилип, снова растянулся по нему, как пелена. Портал на спине начал засасывать меня обратно, всё стало выворачиваться в обратную сторону. Постепенно всё встало на свои места, портал на спине застегнулся, и я вдруг оказался в наружнем мире — так резко, что подскочил с дивана. Сердце колотилось, как после самого кошмарного сна, только без липкого ужаса, с каким‑то звенящим напряжением. Я залпом выпил стакан воды, потом выбежал курить.

Сидел, курил, втягивал дым и пытался унять дрожь. А странное чувство на спине никуда не делось: будто мой позвоночник — это замок на куртке, который тока что растёгивали. Постепенно я успокоился, вернулся в комнату, лёг и уснул.

После этого я стал бояться так глубоко заглядывать в себя. Слишком уж зыбкой и огромной становилась реальность, стоило только сделать шаг за привычную границу. Но знание того, что я повидал, осталось. Оно впечаталось в меня, как и все прошлые откровения, и теперь жило внутри, тихо напоминая о себе в самые неожиданные моменты — в случайном сне, в странном совпадении, в ощущении, будто за спиной кто‑то тихо улыбается и шепчет: «Ты помнишь? Ты был там».

Глава третья. Знакомство с Пэрисом.

После того случая прошло года два. Я уже не искал информацию про внутренний мир с прежней жадностью — скорее по инерции перебирал то, что оставалось на самых дальних полках, как человек, который долго рылся в сундуке в поисках сокровища, а теперь лишь изредка опускает туда руку, не ожидая найти ничего нового. Добрался уже до мистерий, даосизма и гностицизма. Но и там мало чего нащупал: тексты будто говорили на языке, который я слышал, узнавал отдельные слова, но не мог сложить их в понятную фразу. Про Демиурга, про общение с Богом и выход из тела, про изумрудные скрижали Гермеса Трисмигиста цепляли, звенели где‑то внутри, но звучали как формулы без ключа — красиво, весомо, будто высечены на камне, а толку от них не было. Они подходили к моему опыту, он ложились на него, как перчатка на руку. Всё тоже поверхностно о этом говорится у них. Как будто специально ни где глубже положенного, не дано людям знать.